---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 51 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/51/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 51. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/51/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 51. Part Two · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/51/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/51/#p-N

[¶0] Stepan Arkadyevitch went upstairs with his pocket bulging with notes, which the merchant had paid him for three months in advance. The business of the forest was over, the money in his pocket; their shooting had been excellent, and Stepan Arkadyevitch was in the happiest frame of mind, and so he felt specially anxious to dissipate the ill-humor that had come upon Levin. He wanted to finish the day at supper as pleasantly as it had been begun.

> Russian: Степан Аркадьич с оттопыренным карманом серий, которые за три месяца вперед отдал ему купец, вошел наверх. Дело с лесом было кончено, деньги в кармане, тяга была прекрасная, и Степан Аркадьич находился в самом веселом расположении духа, а потому ему особенно хотелось рассеять дурное настроение, нашедшее на Левина. Ему хотелось окончить день зa ужином так же приятно, как он был начат.

[¶1] Levin certainly was out of humor, and in spite of all his desire to be affectionate and cordial to his charming visitor, he could not control his mood. The intoxication of the news that Kitty was not married had gradually begun to work upon him.

> Russian: Действительно, Левин был не в духе и, несмотря на всё свое желание быть ласковым и любезным со своим милым гостем, не мог преодолеть себя. Хмель известия о том, что Кити не вышла замуж, понемногу начинал разбирать его.

[¶2] Kitty was not married, but ill, and ill from love for a man who had slighted her. This slight, as it were, rebounded upon him. Vronsky had slighted her, and she had slighted him, Levin. Consequently Vronsky had the right to despise Levin, and therefore he was his enemy. But all this Levin did not think out. He vaguely felt that there was something in it insulting to him, and he was not angry now at what had disturbed him, but he fell foul of everything that presented itself. The stupid sale of the forest, the fraud practiced upon Oblonsky and concluded in his house, exasperated him.

> Russian: Кити не замужем и больна, больна от любви к человеку, который пренебрег ею. Это оскорбление как будто падало на него. Вронский пренебрег ею, а она пренебрегла им, Левиным. Следовательно, Вронский имел право презирать Левина и потому был его враг. Но этого всего не думал Левин. Он смутно чувствовал, что в этом что-то есть оскорбительное для него, и сердился теперь не на то, что расстроило его, а придирался ко всему, что представлялось ему. Глупая продажа леса, обман, на который попался Облонский и который совершился у него в доме, раздражал его.

[¶3] “Well, finished?” he said, meeting Stepan Arkadyevitch upstairs. “Would you like supper?”

> Russian: — Ну, кончил? — сказал он, встречая наверху Степана Аркадьича. — Хочешь ужинать?

[¶4] “Well, I wouldn’t say no to it. What an appetite I get in the country! Wonderful! Why didn’t you offer Ryabinin something?”

> Russian: — Да, не откажусь. Какой аппетит у меня в деревне, чудо. Что ж ты Рябинину не предложил поесть?

[¶5] “Oh, damn him!”

> Russian: — А, чорт с ним!

[¶6] “Still, how you do treat him!” said Oblonsky. “You didn’t even shake hands with him. Why not shake hands with him?”

> Russian: — Однако как ты обходишься с ним! — сказал Облонский. — Ты и руки ему не подал. Отчего же не подать ему руки?

[¶7] “Because I don’t shake hands with a waiter, and a waiter’s a hundred times better than he is.”

> Russian: — Оттого, что я лакею не подам руки, а лакей во сто раз лучше.

[¶8] “What a reactionist you are, really! What about the amalgamation of classes?” said Oblonsky.

> Russian: — Какой ты однако ретроград! А слияние сословий? — сказал Облонский.

[¶9] “Anyone who likes amalgamating is welcome to it, but it sickens me.”

> Russian: — Кому приятно сливаться — на здоровье, а мне противно.

[¶10] “You’re a regular reactionist, I see.”

> Russian: — Ты, я вижу, решительно ретроград.

[¶11] “Really, I have never considered what I am. I am Konstantin Levin, and nothing else.”

> Russian: — Право, я никогда не думал, кто я. Я — Константин Левин, больше ничего.

[¶12] “And Konstantin Levin very much out of temper,” said Stepan Arkadyevitch, smiling.

> Russian: — И Константин Левин, который очень не в духе, — улыбаясь сказал Степан Аркадьич.

[¶13] “Yes, I am out of temper, and do you know why? Because—excuse me—of your stupid sale....”

