“So you see,” pursued Nikolay Levin, painfully wrinkling his forehead and twitching. It was obviously difficult for him to think of what to say and do. “Here, do you see?”... He pointed to some sort of iron bars, fastened together with strings, lying in a corner of the room. “Do you see that? That’s the beginning of a new thing we’re going into. It’s a productive association....”
— Так видишь, — продолжал Николай Левин, с усилием морща лоб и подергиваясь. Ему, видимо, трудно было сообразить, что сказать и сделать. — Вот видишь ли... — Он указал в углу комнаты какие-то железные бруски, завязанные бичевками. — Видишь ли это? Это начало нового дела, к которому мы приступаем. Дело это есть производительная артель....
Konstantin scarcely heard him. He looked into his sickly, consumptive face, and he was more and more sorry for him, and he could not force himself to listen to what his brother was telling him about the association. He saw that this association was a mere anchor to save him from self-contempt. Nikolay Levin went on talking: “You know that capital oppresses the laborer. The laborers with us, the peasants, bear all the burden of labor, and are so placed that however much they work they can’t escape from their position of beasts of burden. All the profits of labor, on which they might improve their position, and gain leisure for themselves, and after that education, all the surplus values are taken from them by the capitalists. And society’s so constituted that the harder they work, the greater the profit of the merchants and landowners, while they stay beasts of burden to the end. And that state of things must be changed,” he finished up, and he looked questioningly at his brother.
Константин почти не слушал. Он вглядывался в его болезненное чахоточное лицо, и всё больше и больше ему жалко было его, и он не мог заставить себя слушать то, что брат рассказывал ему про артель. Он видел, что эта артель есть только якорь спасения от презрения к самому себе. Николай Левин продолжал говорить: — Ты знаешь, что капитал давит работника, — работники у нас, мужики, несут всю тягость труда и поставлены так, что сколько бы они ни трудились, они не могут выйти из своего скотского положения. Все барыши заработной платы, на которые они могли бы улучшить свое положение, доставить себе досуг и вследствие этого образование, все излишки платы — отнимаются у них капиталистами. И так сложилось общество, что чем больше они будут работать, тем больше будут наживаться купцы, землевладельцы, а они будут скоты рабочие всегда. И этот порядок нужно изменить, — кончил он и вопросительно посмотрел на брата.
“Yes, of course,” said Konstantin, looking at the patch of red that had come out on his brother’s projecting cheekbones.
— Да, разумеется, — сказал Константин, вглядываясь в румянец, выступивший под выдающимися костями щек брата.
“And so we’re founding a locksmiths’ association, where all the production and profit and the chief instruments of production will be in common.”
— И мы вот устраиваем артель слесарную, где всё производство, и барыш и главные орудия производства, всё будет общее.
“Where is the association to be?” asked Konstantin Levin.
— Где же будет артель? —спросил Константин Левин.
“In the village of Vozdrem, Kazan government.”
— В селе Воздреме Казанской губернии.
“But why in a village? In the villages, I think, there is plenty of work as it is. Why a locksmiths’ association in a village?” “Why? Because the peasants are just as much slaves as they ever were, and that’s why you and Sergey Ivanovitch don’t like people to try and get them out of their slavery,” said Nikolay Levin, exasperated by the objection.
— Да отчего же в селе? В селах, мне кажется, и так дела много. Зачем в селе слесарная артель? — А затем, что мужики теперь такие же рабы, какими были прежде, и от этого-то вам с Сергеем Иванычем и неприятно, что их хотят вывести из этого рабства, — сказал Николай Левин, раздраженный возражением.
Konstantin Levin sighed, looking meanwhile about the cheerless and dirty room. This sigh seemed to exasperate Nikolay still more.
Константин Левин вздохнул, оглядывая в это время комнату, мрачную и грязную. Этот вздох, казалось, еще более раздражил Николая.
“I know your and Sergey Ivanovitch’s aristocratic views. I know that he applies all the power of his intellect to justify existing evils.”
— Знаю ваши с Сергеем Иванычем аристократические воззрения. Знаю, что он все силы ума употребляет на то, чтоб оправдать существующее зло.
“No; and what do you talk of Sergey Ivanovitch for?” said Levin, smiling.
— Нет, да к чему ты говорить о Сергей Иваныче? —проговорил улыбаясь Левин.
“Sergey Ivanovitch? I’ll tell you what for!” Nikolay Levin shrieked suddenly at the name of Sergey Ivanovitch. “I’ll tell you what for.... But what’s the use of talking? There’s only one thing.... What did you come to me for? You look down on this, and you’re welcome to,—and go away, in God’s name go away!” he shrieked, getting up from his chair. “And go away, and go away!” “I don’t look down on it at all,” said Konstantin Levin timidly. “I don’t even dispute it.”
