---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 3 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/3/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 3. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/3/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 3. Part One · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/3/#p-N

[¶0] When he was dressed, Stepan Arkadyevitch sprinkled some scent on himself, pulled down his shirt-cuffs, distributed into his pockets his cigarettes, pocketbook, matches, and watch with its double chain and seals, and shaking out his handkerchief, feeling himself clean, fragrant, healthy, and physically at ease, in spite of his unhappiness, he walked with a slight swing on each leg into the dining-room, where coffee was already waiting for him, and beside the coffee, letters and papers from the office.

> Russian: Одевшись, Степан Аркадьич прыснул на себя духами, выправил рукава рубашки, привычным движением рассовал по карманам папиросы, бумажник, спички, часы с двойной цепочкой и брелоками и, встряхнув платок, чувствуя себя чистым, душистым, здоровым и физически веселым, несмотря на свое несчастье, вышел, слегка подрагивая на каждой ноге, в столовую, где уже ждал его кофе и, рядом с кофеем, письма и бумаги из присутствия.

[¶1] He read the letters. One was very unpleasant, from a merchant who was buying a forest on his wife’s property. To sell this forest was absolutely essential; but at present, until he was reconciled with his wife, the subject could not be discussed. The most unpleasant thing of all was that his pecuniary interests should in this way enter into the question of his reconciliation with his wife. And the idea that he might be led on by his interests, that he might seek a reconciliation with his wife on account of the sale of the forest—that idea hurt him.

> Russian: Он прочел письма. Одно было очень неприятное — от купца, покупавшего лес в имении жены. Лес этот необходимо было продать; но теперь, до примирения с женой, не могло быть о том речи. Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его примирения с женою. И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он для продажи этого леса будет искать примирения с женой, — эта мысль оскорбляла его.

[¶2] When he had finished his letters, Stepan Arkadyevitch moved the office-papers close to him, rapidly looked through two pieces of business, made a few notes with a big pencil, and pushing away the papers, turned to his coffee. As he sipped his coffee, he opened a still damp morning paper, and began reading it.

> Russian: Окончив письма, Степан Аркадьич придвинул к себе бумаги из присутствия, быстро перелистовал два дела, большим карандашом сделал несколько отметок и, отодвинув дела, взялся за кофе; за кофеем он развернул еще сырую утреннюю газету и стал читать ее.

[¶3] Stepan Arkadyevitch took in and read a liberal paper, not an extreme one, but one advocating the views held by the majority. And in spite of the fact that science, art, and politics had no special interest for him, he firmly held those views on all these subjects which were held by the majority and by his paper, and he only changed them when the majority changed them—or, more strictly speaking, he did not change them, but they imperceptibly changed of themselves within him.

> Russian: Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика собственно не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.

