Although all Vronsky’s inner life was absorbed in his passion, his external life unalterably and inevitably followed along the old accustomed lines of his social and regimental ties and interests. The interests of his regiment took an important place in Vronsky’s life, both because he was fond of the regiment, and because the regiment was fond of him. They were not only fond of Vronsky in his regiment, they respected him too, and were proud of him; proud that this man, with his immense wealth, his brilliant education and abilities, and the path open before him to every kind of success, distinction, and ambition, had disregarded all that, and of all the interests of life had the interests of his regiment and his comrades nearest to his heart. Vronsky was aware of his comrades’ view of him, and in addition to his liking for the life, he felt bound to keep up that reputation.
Несмотря на то, что вся внутренняя жизнь Вронского была наполнена его страстью, внешняя жизнь его неизменно и неудержимо катилась по прежним, привычным рельсам светских и полковых связей и интересов. Полковые интересы занимали важное место в жизни Вронского и потому, что он любил полк, и еще более потому, что его любили в полку. В полку не только любили Вронского, но его уважали и гордились им, гордились тем, что этот человек, огромно-богатый, с прекрасным образованием и способностями, с открытою дорогой ко всякого рода успеху и честолюбия и тщеславия, пренебрегал этим всем и из всех жизненных интересов ближе всего принимал к сердцу интересы полка и товарищества. Вронский сознавал этот взгляд на себя товарищей и кроме того, что любил эту жизнь, чувствовал себя обязанным поддерживать установившийся на него взгляд.
It need not be said that he did not speak of his love to any of his comrades, nor did he betray his secret even in the wildest drinking bouts (though indeed he was never so drunk as to lose all control of himself). And he shut up any of his thoughtless comrades who attempted to allude to his connection. But in spite of that, his love was known to all the town; everyone guessed with more or less confidence at his relations with Madame Karenina. The majority of the younger men envied him for just what was the most irksome factor in his love—the exalted position of Karenin, and the consequent publicity of their connection in society.
Само собою разумеется, что он не говорил ни с кем из товарищей о своей любви, не проговаривался и в самых сильных попойках (впрочем, он никогда не бывал так пьян, чтобы терять власть над собой) и затыкал рот тем из легкомысленных товарищей, которые пытались намекать ему на его связь. Но, несмотря на то, что его любовь была известна всему городу — все более или менее верно догадывались об его отношениях к Карениной, — большинство молодых людей завидовали ему именно в том, что было самое тяжелое в его любви, — в высоком положении Каренина и потому в выставленности этой связи для света.
The greater number of the young women, who envied Anna and had long been weary of hearing her called virtuous, rejoiced at the fulfillment of their predictions, and were only waiting for a decisive turn in public opinion to fall upon her with all the weight of their scorn. They were already making ready their handfuls of mud to fling at her when the right moment arrived. The greater number of the middle-aged people and certain great personages were displeased at the prospect of the impending scandal in society.
Большинство молодых женщин, завидовавших Анне, которым уже давно наскучило то, что ее называют справедливою, радовались тому, чтò они предполагали, и ждали только подтверждения оборота общественного мнения, чтоб обрушиться на нее всею тяжестью своего презрения. Они приготавливали уже те комки грязи, которыми они бросят в нее, когда придет время. Большинство пожилых людей и люди высокопоставленные были недовольны этим готовящимся общественным скандалом.
Vronsky’s mother, on hearing of his connection, was at first pleased at it, because nothing to her mind gave such a finishing touch to a brilliant young man as a liaison in the highest society; she was pleased, too, that Madame Karenina, who had so taken her fancy, and had talked so much of her son, was, after all, just like all other pretty and well-bred women,—at least according to the Countess Vronskaya’s ideas. But she had heard of late that her son had refused a position offered him of great importance to his career, simply in order to remain in the regiment, where he could be constantly seeing Madame Karenina. She learned that great personages were displeased with him on this account, and she changed her opinion. She was vexed, too, that from all she could learn of this connection it was not that brilliant, graceful, worldly liaison which she would have welcomed, but a sort of Wertherish, desperate passion, so she was told, which might well lead him into imprudence. She had not seen him since his abrupt departure from Moscow, and she sent her elder son to bid him come to see her.
Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна — и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о своем сыне, была всё-таки такая же, как и все красивые и порядочные женщины, по понятиям графини Вронской. Но в последнее время она узнала, что сын отказался от предложенного ему, важного для карьеры, положения, только с тем, чтоб оставаться в полку, где он мог видеться с Карениной, узнала, что им недовольны за это высокопоставленные лица, и она переменила свое мнение. Не нравилось ей тоже то, что по всему, что она узнала про эту связь, это не была та блестящая, грациозная светская связь, какую она бы одобрила, но какая-то Вертеровская, отчаянная страсть, как ей рассказывали, которая могла вовлечь его в глупости. Она не видала его со времени его неожиданного отъезда из Москвы и через старшего сына требовала, чтоб он приехал к ней.
This elder son, too, was displeased with his younger brother. He did not distinguish what sort of love his might be, big or little, passionate or passionless, lasting or passing (he kept a ballet girl himself, though he was the father of a family, so he was lenient in these matters), but he knew that this love affair was viewed with displeasure by those whom it was necessary to please, and therefore he did not approve of his brother’s conduct.
Старший брат был тоже недоволен меньшим. Он не разбирал, какая это была любовь, большая или маленькая, страстная или не страстная, порочная или непорочная (он сам, имея детей, содержал танцовщицу и потому был снисходителен на это); по он знал, что это любовь ненравящаяся тем, кому нужна нравиться, и потому не одобрял поведения брата.
Besides the service and society, Vronsky had another great interest—horses; he was passionately fond of horses.
Кроме занятий службы и света, у Вронского было еще занятие — лошади, до которых он был страстный охотник.
That year races and a steeplechase had been arranged for the officers. Vronsky had put his name down, bought a thoroughbred English mare, and in spite of his love affair, he was looking forward to the races with intense, though reserved, excitement....
В нынешнем же году назначены были офицерские скачки с препятствиями. Вронский записался на скачки, купил английскую кровную кобылу и, несмотря на свою любовь, был страстно хотя и сдержанно, увлечен предстоящими скачками...
These two passions did not interfere with one another. On the contrary, he needed occupation and distraction quite apart from his love, so as to recruit and rest himself from the violent emotions that agitated him.
Две страсти эти не мешали одна другой. Напротив, ему нужно было занятие и увлечение, независимое от его любви, на котором он освежался и отдыхал от слишком волновавших его впечатлений.