— Сергей Иваныч? А вот к чему! — вдруг при имени Сергея Ивановича вскрикнул Николай Левин, — вот к чему... Да что говорить? Только одно... Для чего ты приехал ко мне? Ты презираешь это, и прекрасно, и ступай с Богом, ступай! — кричал он, вставая со стула, — и ступай, и ступай! — Я нисколько не презираю, — робко сказал Константин Левин. — Я даже и не спорю.
At that instant Marya Nikolaevna came back. Nikolay Levin looked round angrily at her. She went quickly to him, and whispered something.
В это время вернулась Марья Николаевна. Николай Левин сердито оглянулся на нее. Она быстро подошла к нему и что-то прошептала.
“I’m not well; I’ve grown irritable,” said Nikolay Levin, getting calmer and breathing painfully; “and then you talk to me of Sergey Ivanovitch and his article. It’s such rubbish, such lying, such self-deception. What can a man write of justice who knows nothing of it? Have you read his article?” he asked Kritsky, sitting down again at the table, and moving back off half of it the scattered cigarettes, so as to clear a space.
— Я нездоров, я раздражителен стал, —проговорил, успокоиваясь и тяжело дыша, Николай Левин, — и потом ты мне говоришь о Сергей Иваныче и его статье. Это такой вздор, такое вранье, такое самообманыванье. Что может писать о справедливости человек, который ее не знает? Вы читали его статью? — обратился он к Крицкому, опять садясь к столу и сдвигая с него до половины насыпанные папиросы, чтоб опростать место.
“I’ve not read it,” Kritsky responded gloomily, obviously not desiring to enter into the conversation.
— Я не читал, — мрачно сказал Крицкий, очевидно не хотевший вступать в разговор.
“Why not?” said Nikolay Levin, now turning with exasperation upon Kritsky.
— Отчего? — с раздражением обратился теперь к Крицкому Николай Левин.
“Because I didn’t see the use of wasting my time over it.”
— Потому что не считаю нужным терять на это время.
“Oh, but excuse me, how did you know it would be wasting your time? That article’s too deep for many people—that’s to say it’s over their heads. But with me, it’s another thing; I see through his ideas, and I know where its weakness lies.”
— То есть, позвольте, почему ж вы знаете, что вы потеряете время? Многим статья эта недоступна, то есть выше их. Но я, другое дело, я вижу насквозь его мысли и знаю, почему это слабо.
Everyone was mute. Kritsky got up deliberately and reached his cap.
Все замолчали. Крицкий медлительно встал и взялся за шапку.
“Won’t you have supper? All right, good-bye! Come round tomorrow with the locksmith.”
— Не хотите ужинать? Ну, прощайте. Завтра приходите со слесарем.
Kritsky had hardly gone out when Nikolay Levin smiled and winked.
Только что Крицкий вышел, Николай Левин улыбнулся и подмигнул.
“He’s no good either,” he said. “I see, of course....”
— Тоже плох, — проговорил он. — Ведь я вижу...
But at that instant Kritsky, at the door, called him....
Но в это время Крицкий в дверях позвал его.
“What do you want now?” he said, and went out to him in the passage. Left alone with Marya Nikolaevna, Levin turned to her.
— Что еще нужно? — сказал он и вышел к нему в коридор. Оставшись один с Марьей Николаевной, Левин обратился к ней:
“Have you been long with my brother?” he said to her.
— А вы давно с братом? — сказал он ей.
“Yes, more than a year. Nikolay Dmitrievitch’s health has become very poor. Nikolay Dmitrievitch drinks a great deal,” she said.
— Да вот уж второй год. Здоровье их очень плохо стало. Пьют много, — сказала она.
“That is ... how does he drink?”
— То есть как пьет?
“Drinks vodka, and it’s bad for him.”
— Водку пьют, а им вредно.
“And a great deal?” whispered Levin.
— А разве много? — прошептал Левин.
“Yes,” she said, looking timidly towards the doorway, where Nikolay Levin had reappeared.
— Да, — сказала она, робко оглядываясь на дверь, в которой показался Николай Левин.
“What were you talking about?” he said, knitting his brows, and turning his scared eyes from one to the other. “What was it?”
— О чем вы говорили? — сказал он, хмурясь и переводя испуганные глаза с одного на другого. — О чем?
“Oh, nothing,” Konstantin answered in confusion.
— Ни о чем, — смутясь отвечал Константин.
“Oh, if you don’t want to say, don’t. Only it’s no good your talking to her. She’s a wench, and you’re a gentleman,” he said with a jerk of the neck. “You understand everything, I see, and have taken stock of everything, and look with commiseration on my shortcomings,” he began again, raising his voice.