[¶4] Stepan Arkadyevitch had not chosen his political opinions or his views; these political opinions and views had come to him of themselves, just as he did not choose the shapes of his hat and coat, but simply took those that were being worn. And for him, living in a certain society—owing to the need, ordinarily developed at years of discretion, for some degree of mental activity—to have views was just as indispensable as to have a hat. If there was a reason for his preferring liberal to conservative views, which were held also by many of his circle, it arose not from his considering liberalism more rational, but from its being in closer accordance with his manner of life. The liberal party said that in Russia everything is wrong, and certainly Stepan Arkadyevitch had many debts and was decidedly short of money. The liberal party said that marriage is an institution quite out of date, and that it needs reconstruction; and family life certainly afforded Stepan Arkadyevitch little gratification, and forced him into lying and hypocrisy, which was so repulsive to his nature. The liberal party said, or rather allowed it to be understood, that religion is only a curb to keep in check the barbarous classes of the people; and Stepan Arkadyevitch could not get through even a short service without his legs aching from standing up, and could never make out what was the object of all the terrible and high-flown language about another world when life might be so very amusing in this world. And with all this, Stepan Arkadyevitch, who liked a joke, was fond of puzzling a plain man by saying that if he prided himself on his origin, he ought not to stop at Rurik and disown the first founder of his family—the monkey. And so Liberalism had become a habit of Stepan Arkadyevitch’s, and he liked his newspaper, as he did his cigar after dinner, for the slight fog it diffused in his brain. He read the leading article, in which it was maintained that it was quite senseless in our day to raise an outcry that radicalism was threatening to swallow up all conservative elements, and that the government ought to take measures to crush the revolutionary hydra; that, on the contrary, “in our opinion the danger lies not in that fantastic revolutionary hydra, but in the obstinacy of traditionalism clogging progress,” etc., etc. He read another article, too, a financial one, which alluded to Bentham and Mill, and dropped some innuendoes reflecting on the ministry. With his characteristic quickwittedness he caught the drift of each innuendo, divined whence it came, at whom and on what ground it was aimed, and that afforded him, as it always did, a certain satisfaction. But today that satisfaction was embittered by Matrona Philimonovna’s advice and the unsatisfactory state of the household. He read, too, that Count Beist was rumored to have left for Wiesbaden, and that one need have no more gray hair, and of the sale of a light carriage, and of a young person seeking a situation; but these items of information did not give him, as usual, a quiet, ironical gratification. Having finished the paper, a second cup of coffee and a roll and butter, he got up, shaking the crumbs of the roll off his waistcoat; and, squaring his broad chest, he smiled joyously: not because there was anything particularly agreeable in his mind—the joyous smile was evoked by a good digestion.

> Russian: Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему, жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло не оттого, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России всё дурно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре. Либеральная партия говорила или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело. Вместе с этим Степану Аркадьичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда озадачить мирного человека тем, что если уже гордиться породой, то не следует останавливаться на Рюрике и отрекаться от первого родоначальника — обезьяны. Итак, либеральное направление сделалось привычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обеда, за легкий туман, который она производила в его голове. Он прочел руководящую статью, в которой объяснялось, что в наше время совершенно напрасно поднимается вопль о том, будто бы радикализм угрожает поглотить все консервативные элементы и будто бы правительство обязано принять меры для подавления революционной гидры, что, напротив, «по нашему мнению, опасность лежит не в мнимой революционной гидре, а в упорстве традиционности, тормозящей прогресс», и т. д. Он прочел и другую статью, финансовую, в которой упоминалось о Бентаме и Милле и подпускались шпильки министерству. Со свойственною ему быстротою соображения он понимал значение всякой шпильки: от кого и на кого и по какому случаю она была направлена, и это, как всегда, доставляло ему некоторое удовольствие. Но сегодня удовольствие это отравлялось воспоминанием о советах Матрены Филимоновны и о том, что в доме так неблагополучно. Он прочел и о том, что граф Бейст, как слышно, проехал в Висбаден, и о том, что нет более седых волос, и о продаже легкой кареты, и предложение молодой особы; но эти сведения не доставляли ему, как прежде, тихого, иронического удовольствия. Окончив газету, вторую чашку кофе и калач с маслом, он встал, стряхнул крошки калача с жилета и, расправив широкую грудь, радостно улыбнулся, не оттого, чтоб у него на душе было что-нибудь особенно приятное, — радостную улыбку вызвало хорошее пищеварение.

[¶5] But this joyous smile at once recalled everything to him, and he grew thoughtful.

> Russian: Но эта радостная улыбка сейчас же напомнила ему всё, и он задумался.

[¶6] Two childish voices (Stepan Arkadyevitch recognized the voices of Grisha, his youngest boy, and Tanya, his eldest girl) were heard outside the door. They were carrying something, and dropped it.

> Russian: Два детские голоса (Степан Аркадьич узнал голоса Гриши, меньшого мальчика, и Тани, старшей девочки) послышались за дверьми. Они что-то везли и уронили.