> Russian: — Да, я не в духе, и знаешь отчего? От, извини меня, твоей глупой продажи...

[¶14] Stepan Arkadyevitch frowned good-humoredly, like one who feels himself teased and attacked for no fault of his own.

> Russian: Степан Аркадьич добродушно сморщился, как человек, которого безвинно обижают и расстраивают.

[¶15] “Come, enough about it!” he said. “When did anybody ever sell anything without being told immediately after the sale, ‘It was worth much more’? But when one wants to sell, no one will give anything.... No, I see you’ve a grudge against that unlucky Ryabinin.”

> Russian: — Ну, полно! — сказал он. — Когда бывало, чтобы кто-нибудь что-нибудь продал и ему бы не сказали сейчас же после продажи: «это гораздо дороже стоит»? А покуда продают, никто не дает... Нет, я вижу у тебя есть зуб против этого несчастного Рябинина.

[¶16] “Maybe I have. And do you know why? You’ll say again that I’m a reactionist, or some other terrible word; but all the same it does annoy and anger me to see on all sides the impoverishing of the nobility to which I belong, and, in spite of the amalgamation of classes, I’m glad to belong. And their impoverishment is not due to extravagance—that would be nothing; living in good style—that’s the proper thing for noblemen; it’s only the nobles who know how to do it. Now the peasants about us buy land, and I don’t mind that. The gentleman does nothing, while the peasant works and supplants the idle man. That’s as it ought to be. And I’m very glad for the peasant. But I do mind seeing the process of impoverishment from a sort of—I don’t know what to call it—innocence. Here a Polish speculator bought for half its value a magnificent estate from a young lady who lives in Nice. And there a merchant will get three acres of land, worth ten roubles, as security for the loan of one rouble. Here, for no kind of reason, you’ve made that rascal a present of thirty thousand roubles.” “Well, what should I have done? Counted every tree?”

> Russian: — Может быть, и есть. А ты знаешь, за что? Ты скажешь опять, что я ретроград, или еще какое страшное слово; но всё-таки мне досадно и обидно видеть это со всех сторон совершающееся обеднение дворянства, к которому я принадлежу и, несмотря на слияние сословий, очень рад, что принадлежу... И обеднение не вследствие роскоши — это бы ничего; прожить по-барски — это дворянское дело, это только дворяне умеют. Теперь мужики около нас скупают земли, — мне не обидно. Барин ничего не делает, мужик работает и вытесняет праздного человека. Так должно быть. И я очень рад мужику. Но мне обидно смотреть на это обеднение по какой-то, не знаю как назвать, невинности. Тут арендатор-Поляк купил за полцены у барыни, которая живет в Ницце, чудесное имение. Тут отдают купцу в аренду за рубль десятину земли, которая стоит десять рублей. Тут ты безо всякой причины подарил этому плуту тридцать тысяч. — Так что же? считать каждое дерево?

[¶17] “Of course, they must be counted. You didn’t count them, but Ryabinin did. Ryabinin’s children will have means of livelihood and education, while yours maybe will not!”

> Russian: — Непременно считать. А вот ты не считал, а Рябинин считал. У детей Рябинина будут средства к жизни и образованию, а у твоих, пожалуй, не будет!

[¶18] “Well, you must excuse me, but there’s something mean in this counting. We have our business and they have theirs, and they must make their profit. Anyway, the thing’s done, and there’s an end of it. And here come some poached eggs, my favorite dish. And Agafea Mihalovna will give us that marvelous herb-brandy....”

> Russian: — Ну, уж извини меня, но есть что-то мизерное в этом считаньи. У нас свои занятия, у них свои, и им надо барыши. Ну, впрочем, дело сделано, и конец. А вот и глазунья, самая моя любимая яичница. И Агафья Михайловна даст нам этого травничку чудесного...

[¶19] Stepan Arkadyevitch sat down at the table and began joking with Agafea Mihalovna, assuring her that it was long since he had tasted such a dinner and such a supper.

> Russian: Степан Аркадьич сел к столу и начал шутить с Агафьей Михайловной, уверяя ее, что такого обеда и ужина он давно не ел.

[¶20] “Well, you do praise it, anyway,” said Agafea Mihalovna, “but Konstantin Dmitrievitch, give him what you will—a crust of bread—he’ll eat it and walk away.”

> Russian: — Вот вы хоть похвàлите, — сказала Агафья Михайловна, — а Константин Дмитрич, что ему ни подай, хоть хлеба корку, — поел и пошел.

