And Levin remembered a scene he had lately witnessed between Dolly and her children. The children, left to themselves, had begun cooking raspberries over the candles and squirting milk into each other’s mouths with a syringe. Their mother, catching them at these pranks, began reminding them in Levin’s presence of the trouble their mischief gave to the grown-up people, and that this trouble was all for their sake, and that if they smashed the cups they would have nothing to drink their tea out of, and that if they wasted the milk, they would have nothing to eat, and die of hunger.
И Левину вспомнилась недавняя сцена с Долли и ее детьми. Дети, оставшись одни, стали жарить малину на свечах и лить молоко фонтаном в рот. Мать, застав их на деле, при Левине стала внушать им, какого труда стоит большим то, что они разрушают, и то, что труд этот делается для них, что если они будут бить чашки, то им не из чего будет пить чай, а если будут разливать молоко, то им нечего будет есть, и они умрут с голоду.
And Levin had been struck by the passive, weary incredulity with which the children heard what their mother said to them. They were simply annoyed that their amusing play had been interrupted, and did not believe a word of what their mother was saying. They could not believe it indeed, for they could not take in the immensity of all they habitually enjoyed, and so could not conceive that what they were destroying was the very thing they lived by.
И Левина поразило то спокойное, унылое недоверие, с которым дети слушали эти слова матери. Они только были огорчены тем, что прекращена их занимательная игра, и не верили ни слову из того, что говорила мать. Они и не могли верить, потому что не могли себе представить всего объема того, чем они пользуются, и потому не могли представить себе, что то, что они разрушают, есть то самое, чем они живут.
“That all comes of itself,” they thought, “and there’s nothing interesting or important about it because it has always been so, and always will be so. And it’s all always the same. We’ve no need to think about that, it’s all ready. But we want to invent something of our own, and new. So we thought of putting raspberries in a cup, and cooking them over a candle, and squirting milk straight into each other’s mouths. That’s fun, and something new, and not a bit worse than drinking out of cups.”
«Это всё само собой, — думали они, — и интересного и важного в этом ничего нет, потому что это всегда было и будет. И всегда всё одно и то же. Об этом нам думать нечего, это готово; а нам хочется выдумать что-нибудь свое и новенькое. Вот мы выдумали в чашку положить малину и жарить ее на свечке, а молоко лить фонтаном прямо в рот друг другу. Это весело и ново, и ничего не хуже, чем пить из чашек».
“Isn’t it just the same that we do, that I did, searching by the aid of reason for the significance of the forces of nature and the meaning of the life of man?” he thought.
«Разве не то же самое делаем мы, делал я, разумом отыскивая значение сил природы и смысл жизни человека?» продолжал он думать.
“And don’t all the theories of philosophy do the same, trying by the path of thought, which is strange and not natural to man, to bring him to a knowledge of what he has known long ago, and knows so certainly that he could not live at all without it? Isn’t it distinctly to be seen in the development of each philosopher’s theory, that he knows what is the chief significance of life beforehand, just as positively as the peasant Fyodor, and not a bit more clearly than he, and is simply trying by a dubious intellectual path to come back to what everyone knows?
«И разве не то же делают все теории философские, путем мысли странным, несвойственным человеку, приводя его к знанию того, что он давно знает и так верно знает, что без того и жить бы не мог? Разве не видно ясно в развитии теории каждого философа, что он вперед знает так же несомненно, как и мужик Федор, и ничуть не яснее его главный смысл жизни и только сомнительным умственным путем хочет вернуться к тому, что всем известно?»
“Now then, leave the children to themselves to get things alone and make their crockery, get the milk from the cows, and so on. Would they be naughty then? Why, they’d die of hunger! Well, then, leave us with our passions and thoughts, without any idea of the one God, of the Creator, or without any idea of what is right, without any idea of moral evil.
«Ну-ка, пустить одних детей, чтоб они сами приобрели, сделали посуду, подоили молоко и т. д. Стали бы они шалить? Они бы с голоду померли. Ну-ка, пустите нас с нашими страстями, мыслями, без понятия о едином Боге и Творце! Или без понятия того, что есть добро, без объяснения зла нравственного».
“Just try and build up anything without those ideas!
«Ну-ка, без этих понятий постройте что-нибудь!»
“We only try to destroy them, because we’re spiritually provided for. Exactly like the children!
«Мы только разрушаем, потому что мы духовно сыты. Именно дети!»
“Whence have I that joyful knowledge, shared with the peasant, that alone gives peace to my soul? Whence did I get it?
«Откуда у меня радостное, общее с мужиком знание, которое одно дает мне спокойствие души? Откуда взял я это?
“Brought up with an idea of God, a Christian, my whole life filled with the spiritual blessings Christianity has given me, full of them, and living on those blessings, like the children I did not understand them, and destroy, that is try to destroy, what I live by. And as soon as an important moment of life comes, like the children when they are cold and hungry, I turn to Him, and even less than the children when their mother scolds them for their childish mischief, do I feel that my childish efforts at wanton madness are reckoned against me.
