---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 59 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/59/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 59. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/59/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 59. Part Two · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/59/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/59/#p-N

[¶0] There were seventeen officers in all riding in this race. The race course was a large three-mile ring of the form of an ellipse in front of the pavilion. On this course nine obstacles had been arranged: the stream, a big and solid barrier five feet high, just before the pavilion, a dry ditch, a ditch full of water, a precipitous slope, an Irish barricade (one of the most difficult obstacles, consisting of a mound fenced with brushwood, beyond which was a ditch out of sight for the horses, so that the horse had to clear both obstacles or might be killed); then two more ditches filled with water, and one dry one; and the end of the race was just facing the pavilion. But the race began not in the ring, but two hundred yards away from it, and in that part of the course was the first obstacle, a dammed-up stream, seven feet in breadth, which the racers could leap or wade through as they preferred.

> Russian: Всех офицеров скакало семнадцать человек. Скачки должны были происходить на большом четырехверстном эллиптической формы кругу пред беседкой. На этом кругу были устроены девять препятствий: река, большой, в два аршина, глухой барьер пред самою беседкой, канава сухая, канава с водою, косогор, ирландская банкетка, состоящая (одно из самых трудных препятствий), из вала, утыканного хворостом, за которым, невидная для лошади, была еще канава, так что лошадь должна была перепрыгнуть оба препятствия или убиться; потом еще две канавы с водою и одна сухая, — и конец скачки был против беседки. Но начинались скачки не с круга, а за сто сажен в стороне от него, и на этом расстоянии было первое препятствие — запруженная река в три аршина шириною, которую ездоки по произволу могли перепрыгивать или переезжать в брод.

[¶1] Three times they were ranged ready to start, but each time some horse thrust itself out of line, and they had to begin again. The umpire who was starting them, Colonel Sestrin, was beginning to lose his temper, when at last for the fourth time he shouted “Away!” and the racers started.

> Russian: Раза три ездоки выравнивались, но каждый раз высовывалась чья-нибудь лошадь, и нужно было заезжать опять сначала. Знаток пускания, полковник Сестрин, начинал уже сердиться, когда наконец в четвертый раз крикнул: «пошел!» — и ездоки тронулись.

[¶2] Every eye, every opera-glass, was turned on the brightly colored group of riders at the moment they were in line to start.

> Russian: Все глаза, все бинокли были обращены на пеструю кучку всадников, в то время как они выравнивались.

[¶3] “They’re off! They’re starting!” was heard on all sides after the hush of expectation.

> Russian: «Пустили! Скачут!» послышалось со всех сторон после тишины ожидания.

[¶4] And little groups and solitary figures among the public began running from place to place to get a better view. In the very first minute the close group of horsemen drew out, and it could be seen that they were approaching the stream in twos and threes and one behind another. To the spectators it seemed as though they had all started simultaneously, but to the racers there were seconds of difference that had great value to them.

> Russian: И кучки и одинокие пешеходы стали перебегать с места на место, чтобы лучше видеть. В первую же минуту собранная кучка всадников растянулась, и видно было, как они по два, по три и один за другим близятся к реке. Для зрителей казалось, что они все поскакали вместе; но для ездоков были секунды разницы, имевшие для них большое значение.

[¶5] Frou-Frou, excited and over-nervous, had lost the first moment, and several horses had started before her, but before reaching the stream, Vronsky, who was holding in the mare with all his force as she tugged at the bridle, easily overtook three, and there were left in front of him Mahotin’s chestnut Gladiator, whose hind-quarters were moving lightly and rhythmically up and down exactly in front of Vronsky, and in front of all, the dainty mare Diana bearing Kuzovlev more dead than alive.

> Russian: Взволнованная и слишком нервная Фру-Фру потеряла первый момент, и несколько лошадей взяли с места прежде ее, но, еще не доскакивая реки, Вронский, изо всех сил сдерживая влегшую в поводья лошадь, легко обошел трех, и впереди его остался только рыжий Гладиатор Махотина, ровно и легко отбивавший задом пред самим Вронским, и еще впереди всех прелестная Диана, несшая ни живого, ни мертвого Кузовлева.

[¶6] For the first instant Vronsky was not master either of himself or his mare. Up to the first obstacle, the stream, he could not guide the motions of his mare.

> Russian: В первые минуты Вронский еще не владел ни собою, ни лошадью. Он до первого препятствия, реки, не мог руководить движениями лошади.

[¶7] Gladiator and Diana came up to it together and almost at the same instant; simultaneously they rose above the stream and flew across to the other side; Frou-Frou darted after them, as if flying; but at the very moment when Vronsky felt himself in the air, he suddenly saw almost under his mare’s hoofs Kuzovlev, who was floundering with Diana on the further side of the stream. (Kuzovlev had let go the reins as he took the leap, and the mare had sent him flying over her head.) Those details Vronsky learned later; at the moment all he saw was that just under him, where Frou-Frou must alight, Diana’s legs or head might be in the way. But Frou-Frou drew up her legs and back in the very act of leaping, like a falling cat, and, clearing the other mare, alighted beyond her.