[¶7] “I told you not to sit passengers on the roof,” said the little girl in English; “there, pick them up!”

> Russian: — Я говорила, что на крышу нельзя сажать пассажиров, — кричала по-английски девочка, — вот подбирай!

[¶8] “Everything’s in confusion,” thought Stepan Arkadyevitch; “there are the children running about by themselves.” And going to the door, he called them. They threw down the box, that represented a train, and came in to their father.

> Russian: «Всё смешалось,—подумал Степан Аркадьич,— вон дети одни бегают». И, подойдя к двери, он кликнул их. Они бросили шкатулку, представлявшую поезд, и вошли к отцу.

[¶9] The little girl, her father’s favorite, ran up boldly, embraced him, and hung laughingly on his neck, enjoying as she always did the smell of scent that came from his whiskers. At last the little girl kissed his face, which was flushed from his stooping posture and beaming with tenderness, loosed her hands, and was about to run away again; but her father held her back.

> Russian: Девочка, любимица отца, вбежала смело, обняла его и смеясь повисла у него на шее, как всегда, радуясь на знакомый запах духов, распространявшийся от его бакенбард. Поцеловав его наконец в покрасневшее от наклоненного положения и сияющее нежностью лицо, девочка разняла руки и хотела бежать назад; но отец удержал ее.

[¶10] “How is mamma?” he asked, passing his hand over his daughter’s smooth, soft little neck. “Good morning,” he said, smiling to the boy, who had come up to greet him. He was conscious that he loved the boy less, and always tried to be fair; but the boy felt it, and did not respond with a smile to his father’s chilly smile.

> Russian: — Что мама? — спросил он, водя рукой по гладкой, нежной шейке дочери. — Здравствуй, — сказал он, улыбаясь здоровавшемуся мальчику. Он сознавал, что меньше любил мальчика, и всегда старался быть ровен; но мальчик чувствовал это и не ответил улыбкой на холодную улыбку отца.

[¶11] “Mamma? She is up,” answered the girl.

> Russian: — Мама? Встала, — отвечала девочка.

[¶12] Stepan Arkadyevitch sighed. “That means that she’s not slept again all night,” he thought.

> Russian: Степан Аркадьич вздохнул. «Значит, опять не спала всю ночь», подумал он.

[¶13] “Well, is she cheerful?”

> Russian: — Что, она весела?

[¶14] The little girl knew that there was a quarrel between her father and mother, and that her mother could not be cheerful, and that her father must be aware of this, and that he was pretending when he asked about it so lightly. And she blushed for her father. He at once perceived it, and blushed too.

> Russian: Девочка знала, что между отцом и матерью была ссора, и что мать не могла быть весела, и что отец должен знать это, и что он притворяется, спрашивая об этом так легко. И она покраснела за отца. Он тотчас же понял это и также покраснел.

[¶15] “I don’t know,” she said. “She did not say we must do our lessons, but she said we were to go for a walk with Miss Hoole to grandmamma’s.”

> Russian: — Не знаю, — сказала она. — Она не велела учиться, а велела итти гулять с мисс Гуль к бабушке.

[¶16] “Well, go, Tanya, my darling. Oh, wait a minute, though,” he said, still holding her and stroking her soft little hand.

> Russian: — Ну, иди, Танчурочка моя. Ах да, постой, — сказал он, всё-таки удерживая ее и гладя ее нежную ручку.

[¶17] He took off the mantelpiece, where he had put it yesterday, a little box of sweets, and gave her two, picking out her favorites, a chocolate and a fondant.

> Russian: Он достал с камина, где вчера поставил, коробочку конфет и дал ей две, выбрав ее любимые, шоколадную и помадную.

[¶18] “For Grisha?” said the little girl, pointing to the chocolate.

> Russian: — Грише? — сказала девочка, указывая на шоколадную.

[¶19] “Yes, yes.” And still stroking her little shoulder, he kissed her on the roots of her hair and neck, and let her go.

