---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 231 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/231/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 231. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/231/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 231. Part Eight · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/231/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/231/#p-N

[¶0] The day on which Sergey Ivanovitch came to Pokrovskoe was one of Levin’s most painful days. It was the very busiest working time, when all the peasantry show an extraordinary intensity of self-sacrifice in labor, such as is never shown in any other conditions of life, and would be highly esteemed if the men who showed these qualities themselves thought highly of them, and if it were not repeated every year, and if the results of this intense labor were not so simple.

> Russian: В тот день, как Сергей Иванович приехал в Покровское, Левин находился в одном из своих самых мучительных дней. Было самое спешное рабочее время, когда во всем народе проявляется такое необыкновенное напряжение самопожертвования в труде, какое не проявляется ни в каких других условиях жизни и которое высоко ценимо бы было, если бы люди, проявляющие эти качества, сами ценили бы их, если б оно не повторялось каждый год и если бы последствия этого напряжения не были так просты.

[¶1] To reap and bind the rye and oats and to carry it, to mow the meadows, turn over the fallows, thrash the seed and sow the winter corn—all this seems so simple and ordinary; but to succeed in getting through it all everyone in the village, from the old man to the young child, must toil incessantly for three or four weeks, three times as hard as usual, living on rye-beer, onions, and black bread, thrashing and carrying the sheaves at night, and not giving more than two or three hours in the twenty-four to sleep. And every year this is done all over Russia.

> Russian: Скосить и сжать рожь и овес и свезти, докосить луга, передвоить пар, обмолотить семена и посеять озимое — всё это кажется просто и обыкновенно; а чтобы успеть сделать всё это, надо, чтобы от старого до малого все деревенские люди работали не переставая в эти три-четыре недели втрое больше, чем обыкновенно, питаясь квасом, луком и черным хлебом, молотя и возя снопы по ночам и отдавая сну не более двух-трех часов в сутки. И каждый год это делается по всей России.

[¶2] Having lived the greater part of his life in the country and in the closest relations with the peasants, Levin always felt in this busy time that he was infected by this general quickening of energy in the people.

> Russian: Проживя бòльшую часть жизни в деревне и в близких сношениях с народом, Левин всегда в рабочую пору чувствовал, что это общее народное возбуждение сообщается и ему.

[¶3] In the early morning he rode over to the first sowing of the rye, and to the oats, which were being carried to the stacks, and returning home at the time his wife and sister-in-law were getting up, he drank coffee with them and walked to the farm, where a new thrashing machine was to be set working to get ready the seed-corn.

> Russian: С утра он ездил на первый посев ржи, на овес, который возили в скирды, и, вернувшись домой к вставанью жены и свояченицы, напился с ними кофею и ушел пешком на хутор, где должны были пустить вновь установленную молотилку для приготовления семян.

[¶4] He was standing in the cool granary, still fragrant with the leaves of the hazel branches interlaced on the freshly peeled aspen beams of the new thatch roof. He gazed through the open door in which the dry bitter dust of the thrashing whirled and played, at the grass of the thrashing floor in the sunlight and the fresh straw that had been brought in from the barn, then at the speckly-headed, white-breasted swallows that flew chirping in under the roof and, fluttering their wings, settled in the crevices of the doorway, then at the peasants bustling in the dark, dusty barn, and he thought strange thoughts.

> Russian: Целый день этот Левин, разговаривая с приказчиком и мужиками и дома разговаривая с женою, с Долли, с детьми ее, с тестем, думал об одном и одном, что занимало его в это время помимо хозяйственных забот, и во всем искал отношения к своему вопросу: «что же я такое? и где я? и зачем я здесь?» Стоя в холодке вновь покрытой риги с необсыпавшимся еще пахучим листом лещинового решетника, прижатого к облупленным свежим осиновым слегам соломенной крыши, Левин глядел то сквозь открытые ворота, в которых толклась и играла сухая и горькая пыль молотьбы, на освещенную горячим солнцем траву гумна и свежую солому, только что вынесенную из сарая, то на пестроголовых белогрудых ласточек, с присвистом влетавших под крышу и, трепля крыльями, останавливавшихся в просветах ворот, то на народ, копошившийся в темной и пыльной риге, и думал странные мысли:

[¶5] “Why is it all being done?” he thought. “Why am I standing here, making them work? What are they all so busy for, trying to show their zeal before me? What is that old Matrona, my old friend, toiling for? (I doctored her, when the beam fell on her in the fire)” he thought, looking at a thin old woman who was raking up the grain, moving painfully with her bare, sun-blackened feet over the uneven, rough floor. “Then she recovered, but today or tomorrow or in ten years she won’t; they’ll bury her, and nothing will be left either of her or of that smart girl in the red jacket, who with that skillful, soft action shakes the ears out of their husks. They’ll bury her and this piebald horse, and very soon too,” he thought, gazing at the heavily moving, panting horse that kept walking up the wheel that turned under him. “And they will bury her and Fyodor the thrasher with his curly beard full of chaff and his shirt torn on his white shoulders—they will bury him. He’s untying the sheaves, and giving orders, and shouting to the women, and quickly setting straight the strap on the moving wheel. And what’s more, it’s not them alone—me they’ll bury too, and nothing will be left. What for?”

> Russian: «Зачем всё это делается? — думал он. — Зачем я тут стою, заставляю их работать? Из чего они все хлопочут и стараются показать при мне свое усердие? Из чего бьется эта старуха Матрена, моя знакомая? (Я лечил ее, когда на пожаре на нее упала матица)», думал он, глядя на худую бабу, которая, двигая граблями зерно, напряженно ступала чернозагорелыми босыми ногами по неровному жесткому току. «Тогда она выздоровела; но не нынче-завтра, через десять лет, ее закопают, и ничего не останется ни от нее, ни от этой щеголихи в красной паневе, которая таким ловким, нежным движением отбивает из мякины колос. И ее закопают, и пегого мерина этого очень скоро, — думал он, глядя на тяжело носящую брюхом и часто дышащую раздутыми ноздрями лошадь, переступающую по двигающемуся из-под нее наклонному колесу. — И ее закопают и Федора подавальщика с его курчавой, полною мякины бородой и прорванной на белом плече рубашкой закопают. А он разрывает снопы и что-то командует, и кричит на баб, и быстрым движением поправляет ремень на маховом колесе. И главное, не только их, но меня закопают, и ничего не останется. К чему?»

[¶6] He thought this, and at the same time looked at his watch to reckon how much they thrashed in an hour. He wanted to know this so as to judge by it the task to set for the day.

> Russian: Он думал это и вместе с тем глядел на часы, чтобы расчесть, сколько обмолотят в час. Ему нужно было это знать, чтобы, судя по этому, задать урок на день.

[¶7] “It’ll soon be one, and they’re only beginning the third sheaf,” thought Levin. He went up to the man that was feeding the machine, and shouting over the roar of the machine he told him to put it in more slowly. “You put in too much at a time, Fyodor. Do you see—it gets choked, that’s why it isn’t getting on. Do it evenly.”

> Russian: «Скоро уж час, а только начали третью копну», подумал Левин, подошел к подавальщику и, перекрикивая грохот машины, сказал ему, чтоб он реже пускал. — Помногу подаешь, Федор! Видишь — запирается, оттого не споро. Разравнивай!

[¶8] Fyodor, black with the dust that clung to his moist face, shouted something in response, but still went on doing it as Levin did not want him to.

> Russian: Почерневший от липнувшей к потному лицу пыли Федор прокричал что-то в ответ, но всё делал не так, как хотелось Левину.

[¶9] Levin, going up to the machine, moved Fyodor aside, and began feeding the corn in himself. Working on till the peasants’ dinner hour, which was not long in coming, he went out of the barn with Fyodor and fell into talk with him, stopping beside a neat yellow sheaf of rye laid on the thrashing floor for seed.