> Russian: Гладиатор и Диана подходили вместе, и почти в один и тот же момент: раз-раз, поднялись над рекой и перелетели на другую сторону; незаметно, как бы летя, взвилась за ними Фру-Фру, но в то самое время, как Вронский чувствовал себя на воздухе, он вдруг увидал, почти под ногами своей лошади, Кузовлева, который барахтался с Дианой на той стороне реки (Кузовлев пустил поводья после прыжка, и лошадь полетела с ним через голову). Подробности эти Вронский узнал уже после, теперь же он видел только то, что прямо под ноги, куда должна стать Фру-Фру, может попасть нога или голова Дианы. Но Фру-Фру, как падающая кошка, сделала на прыжке усилие ногами и спиной и, миновав лошадь, понеслась дальше.

[¶8] “O the darling!” thought Vronsky.

> Russian: «О, милая!» подумал Вронский.

[¶9] After crossing the stream Vronsky had complete control of his mare, and began holding her in, intending to cross the great barrier behind Mahotin, and to try to overtake him in the clear ground of about five hundred yards that followed it.

> Russian: После реки Вронский овладел вполне лошадью и стал удерживать ее, намереваясь перейти большой барьер позади Махотина и уже на следующей, беспрепятственной дистанции саженей в двести попытаться обойти его.

[¶10] The great barrier stood just in front of the imperial pavilion. The Tsar and the whole court and crowds of people were all gazing at them—at him, and Mahotin a length ahead of him, as they drew near the “devil,” as the solid barrier was called. Vronsky was aware of those eyes fastened upon him from all sides, but he saw nothing except the ears and neck of his own mare, the ground racing to meet him, and the back and white legs of Gladiator beating time swiftly before him, and keeping always the same distance ahead. Gladiator rose, with no sound of knocking against anything. With a wave of his short tail he disappeared from Vronsky’s sight.

> Russian: Большой барьер стоял пред самой царскою беседкой. Государь, и весь двор, и толпы народа — все смотрели на них, — на него и на шедшего на лошадь дистанции впереди Махотина, когда они подходили к чорту (так назывался глухой барьер). Вронский чувствовал эти направленные на него со всех сторон глаза, но он ничего не видел, кроме ушей и шеи своей лошади, бежавшей ему навстречу земли и крупа и белых ног Гладиатора, быстро отбивавших такт впереди его и остававшихся всё в одном и том же расстоянии. Гладиатор поднялся, не стукнув ничем, взмахнул коротким хвостом и исчез из глаз Вронского.

[¶11] “Bravo!” cried a voice.

> Russian: — Браво! — сказал чей-то один голос.

[¶12] At the same instant, under Vronsky’s eyes, right before him flashed the palings of the barrier. Without the slightest change in her action his mare flew over it; the palings vanished, and he heard only a crash behind him. The mare, excited by Gladiator’s keeping ahead, had risen too soon before the barrier, and grazed it with her hind hoofs. But her pace never changed, and Vronsky, feeling a spatter of mud in his face, realized that he was once more the same distance from Gladiator. Once more he perceived in front of him the same back and short tail, and again the same swiftly moving white legs that got no further away.

> Russian: В то же мгновение пред глазами Вронского, пред ним самим, мелькнули доски барьера. Без малейшей перемены движения лошадь взвилась под ним; доски скрылись, и только сзади стукнуло что-то. Разгоряченная шедшим впереди Гладиатором, лошадь поднялась слишком рано пред барьером и стукнула о него задним копытом. Но ход ее не изменился, и Вронский, получив в лицо комок грязи, понял, что он стал опять в то же расстояние от Гладиатора. Он увидал опять впереди себя его круп, короткий хвост, и опять те же неудаляющиеся, быстро движущиеся белые ноги.

[¶13] At the very moment when Vronsky thought that now was the time to overtake Mahotin, Frou-Frou herself, understanding his thoughts, without any incitement on his part, gained ground considerably, and began getting alongside of Mahotin on the most favorable side, close to the inner cord. Mahotin would not let her pass that side. Vronsky had hardly formed the thought that he could perhaps pass on the outer side, when Frou-Frou shifted her pace and began overtaking him on the other side. Frou-Frou’s shoulder, beginning by now to be dark with sweat, was even with Gladiator’s back. For a few lengths they moved evenly. But before the obstacle they were approaching, Vronsky began working at the reins, anxious to avoid having to take the outer circle, and swiftly passed Mahotin just upon the declivity. He caught a glimpse of his mud-stained face as he flashed by. He even fancied that he smiled. Vronsky passed Mahotin, but he was immediately aware of him close upon him, and he never ceased hearing the even-thudding hoofs and the rapid and still quite fresh breathing of Gladiator.