— А не хотите говорить, как хотите. Только нечего тебе с ней говорить. Она девка, а ты барин, — проговорил он, подергиваясь шеей. — Ты, я ведь вижу, всё понял и оценил и с сожалением относишься к моим заблуждениям, — заговорил он опять, возвышая голос.
“Nikolay Dmitrievitch, Nikolay Dmitrievitch,” whispered Marya Nikolaevna, again going up to him.
— Николай Дмитрич, Николай Дмитрич, — прошептала опять Марья Николаевна, приближаясь к нему.
“Oh, very well, very well!... But where’s the supper? Ah, here it is,” he said, seeing a waiter with a tray. “Here, set it here,” he added angrily, and promptly seizing the vodka, he poured out a glassful and drank it greedily. “Like a drink?” he turned to his brother, and at once became better humored.
— Ну, хорошо, хорошо!... Да что ж ужин? А, вот и он, — проговорил он, увидав лакея с подносом. — Сюда, сюда ставь, — проговорил он сердито и тотчас же взял водку, налил рюмку и жадно выпил. — Выпей, хочешь? — обратился он к брату, тотчас же повеселев.
“Well, enough of Sergey Ivanovitch. I’m glad to see you, anyway. After all’s said and done, we’re not strangers. Come, have a drink. Tell me what you’re doing,” he went on, greedily munching a piece of bread, and pouring out another glassful. “How are you living?”
— Ну, будет о Сергее Иваныче. Я всё-таки рад тебя видеть. Что там ни толкуй, а всё не чужие. Ну, выпей же. Расскажи, что ты делаешь? — продолжал он, жадно пережевывая кусок хлеба и наливая другую рюмку. — Как ты живешь?
“I live alone in the country, as I used to. I’m busy looking after the land,” answered Konstantin, watching with horror the greediness with which his brother ate and drank, and trying to conceal that he noticed it.
— Живу один в деревне, как жил прежде, занимаюсь хозяйством, — отвечал Константин, с ужасом вглядываясь в жадность, с которою брат его пил и ел, и стараясь скрыть свое внимание.
“Why don’t you get married?”
— Отчего ты не женишься?
“It hasn’t happened so,” Konstantin answered, reddening a little.
— Не пришлось, — покраснев отвечал Константин.
“Why not? For me now ... everything’s at an end! I’ve made a mess of my life. But this I’ve said, and I say still, that if my share had been given me when I needed it, my whole life would have been different.”
— Отчего? Мне — кончено! Я свою жизнь испортил. Это я сказал и скажу, что, если бы мне дали тогда мою часть, когда мне она нужна была, вся жизнь моя была бы другая.
Konstantin made haste to change the conversation.
Константин Дмитриевич поспешил отвести разговор.
“Do you know your little Vanya’s with me, a clerk in the countinghouse at Pokrovskoe.”
— А ты знаешь, что твой Ванюшка у меня в Покровском конторщиком? — сказал он.
Nikolay jerked his neck, and sank into thought.
Николай дернул шеей и задумался.
“Yes, tell me what’s going on at Pokrovskoe. Is the house standing still, and the birch trees, and our schoolroom? And Philip the gardener, is he living? How I remember the arbor and the seat! Now mind and don’t alter anything in the house, but make haste and get married, and make everything as it used to be again. Then I’ll come and see you, if your wife is nice.”
— Да расскажи мне, что делается в Покровском? Что, дом всё стоит, и березы, и наша классная? А Филипп садовник, неужели жив? Как я помню беседку и диван! Да смотри же, ничего не переменяй в доме, но скорее женись и опять заведи то же, что было. Я тогда приеду к тебе, если твоя жена будет хорошая.
“But come to me now,” said Levin. “How nicely we would arrange it!”
— Да приезжай теперь ко мне, — сказал Левин. — Как бы мы хорошо устроились!
“I’d come and see you if I were sure I should not find Sergey Ivanovitch.”
— Я бы приехал к тебе, если бы знал, что не найду Сергея Иваныча.
“You wouldn’t find him there. I live quite independently of him.”
— Ты его не найдешь. Я живу совершенно независимо от него.
“Yes, but say what you like, you will have to choose between me and him,” he said, looking timidly into his brother’s face. This timidity touched Konstantin.
— Да, но, как ни говори, ты должен выбрать между мною и им, — сказал он, робко глядя в глаза брату. Эта робость тронула Константина.
“If you want to hear my confession of faith on the subject, I tell you that in your quarrel with Sergey Ivanovitch I take neither side. You’re both wrong. You’re more wrong externally, and he inwardly.”