[¶21] Though Levin tried to control himself, he was gloomy and silent. He wanted to put one question to Stepan Arkadyevitch, but he could not bring himself to the point, and could not find the words or the moment in which to put it. Stepan Arkadyevitch had gone down to his room, undressed, again washed, and attired in a nightshirt with goffered frills, he had got into bed, but Levin still lingered in his room, talking of various trifling matters, and not daring to ask what he wanted to know.

> Russian: Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему нужно было сделать один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Аркадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках и не будучи в силах спросить, что хотел.

[¶22] “How wonderfully they make this soap,” he said gazing at a piece of soap he was handling, which Agafea Mihalovna had put ready for the visitor but Oblonsky had not used. “Only look; why, it’s a work of art.”

> Russian: — Как это удивительно делают мыло, — сказал он, оглядывая и развертывая душистый кусок мыла, который для гостя приготовила Агафья Михайловна, но который Облонский не употреблял. — Ты посмотри, ведь это произведение искусства.

[¶23] “Yes, everything’s brought to such a pitch of perfection nowadays,” said Stepan Arkadyevitch, with a moist and blissful yawn. “The theater, for instance, and the entertainments ... a—a—a!” he yawned. “The electric light everywhere ... a—a—a!”

> Russian: — Да, до всего дошло теперь всякое усовершенствование, — сказал Степан Аркадьич, влажно и блаженно зевая. — Театры, например, и эти увеселительные.... а-а-а! — зевал он. — Электрический свет везде.... а-а!

[¶24] “Yes, the electric light,” said Levin. “Yes. Oh, and where’s Vronsky now?” he asked suddenly, laying down the soap.

> Russian: — Да, электрический свет, — сказал Левин. — Да. Ну, а где Вронский теперь? — спросил он, вдруг положив мыло.

[¶25] “Vronsky?” said Stepan Arkadyevitch, checking his yawn; “he’s in Petersburg. He left soon after you did, and he’s not once been in Moscow since. And do you know, Kostya, I’ll tell you the truth,” he went on, leaning his elbow on the table, and propping on his hand his handsome ruddy face, in which his moist, good-natured, sleepy eyes shone like stars. “It’s your own fault. You took fright at the sight of your rival. But, as I told you at the time, I couldn’t say which had the better chance. Why didn’t you fight it out? I told you at the time that....” He yawned inwardly, without opening his mouth.

> Russian: — Вронский? — сказал Степан Аркадьич, остановив зевоту, — он в Петербурге. Уехал вскоре после тебя и затем ни разу не был в Москве. И знаешь, Костя, я тебе правду скажу, — продолжал он, облокотившись на стол и положив на руку свое красивое румяное лицо, из которого светились, как звезды, масляные, добрые и сонные глаза. — Ты сам был виноват. Ты испугался соперника. А я, как и тогда тебе говорил, — я не знаю, на чьей стороне было более шансов. Отчего ты не шел на пролом? Я тебе говорил тогда, что.... — Он зевнул одними челюстями, не раскрывая рта.

[¶26] “Does he know, or doesn’t he, that I did make an offer?” Levin wondered, gazing at him. “Yes, there’s something humbugging, diplomatic in his face,” and feeling he was blushing, he looked Stepan Arkadyevitch straight in the face without speaking.

> Russian: «Знает он или не знает, что я делал предложение? — подумал Левин, глядя на него. — Да, что-то есть хитрое, дипломатическое в его лице», и, чувствуя, что краснеет, он молча смотрел прямо в глаза Степана Аркадьича.

[¶27] “If there was anything on her side at the time, it was nothing but a superficial attraction,” pursued Oblonsky. “His being such a perfect aristocrat, don’t you know, and his future position in society, had an influence not with her, but with her mother.”

> Russian: — Если было с ее стороны что-нибудь тогда, то это было увлеченье внешностью, — продолжал Облонский. — Этот, знаешь, совершенный аристократизм и будущее положение в свете подействовали не на нее, а на мать.

[¶28] Levin scowled. The humiliation of his rejection stung him to the heart, as though it were a fresh wound he had only just received. But he was at home, and the walls of home are a support.

> Russian: Левин нахмурился. Оскорбление отказа, через которое он прошел, как будто свежею, только что полученною раной зажгло его в сердце. Он был дома, а дома стены помогают.

