When Levin thought what he was and what he was living for, he could find no answer to the questions and was reduced to despair, but he left off questioning himself about it. It seemed as though he knew both what he was and for what he was living, for he acted and lived resolutely and without hesitation. Indeed, in these latter days he was far more decided and unhesitating in life than he had ever been.
Когда Левин думал о том, что он такое и для чего он живет, он не находил ответа и приходил в отчаянье; но когда он переставал спрашивать себя об этом, он как будто знал и что он такое и для чего он живет, потому что твердо и определенно действовал и жил; даже в это последнее время он гораздо тверже и определеннее жил, чем прежде.
When he went back to the country at the beginning of June, he went back also to his usual pursuits. The management of the estate, his relations with the peasants and the neighbors, the care of his household, the management of his sister’s and brother’s property, of which he had the direction, his relations with his wife and kindred, the care of his child, and the new bee-keeping hobby he had taken up that spring, filled all his time.
Вернувшись в начале июня в деревню, он вернулся и к своим обычным занятиям. Хозяйство сельское, отношения с мужиками и соседями, домашнее хозяйство, дела сестры и брата, которые были у него на руках, отношения с женою, родными, заботы о ребенке, новая пчелиная охота, которою он увлекся с нынешней весны, занимали всё его время.
These things occupied him now, not because he justified them to himself by any sort of general principles, as he had done in former days; on the contrary, disappointed by the failure of his former efforts for the general welfare, and too much occupied with his own thought and the mass of business with which he was burdened from all sides, he had completely given up thinking of the general good, and he busied himself with all this work simply because it seemed to him that he must do what he was doing—that he could not do otherwise. In former days—almost from childhood, and increasingly up to full manhood—when he had tried to do anything that would be good for all, for humanity, for Russia, for the whole village, he had noticed that the idea of it had been pleasant, but the work itself had always been incoherent, that then he had never had a full conviction of its absolute necessity, and that the work that had begun by seeming so great, had grown less and less, till it vanished into nothing. But now, since his marriage, when he had begun to confine himself more and more to living for himself, though he experienced no delight at all at the thought of the work he was doing, he felt a complete conviction of its necessity, saw that it succeeded far better than in old days, and that it kept on growing more and more.
Дела эти занимали его не потому, чтоб он оправдывал их для себя какими-нибудь общими взглядами, как он это делывал прежде; напротив, теперь, с одной стороны, разочаровавшись неудачей прежних предприятий для общей пользы, с другой стороны, слишком занятый своими мыслями и самым количеством дел, которые со всех сторон наваливались на него, он совершенно оставил всякие соображения об общей пользе, и дела эти занимали его только потому, что ему казалось, что он должен был делать то, что он делал, — что он не мог иначе. Прежде (это началось почти с детства и всё росло до полной возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он замечал, что мысли об этом были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не было полной уверенности в том, что дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что дело его необходимо, видел, что оно спорится гораздо лучше, чем прежде, и что оно всё становится больше и больше.
Now, involuntarily it seemed, he cut more and more deeply into the soil like a plough, so that he could not be drawn out without turning aside the furrow.
Теперь он, точно против воли, всё глубже и глубже врезывался в землю, как плуг, так что уж и не мог выбраться, не отворотив борозды.
To live the same family life as his father and forefathers—that is, in the same condition of culture—and to bring up his children in the same, was incontestably necessary. It was as necessary as dining when one was hungry. And to do this, just as it was necessary to cook dinner, it was necessary to keep the mechanism of agriculture at Pokrovskoe going so as to yield an income. Just as incontestably as it was necessary to repay a debt was it necessary to keep the property in such a condition that his son, when he received it as a heritage, would say “thank you” to his father as Levin had said “thank you” to his grandfather for all he built and planted. And to do this it was necessary to look after the land himself, not to let it, and to breed cattle, manure the fields, and plant timber.
Жить семье так, как привыкли жить отцы и деды, то есть в тех же условиях образования и в тех же воспитывать детей, было несомненно нужно. Это было так же нужно, как обедать, когда есть хочется; и для этого так же нужно, как приготовить обед, нужно было вести хозяйственную машину в Покровском так, чтобы были доходы. Так же несомненно, как нужно отдать долг, нужно было держать родовую землю в таком положении, чтобы сын, получив ее в наследство, сказал так же спасибо отцу, как Левин говорил спасибо деду за всё то, что он настроил и насадил. И для этого нужно было не отдавать землю внаймы, а самому хозяйничать, держать скотину, навозить поля, сажать леса.
It was impossible not to look after the affairs of Sergey Ivanovitch, of his sister, of the peasants who came to him for advice and were accustomed to do so—as impossible as to fling down a child one is carrying in one’s arms. It was necessary to look after the comfort of his sister-in-law and her children, and of his wife and baby, and it was impossible not to spend with them at least a short time each day.