— Если хочешь знать всю мою исповедь в этом отношении, я скажу тебе, что в вашей ссоре с Сергеем Иванычем я не беру ни той, ни другой стороны. Вы оба неправы. Ты неправ более внешним образом, а он более внутренно.
“Ah, ah! You see that, you see that!” Nikolay shouted joyfully.
— А, а! Ты понял это, ты понял это? —радостно закричал Николай.
“But I personally value friendly relations with you more because....”
— Но я, лично, если ты хочешь знать, больше дорожу дружбой с тобой, потому что...
“Why, why?”
— Почему, почему?
Konstantin could not say that he valued it more because Nikolay was unhappy, and needed affection. But Nikolay knew that this was just what he meant to say, and scowling he took up the vodka again.
Константин не мог сказать, что он дорожит потому, что Николай несчастен и ему нужна дружба. Но Николай понял, что он хотел сказать именно это, и нахмурившись взялся опять за водку.
“Enough, Nikolay Dmitrievitch!” said Marya Nikolaevna, stretching out her plump, bare arm towards the decanter.
— Будет, Николай Дмитрич! — сказала Марья Николаевна, протягивая пухлую обнаженную руку к графинчику.
“Let it be! Don’t insist! I’ll beat you!” he shouted.
— Пусти! Не приставай! Прибью! — крикнул он.
Marya Nikolaevna smiled a sweet and good-humored smile, which was at once reflected on Nikolay’s face, and she took the bottle.
Марья Николаевна улыбнулась кроткою и доброю улыбкой, которая сообщилась и Николаю, и приняла водку.
“And do you suppose she understands nothing?” said Nikolay. “She understands it all better than any of us. Isn’t it true there’s something good and sweet in her?”
— Да ты думаешь, она ничего не понимает? — сказал Николай. — Она всё это понимает лучше всех нас. Правда, что есть в ней что-то хорошее, милое?
“Were you never before in Moscow?” Konstantin said to her, for the sake of saying something.
— Вы никогда прежде не были в Москве? — сказал ей Константин, чтобы сказать что-нибудь.
“Only you mustn’t be polite and stiff with her. It frightens her. No one ever spoke to her so but the justices of the peace who tried her for trying to get out of a house of ill-fame. Mercy on us, the senselessness in the world!” he cried suddenly. “These new institutions, these justices of the peace, rural councils, what hideousness it all is!”
— Да не говори ей вы. Она этого боится. Ей никто, кроме мирового судьи, когда ее судили за то, что она хотела уйти из дома разврата, никто не говорил вы. Боже мой, что это за бессмыслица на свете! — вдруг вскрикнул он. — Эти новыя учреждения, эти мировые судьи, земство, что это за безобразие!
And he began to enlarge on his encounters with the new institutions.
И он начал рассказывать свои столкновения с новыми учреждениями.
Konstantin Levin heard him, and the disbelief in the sense of all public institutions, which he shared with him, and often expressed, was distasteful to him now from his brother’s lips.
Константин Левин слушал его, и то отрицание смысла во всех общественных учреждениях, которое он разделял с ним и часто высказывал, было ему неприятно теперь из уст брата.
“In another world we shall understand it all,” he said lightly.
— На том свете поймем всё это, — сказал он шутя.
“In another world! Ah, I don’t like that other world! I don’t like it,” he said, letting his scared eyes rest on his brother’s eyes. “Here one would think that to get out of all the baseness and the mess, one’s own and other people’s, would be a good thing, and yet I’m afraid of death, awfully afraid of death.” He shuddered. “But do drink something. Would you like some champagne? Or shall we go somewhere? Let’s go to the Gypsies! Do you know I have got so fond of the Gypsies and Russian songs.”
— На том свете? Ох, не люблю я тот свет! Не люблю, —сказал он, остановив испуганные дикие глаза на лице брата. — И ведь вот, кажется, что уйти изо всей мерзости, путаницы, и чужой и своей, хорошо бы было, а я боюсь смерти, ужасно боюсь смерти. — Он содрогнулся. — Да выпей что-нибудь. Хочешь шампанского? Или поедем куда-нибудь. Поедем к Цыганам! Знаешь, я очень полюбил Цыган и русские песни.
His speech had begun to falter, and he passed abruptly from one subject to another. Konstantin with the help of Masha persuaded him not to go out anywhere, and got him to bed hopelessly drunk.
Язык его стал мешаться, и он пошел перескакивать с одного предмета на другой. Константин с помощью Маши уговорил его никуда не ездить и уложил спать совершенно пьяного.
Masha promised to write to Konstantin in case of need, and to persuade Nikolay Levin to go and stay with his brother.
Маша обещала писать Константину в случае нужды и уговаривать Николая Левина приехать жить к брату.