[¶29] “Stay, stay,” he began, interrupting Oblonsky. “You talk of his being an aristocrat. But allow me to ask what it consists in, that aristocracy of Vronsky or of anybody else, beside which I can be looked down upon? You consider Vronsky an aristocrat, but I don’t. A man whose father crawled up from nothing at all by intrigue, and whose mother—God knows whom she wasn’t mixed up with.... No, excuse me, but I consider myself aristocratic, and people like me, who can point back in the past to three or four honorable generations of their family, of the highest degree of breeding (talent and intellect, of course that’s another matter), and have never curried favor with anyone, never depended on anyone for anything, like my father and my grandfather. And I know many such. You think it mean of me to count the trees in my forest, while you make Ryabinin a present of thirty thousand; but you get rents from your lands and I don’t know what, while I don’t and so I prize what’s come to me from my ancestors or been won by hard work.... We are aristocrats, and not those who can only exist by favor of the powerful of this world, and who can be bought for twopence halfpenny.”

> Russian: — Постой, постой, — заговорил он, перебивая Облонского, — ты говоришь: аристократизм. А позволь тебя спросить, в чем состоит этот аристократизм Вронского или кого бы то ни было, — такой аристократизм, чтобы можно было пренебречь мною? Ты считаешь Вронского аристократом, но я нет. Человек, отец которого вылез из ничего пронырством, мать которого Бог знает с кем не была в связи... Нет, уж извини, но я считаю аристократом себя и людей подобных мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения семей, находившихся на высшей степени образования (дарованье и ум — это другое дело), и которые никогда ни перед кем не подличали, никогда ни в ком не нуждались, как жили мой отец, мой дед. И я знаю много таких. Тебе низко кажется, что я считаю деревья в лесу, а ты даришь тридцать тысяч Рябинину; но ты получишь аренду и не знаю еще что, а я не получу и потому дорожу родовым и трудовым.... Мы аристократы, а не те, которые могут существовать только подачками от сильных мира сего и кого купить можно за двугривенный.

[¶30] “Well, but whom are you attacking? I agree with you,” said Stepan Arkadyevitch, sincerely and genially; though he was aware that in the class of those who could be bought for twopence halfpenny Levin was reckoning him too. Levin’s warmth gave him genuine pleasure. “Whom are you attacking? Though a good deal is not true that you say about Vronsky, but I won’t talk about that. I tell you straight out, if I were you, I should go back with me to Moscow, and....”

> Russian: — Да на кого ты? Я с тобой согласен, — говорил Степан Аркадьич искренно и весело, хотя чувствовал, что Левин под именем тех, кого можно купить зa двугривенный, разумел и его. Оживление Левина ему искренно нравилось. — На кого ты? Хотя многое и неправда, что ты говоришь про Вронского, но я не про то говорю. Я говорю тебе прямо, я на твоем месте поехал бы со мной в Москву и...

[¶31] “No; I don’t know whether you know it or not, but I don’t care. And I tell you—I did make an offer and was rejected, and Katerina Alexandrovna is nothing now to me but a painful and humiliating reminiscence.”

> Russian: — Нет, я не знаю, знаешь ли ты или нет, но мне всё равно. И я скажу тебе, — я сделал предложение и получил отказ, и Катерина Александровна для меня теперь тяжелое и постыдное воспоминанье.

[¶32] “What ever for? What nonsense!”

> Russian: — Отчего? Вот вздор!

[¶33] “But we won’t talk about it. Please forgive me, if I’ve been nasty,” said Levin. Now that he had opened his heart, he became as he had been in the morning. “You’re not angry with me, Stiva? Please don’t be angry,” he said, and smiling, he took his hand.

> Russian: — Но не будем говорить. Извини меня, пожалуйста, если я был груб с тобой, — сказал Левин. Теперь, высказав всё, он опять стал тем, каким был поутру. — Ты не сердишься на меня, Стива? Пожалуйста, не сердись, — сказал он и улыбаясь взял его за руку.

[¶34] “Of course not; not a bit, and no reason to be. I’m glad we’ve spoken openly. And do you know, stand-shooting in the morning is unusually good—why not go? I couldn’t sleep the night anyway, but I might go straight from shooting to the station.”

> Russian: — Да нет, нисколько, и не за что. Я рад, что мы объяснились. А знаешь, утренняя тяга бывает хороша. Не поехать ли? Я бы так и не спал, а прямо с тяги на станцию.

[¶35] “Capital.”

> Russian: — И прекрасно.