---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 229 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/229/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 229. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/229/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 229. Part Eight · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/229/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/229/#p-N

[¶0] These doubts fretted and harassed him, growing weaker or stronger from time to time, but never leaving him. He read and thought, and the more he read and the more he thought, the further he felt from the aim he was pursuing.

> Russian: Мысли эти томили и мучали его то слабее, то сильнее, но никогда не покидали его. Он читал и думал, и чем больше он читал и думал, тем дальше чувствовал себя от преследуемой им цели.

[¶1] Of late in Moscow and in the country, since he had become convinced that he would find no solution in the materialists, he had read and re-read thoroughly Plato, Spinoza, Kant, Schelling, Hegel, and Schopenhauer, the philosophers who gave a non-materialistic explanation of life.

> Russian: В последнее время в Москве и в деревне, убедившись, что в материалистах он не найдет ответа, он перечитал и вновь прочел и Платона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауера, тех философов, которые не материалистически объясняли жизнь.

[¶2] Their ideas seemed to him fruitful when he was reading or was himself seeking arguments to refute other theories, especially those of the materialists; but as soon as he began to read or sought for himself a solution of problems, the same thing always happened. As long as he followed the fixed definition of obscure words such as _spirit, will, freedom, essence,_ purposely letting himself go into the snare of words the philosophers set for him, he seemed to comprehend something. But he had only to forget the artificial train of reasoning, and to turn from life itself to what had satisfied him while thinking in accordance with the fixed definitions, and all this artificial edifice fell to pieces at once like a house of cards, and it became clear that the edifice had been built up out of those transposed words, apart from anything in life more important than reason.

> Russian: Мысли казались ему плодотворны, когда он или читал или сам придумывал опровержения против других учений, в особенности против материалистического; но как только он читал или сам придумывал разрешение вопросов, так всегда повторялось одно и то же. Следуя данному определению неясных слов, как дух, воля, свобода, субстанция, нарочно вдаваясь в ту ловушку слов, которую ставили ему философы или он сам себе, он начинал как будто что-то понимать. Но стоило забыть искусственный ход мысли и из жизни вернуться к тому, что удовлетворяло, когда он думал, следуя данной нити, — и вдруг вся эта искусственная постройка заваливалась, как карточный дом, и ясно было, что постройка была сделана из тех же перестановленных слов, независимо от чего-то более важного в жизни, чем разум.

[¶3] At one time, reading Schopenhauer, he put in place of his _will_ the word _love_, and for a couple of days this new philosophy charmed him, till he removed a little away from it. But then, when he turned from life itself to glance at it again, it fell away too, and proved to be the same muslin garment with no warmth in it.

> Russian: Одно время, читая Шопенгауера, он подставил на место его воли — любовь, и эта новая философия дня на два, пока он не отстранился от нее, утешала его; но она точно так же завалилась, когда он потом из жизни взглянул на нее, и оказалась кисейною, негреющею одеждой.

[¶4] His brother Sergey Ivanovitch advised him to read the theological works of Homiakov. Levin read the second volume of Homiakov’s works, and in spite of the elegant, epigrammatic, argumentative style which at first repelled him, he was impressed by the doctrine of the church he found in them. He was struck at first by the idea that the apprehension of divine truths had not been vouchsafed to man, but to a corporation of men bound together by love—to the church. What delighted him was the thought how much easier it was to believe in a still existing living church, embracing all the beliefs of men, and having God at its head, and therefore holy and infallible, and from it to accept the faith in God, in the creation, the fall, the redemption, than to begin with God, a mysterious, far-away God, the creation, etc. But afterwards, on reading a Catholic writer’s history of the church, and then a Greek orthodox writer’s history of the church, and seeing that the two churches, in their very conception infallible, each deny the authority of the other, Homiakov’s doctrine of the church lost all its charm for him, and this edifice crumbled into dust like the philosophers’ edifices.

> Russian: Брат Сергей Иванович посоветовал ему прочесть богословские сочинения Хомякова. Левин прочел второй том сочинений Хомякова и, несмотря на оттолкнувший его сначала полемический, элегантный и остроумный тон, был поражен в них учением о церкви. Его поразила сначала мысль о том, что постижение божественных истин не дано человеку, но дано совокупности людей, соединенных любовью, — Церкви. Его обрадовала мысль о том, как легче было поверить в существующую, теперь живущую церковь, составляющую все верования людей, имеющую во главе Бога и потому святую и непогрешимую, от нее уже принять верования в Бога, в творение, в падение, в искупление, чем начинать с Бога, далекого, таинственного Бога, творения и т. д. Но, прочтя потом историю церкви католического писателя и историю церкви православного писателя и увидав, что обе церкви, непогрешимые по сущности своей, отрицают одна другую, он разочаровался и в Хомяковском учении о церкви, и это здание рассыпалось таким же прахом, как и философские постройки.

[¶5] All that spring he was not himself, and went through fearful moments of horror.

> Russian: Всю эту весну он был не свой человек и пережил ужасные минуты.

[¶6] “Without knowing what I am and why I am here, life’s impossible; and that I can’t know, and so I can’t live,” Levin said to himself.

> Russian: «Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно, нельзя жить», говорил себе Левин.

[¶7] “In infinite time, in infinite matter, in infinite space, is formed a bubble-organism, and that bubble lasts a while and bursts, and that bubble is Me.”

> Russian: «В бесконечном времени, в бесконечности материи, в бесконечном пространстве выделяется пузырек-организм, и пузырек этот подержится и лопнет, и пузырек этот — я»

[¶8] It was an agonizing error, but it was the sole logical result of ages of human thought in that direction.

> Russian: Это была мучительная неправда, но это был единственный, последний результат вековых трудов мысли человеческой в этом направлении.

[¶9] This was the ultimate belief on which all the systems elaborated by human thought in almost all their ramifications rested. It was the prevalent conviction, and of all other explanations Levin had unconsciously, not knowing when or how, chosen it, as anyway the clearest, and made it his own.

> Russian: Это было то последнее верование, на котором строились все, почти во всех отраслях, изыскания человеческой мысли. Это было царствующее убеждение, и Левин из всех других объяснений, как всё-таки более ясное, невольно, сам не зная когда а как, усвоил именно это.

[¶10] But it was not merely a falsehood, it was the cruel jeer of some wicked power, some evil, hateful power, to whom one could not submit.

> Russian: Но это не только была неправда, это была жестокая насмешка какой-то злой силы, злой, противной и такой, которой нельзя было подчиняться.

[¶11] He must escape from this power. And the means of escape every man had in his own hands. He had but to cut short this dependence on evil. And there was one means—death.

> Russian: Надо было избавиться от этой силы. И избавление было в руках каждого. Надо было прекратить эту зависимость от зла. И было одно средство — смерть.

[¶12] And Levin, a happy father and husband, in perfect health, was several times so near suicide that he hid the cord that he might not be tempted to hang himself, and was afraid to go out with his gun for fear of shooting himself.

> Russian: И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.

[¶13] But Levin did not shoot himself, and did not hang himself; he went on living.

> Russian: Но Левин не застрелился и не повесился и продолжал жить.