> Russian: Левин, подойдя к барабану, отстранил Федора и сам взялся подавать. Проработав до обеда мужицкого, до которого уже оставалось недолго, он вместе с подавальщиком вышел из риги и разговорился, остановившись подле сложенного на току для семян аккуратного желтого скирда жатой ржи.

[¶10] Fyodor came from a village at some distance from the one in which Levin had once allotted land to his cooperative association. Now it had been let to a former house porter.

> Russian: Подавальщик был из дальней деревни, из той, в которой Левин прежде отдавал землю на артельном начале. Теперь она была отдана дворнику внаймы.

[¶11] Levin talked to Fyodor about this land and asked whether Platon, a well-to-do peasant of good character belonging to the same village, would not take the land for the coming year.

> Russian: ЗЛевин разговорился с подавальщиком Федором об этой земле и спросил, не возьмет ли землю на будущий год Платон, богатый и хороший мужик той же деревни.

[¶12] “It’s a high rent; it wouldn’t pay Platon, Konstantin Dmitrievitch,” answered the peasant, picking the ears off his sweat-drenched shirt.

> Russian: — Цена дорога, Платону не выручить, Константин Дмитрич, — отвечал мужик, выбирая колосья из потной пазухи.

[¶13] “But how does Kirillov make it pay?”

> Russian: — Да как же Кириллов выручает?

[¶14] “Mituh!” (so the peasant called the house porter, in a tone of contempt), “you may be sure he’ll make it pay, Konstantin Dmitrievitch! He’ll get his share, however he has to squeeze to get it! He’s no mercy on a Christian. But Uncle Fokanitch” (so he called the old peasant Platon), “do you suppose he’d flay the skin off a man? Where there’s debt, he’ll let anyone off. And he’ll not wring the last penny out. He’s a man too.”

> Russian: — Митюхе (так презрительно назвал мужик дворника), Константин Дмитрич, как не выручить! Этот нажмет, да свое выберет. Он хрестьянина не пожалеет. А дядя Фоканыч (так он звал старика Платона) разве станет драть шкуру с человека? Где в долг, где и спустит. Ан и не доберет. Тоже человеком.

[¶15] “But why will he let anyone off?”

> Russian: — Да зачем же он будет спускать?

[¶16] “Oh, well, of course, folks are different. One man lives for his own wants and nothing else, like Mituh, he only thinks of filling his belly, but Fokanitch is a righteous man. He lives for his soul. He does not forget God.”

> Russian: — Да так, значит — люди разные; один человек только для нужды своей живет, хоть бы Митюха, только брюхо набивает, а Фоканыч — правдивый старик. Он для души живет. Бога помнит.

[¶17] “How thinks of God? How does he live for his soul?” Levin almost shouted.

> Russian: — Как Бога помнит? Как для души живет? — почти вскрикнул Левин.

[¶18] “Why, to be sure, in truth, in God’s way. Folks are different. Take you now, you wouldn’t wrong a man....”

> Russian: — Известно как, по правде, по Божью. Ведь люди разные. Вот хоть вас взять, тоже не обидите человека...

[¶19] “Yes, yes, good-bye!” said Levin, breathless with excitement, and turning round he took his stick and walked quickly away towards home. At the peasant’s words that Fokanitch lived for his soul, in truth, in God’s way, undefined but significant ideas seemed to burst out as though they had been locked up, and all striving towards one goal, they thronged whirling through his head, blinding him with their light.

> Russian: — Да, да, прощай! — проговорил Левин, задыхаясь от волнения и, повернувшись, взял свою палку и быстро пошел прочь к дому. При словах мужика о том, что Фоканыч живет для души, по правде, по-Божью, неясные, но значительные мысли толпою как будто вырвались откуда-то иззаперти и, все стремясь к одной цели, закружились в его голове, ослепляя его своим светом.