Нельзя было не делать дел Сергея Ивановича, сестры, всех мужиков, ходивших за советами и привыкших к этому, как нельзя бросить ребенка, которого держишь уже на руках. Нужно было позаботиться об удобствах приглашенной свояченицы с детьми и жены с ребенком, и нельзя было не быть с ними хоть малую часть дня.
And all this, together with shooting and his new bee-keeping, filled up the whole of Levin’s life, which had no meaning at all for him, when he began to think.
И всё это вместе с охотой за дичью и новой пчелиной охотой наполняло всю ту жизнь Левина, которая не имела для него никакого смысла, когда он думал.
But besides knowing thoroughly what he had to do, Levin knew in just the same way how he had to do it all, and what was more important than the rest.
Но кроме того, что Левин твердо знал, чтò ему надо делать, он точно так же знал, как ему надо всё это делать и какое дело важнее другого.
He knew he must hire laborers as cheaply as possible; but to hire men under bond, paying them in advance at less than the current rate of wages, was what he must not do, even though it was very profitable. Selling straw to the peasants in times of scarcity of provender was what he might do, even though he felt sorry for them; but the tavern and the pothouse must be put down, though they were a source of income. Felling timber must be punished as severely as possible, but he could not exact forfeits for cattle being driven onto his fields; and though it annoyed the keeper and made the peasants not afraid to graze their cattle on his land, he could not keep their cattle as a punishment.
Он знал, что нанимать рабочих надо было как можно дешевле; но брать в кабалу их, давая вперед деньги, дешевле, чем они стоят, не надо было, хотя это и было очень выгодно. Продавать в бескормицу мужикам солому можно было, хотя и жалко было их; но постоялый двор и питейный, хотя они и доставляли доход, надо было уничтожить. За порубку лесов надо было взыскивать сколь возможно строже, но за загнанную скотину нельзя было брать штрафов, и хотя это и огорчало караульщиков и уничтожало страх, нельзя было не отпускать загнанную скотину.
To Pyotr, who was paying a money-lender ten per cent. a month, he must lend a sum of money to set him free. But he could not let off peasants who did not pay their rent, nor let them fall into arrears. It was impossible to overlook the bailiff’s not having mown the meadows and letting the hay spoil; and it was equally impossible to mow those acres where a young copse had been planted. It was impossible to excuse a laborer who had gone home in the busy season because his father was dying, however sorry he might feel for him, and he must subtract from his pay those costly months of idleness. But it was impossible not to allow monthly rations to the old servants who were of no use for anything.
Петру, платившему ростовщику десять процентов в месяц, нужно было дать взаймы, чтобы выкупить его; но нельзя было спустить и отсрочить оброк мужикам-неплателыцикам. Нельзя было пропустить приказчику то, что лужок не был скошен и трава пропала задаром; но нельзя было и косить восемьдесят десятин, на которых был посажен молодой лес. Нельзя было простить работнику, ушедшему в рабочую пору домой потому, что у него отец умер, как ни жалко было его, и надо было расчесть его дешевле за прогульные дорогие месяцы; но нельзя было и не выдавать месячины старым, ни на что не нужным дворовым.
Levin knew that when he got home he must first of all go to his wife, who was unwell, and that the peasants who had been waiting for three hours to see him could wait a little longer. He knew too that, regardless of all the pleasure he felt in taking a swarm, he must forego that pleasure, and leave the old man to see to the bees alone, while he talked to the peasants who had come after him to the bee-house.
Левин знал тоже, что, возвращаясь домой, надо было прежде всего итти к жене, которая была нездорова; а мужикам, дожидавшимся его уже три часа, можно было еще подождать; и знал, что несмотря на всё удовольствие, испытываемое им при сажании роя, надо было лишиться этого удовольствия и, предоставив старику без себя сажать рой, пойти толковать с мужиками, нашедшими его на пчельнике.
Whether he were acting rightly or wrongly he did not know, and far from trying to prove that he was, nowadays he avoided all thought or talk about it.
Хорошо ли, дурно ли он поступал, он не знал и не только не стал бы теперь доказывать, но избегал разговоров и мыслей об этом.
Reasoning had brought him to doubt, and prevented him from seeing what he ought to do and what he ought not. When he did not think, but simply lived, he was continually aware of the presence of an infallible judge in his soul, determining which of two possible courses of action was the better and which was the worse, and as soon as he did not act rightly, he was at once aware of it.
Рассуждения приводили его в сомнения и мешали ему видеть, чтò должно и чтò не должно. Когда же он не думал, а жил, он не переставая чувствовал в душе своей присутствие непогрешимого судьи, решавшего, который из двух возможных поступков лучше и который хуже; и как только он поступал не так, как надо, он тотчас же чувствовал это.
So he lived, not knowing and not seeing any chance of knowing what he was and what he was living for, and harassed at this lack of knowledge to such a point that he was afraid of suicide, and yet firmly laying down his own individual definite path in life.
Так он жил, не зная и не видя возможности знать, что он такое и для чего живет на свете, и мучаясь этим незнанием до такой степени, что боялся самоубийства, и вместе с тем твердо прокладывая свою особенную, определенную дорогу в жизни.