> Russian: — Да, да. — И еще раз погладив ее плечико, он поцеловал ее в корни волос и шею и отпустил ее.

[¶20] “The carriage is ready,” said Matvey; “but there’s someone to see you with a petition.”

> Russian: — Карета готова, — сказал Матвей. — Да просительница,— прибавил он.

[¶21] “Been here long?” asked Stepan Arkadyevitch.

> Russian: — Давно тут? — спросил Степан Аркадьич.

[¶22] “Half an hour.”

> Russian: — С полчасика.

[¶23] “How many times have I told you to tell me at once?”

> Russian: — Сколько раз тебе приказано сейчас же докладывать!

[¶24] “One must let you drink your coffee in peace, at least,” said Matvey, in the affectionately gruff tone with which it was impossible to be angry.

> Russian: — Надо же вам дать хоть кофею откушать, — сказал Матвей тем дружески-грубым тоном, на который нельзя было сердиться.

[¶25] “Well, show the person up at once,” said Oblonsky, frowning with vexation.

> Russian: — Ну, проси же скорее, — сказал Облонский, морщась от досады.

[¶26] The petitioner, the widow of a staff captain Kalinin, came with a request impossible and unreasonable; but Stepan Arkadyevitch, as he generally did, made her sit down, heard her to the end attentively without interrupting her, and gave her detailed advice as to how and to whom to apply, and even wrote her, in his large, sprawling, good and legible hand, a confident and fluent little note to a personage who might be of use to her. Having got rid of the staff captain’s widow, Stepan Arkadyevitch took his hat and stopped to recollect whether he had forgotten anything. It appeared that he had forgotten nothing except what he wanted to forget—his wife.

> Russian: Просительница, штабс-капитанша Калинина, просила о невозможном и бестолковом; но Степан Аркадьич, по своему обыкновению, усадил ее, внимательно, не перебивая, выслушал ее и дал ей подробный совет, к кому и как обратиться, и даже бойко и складно своим крупным, растянутым, красивым и четким почерком написал ей записочку к лицу, которое могло ей пособить. Отпустив штабс-капитаншу, Степан Аркадьич взял шляпу и остановился, припоминая, не забыл ли чего. Оказалось, что он ничего не забыл, кроме того, что хотел забыть,— жену.

[¶27] “Ah, yes!” He bowed his head, and his handsome face assumed a harassed expression. “To go, or not to go!” he said to himself; and an inner voice told him he must not go, that nothing could come of it but falsity; that to amend, to set right their relations was impossible, because it was impossible to make her attractive again and able to inspire love, or to make him an old man, not susceptible to love. Except deceit and lying nothing could come of it now; and deceit and lying were opposed to his nature.

> Russian: «Ах да!» Он опустил голову, и красивое лицо его приняло тоскливое выражение. «Пойти или не пойти?» говорил он себе. И внутренний голос говорил ему, что ходить не надобно, что кроме фальши тут ничего быть не может, что поправить, починить их отношения невозможно, потому что невозможно сделать ее опять привлекательною и возбуждающею любовь или его сделать стариком, неспособным любить. Кроме фальши и лжи, ничего не могло выйти теперь; а фальшь и ложь были противны его натуре.

[¶28] “It must be some time, though: it can’t go on like this,” he said, trying to give himself courage. He squared his chest, took out a cigarette, took two whiffs at it, flung it into a mother-of-pearl ashtray, and with rapid steps walked through the drawing-room, and opened the other door into his wife’s bedroom.

> Russian: «Однако когда-нибудь же нужно; ведь не может же это так остаться», сказал он, стараясь придать себе смелости. Он выпрямил грудь, вынул папироску, закурил, пыхнул два раза, бросил ее в перламутровую раковину-пепельницу, быстрыми шагами прошел мрачную гостиную и отворил другую дверь в спальню жены.