«Я, воспитанный в понятии Бога, христианином, наполнив всю свою жизнь теми духовными благами, которые дало мне христианство, преисполненный весь и живущий этими благами, я, как дети, не понимая их, разрушаю, то есть хочу разрушить то, чем я живу. А как только наступает важная минута жизни, как дети, когда им холодно и голодно, я иду к Нему, и еще менее, чем дети, которых мать бранит за их детские шалости, я чувствую, что мои детские попытки с жиру беситься не зачитываются мне».
“Yes, what I know, I know not by reason, but it has been given to me, revealed to me, and I know it with my heart, by faith in the chief thing taught by the church.
— «Да, то, что я знаю, я знаю не разумом, а это дано мне, открыто мне, и я знаю это сердцем, верою в то главное, что исповедует церковь».
“The church! the church!” Levin repeated to himself. He turned over on the other side, and leaning on his elbow, fell to gazing into the distance at a herd of cattle crossing over to the river.
«Церковь? Церковь!» повторил Левин, перелег на другую сторону и, облокотившись на руку, стал глядеть вдаль, на сходившее с той стороны к реке стадо.
“But can I believe in all the church teaches?” he thought, trying himself, and thinking of everything that could destroy his present peace of mind. Intentionally he recalled all those doctrines of the church which had always seemed most strange and had always been a stumbling block to him. “The Creation? But how did I explain existence? By existence? By nothing? The devil and sin. But how do I explain evil?... The atonement?...
«Но могу ли я верить во всё, что исповедует церковь?» думал он, испытывая себя и придумывая всё то, что могло разрушить его теперешнее спокойствие. Он нарочно стал вспоминать те учения церкви, которые более всего всегда казались ему странными и соблазняли его. «Творение? А я чем же объяснял существование? Существованием? Ничем? — Дьявол и грех? — А чем я объясняю зло?.. Искупитель?..
“But I know nothing, nothing, and I can know nothing but what has been told to me and all men.”
«Но я ничего, ничего не знаю и не могу знать, как только то, что мне сказано вместе со всеми».
And it seemed to him that there was not a single article of faith of the church which could destroy the chief thing—faith in God, in goodness, as the one goal of man’s destiny.
И ему теперь казалось, что не было ни одного из верований церкви, которое бы нарушило главное, — веру в Бога, в добро, как единственное назначение человека.
Under every article of faith of the church could be put the faith in the service of truth instead of one’s desires. And each doctrine did not simply leave that faith unshaken, each doctrine seemed essential to complete that great miracle, continually manifest upon earth, that made it possible for each man and millions of different sorts of men, wise men and imbeciles, old men and children—all men, peasants, Lvov, Kitty, beggars and kings to understand perfectly the same one thing, and to build up thereby that life of the soul which alone is worth living, and which alone is precious to us.
Под каждое верование церкви могло быть подставлено верование в служение правде вместо нужд. И каждое не только не нарушало этого, но было необходимо для того, чтобы совершалось то главное, постоянно проявляющееся на земле чудо, состоящее в том, чтобы возможно было каждому вместе с миллионами разнообразнейших людей, мудрецов и юродивых, детей и стариков — со всеми, с мужиком, с Львовым, с Кити, с нищими и царями, понимать несомненно одно и то же и слагать ту жизнь души, для которой одной стоит жить и которую одну мы ценим.
Lying on his back, he gazed up now into the high, cloudless sky. “Do I not know that that is infinite space, and that it is not a round arch? But, however I screw up my eyes and strain my sight, I cannot see it not round and not bounded, and in spite of my knowing about infinite space, I am incontestably right when I see a solid blue dome, and more right than when I strain my eyes to see beyond it.”
Лежа на спине, он смотрел теперь на высокое, безоблачное небо. «Разве я не знаю, что это — бесконечное пространство, и что оно не круглый свод? Но как бы я ни щурился и ни напрягал свое зрение, я не могу видеть его не круглым и не ограниченным, и, несмотря на свое знание о бесконечном пространстве, я несомненно прав, когда я вижу твердый голубой свод, я более прав, чем когда я напрягаюсь видеть дальше его».
Levin ceased thinking, and only, as it were, listened to mysterious voices that seemed talking joyfully and earnestly within him.
Левин перестал уже думать и только как бы прислушивался к таинственным голосам, о чем-то радостно и озабоченно переговаривавшимся между собой.
“Can this be faith?” he thought, afraid to believe in his happiness. “My God, I thank Thee!” he said, gulping down his sobs, and with both hands brushing away the tears that filled his eyes.
«Неужели это вера? — подумал он, боясь верить своему счастью. — Боже мой, благодарю Тебя»! — проговорил он, проглатывая поднимавшиеся рыданья и вытирая обеими руками слезы, которыми полны были его глаза.