> Russian: В то самое мгновение, как Вронский подумал о том, что надо теперь обходить Махотина, сама Фру-Фру, поняв уже то, что он подумал, безо всякого поощрения, значительно наддала и стала приближаться к Махотину с самой выгодной стороны, со стороны веревки. Махотин не давал веревки. Вронский только подумал о том, что можно обойти и извне, как Фру-Фру переменила ногу и стала обходить именно таким образом. Начинавшее уже темнеть от пота плечо Фру-Фру поравнялось с крупом Гладиатора. Несколько скачков они прошли рядом. Но пред препятствием, к которому они подходили, Вронский, чтобы не итти большой круг, стал работать поводьями, и быстро, на самом косогоре, обошел Махотина. Он видел мельком его лицо, забрызганное грязью. Ему даже показалось, что он улыбнулся. Вронский обошел Махотина, но он чувствовал его сейчас же зa собой и не переставая слышал за самою спиной ровный поскок и отрывистое, совсем еще свежее дыханье ноздрей Гладиатора.

[¶14] The next two obstacles, the water course and the barrier, were easily crossed, but Vronsky began to hear the snorting and thud of Gladiator closer upon him. He urged on his mare, and to his delight felt that she easily quickened her pace, and the thud of Gladiator’s hoofs was again heard at the same distance away.

> Russian: Следующие два препятствия, канава и барьер, были перейдены легко, но Вронский стал слышать ближе сап и скок Гладиатора. Он послал лошадь и с радостью почувствовал, что она легко прибавила ходу, и звук копыт Гладиатора стал слышен опять в том же прежнем расстоянии.

[¶15] Vronsky was at the head of the race, just as he wanted to be and as Cord had advised, and now he felt sure of being the winner. His excitement, his delight, and his tenderness for Frou-Frou grew keener and keener. He longed to look round again, but he did not dare do this, and tried to be cool and not to urge on his mare so to keep the same reserve of force in her as he felt that Gladiator still kept. There remained only one obstacle, the most difficult; if he could cross it ahead of the others he would come in first. He was flying towards the Irish barricade, Frou-Frou and he both together saw the barricade in the distance, and both the man and the mare had a moment’s hesitation. He saw the uncertainty in the mare’s ears and lifted the whip, but at the same time felt that his fears were groundless; the mare knew what was wanted. She quickened her pace and rose smoothly, just as he had fancied she would, and as she left the ground gave herself up to the force of her rush, which carried her far beyond the ditch; and with the same rhythm, without effort, with the same leg forward, Frou-Frou fell back into her pace again.

> Russian: Вронский вел скачку — то самое, что он и хотел сделать и что ему советовал Корд, и теперь он был уверен в успехе. Волнение его, радость и нежность к Фру-Фру всё усиливались. Ему хотелось оглянуться назад, но он не смел этого сделать и старался успокоивать себя и не посылать лошади, чтобы приберечь в ней запас, равный тому, который, он чувствовал, оставался в Гладиаторе. Оставалось одно и самое трудное препятствие; если он перейдет его впереди других, то он придет первым. Он подскакивал к ирландской банкетке. Вместе с Фру-Фру он еще издалека видел эту банкетку, и вместе им обоим, ему и лошади, пришло мгновенное сомнение. Он заметил нерешимость в ушах лошади и поднял хлыст, но тотчас же почувствовал, что сомнение было неосновательно: лошадь знала, что нужно. Она наддала и мерно, так точно, как он предполагал, взвилась и, оттолкнувшись от земли, отдалась силе инерции, которая перенесла ее далеко за канаву; и в том же самом такте, без усилия, с той же ноги, Фру-Фру продолжала скачку.

[¶16] “Bravo, Vronsky!” he heard shouts from a knot of men—he knew they were his friends in the regiment—who were standing at the obstacle. He could not fail to recognize Yashvin’s voice though he did not see him.

> Russian: — Браво, Вронский! — послышались ему голоса кучки людей — он знал, его полка и приятелей, — которые стояли у этого препятствия; он не мог не узнать голоса Яшвина, но он не видал его.

[¶17] “O my sweet!” he said inwardly to Frou-Frou, as he listened for what was happening behind. “He’s cleared it!” he thought, catching the thud of Gladiator’s hoofs behind him. There remained only the last ditch, filled with water and five feet wide. Vronsky did not even look at it, but anxious to get in a long way first began sawing away at the reins, lifting the mare’s head and letting it go in time with her paces. He felt that the mare was at her very last reserve of strength; not her neck and shoulders merely were wet, but the sweat was standing in drops on her mane, her head, her sharp ears, and her breath came in short, sharp gasps. But he knew that she had strength left more than enough for the remaining five hundred yards. It was only from feeling himself nearer the ground and from the peculiar smoothness of his motion that Vronsky knew how greatly the mare had quickened her pace. She flew over the ditch as though not noticing it. She flew over it like a bird; but at the same instant Vronsky, to his horror, felt that he had failed to keep up with the mare’s pace, that he had, he did not know how, made a fearful, unpardonable mistake, in recovering his seat in the saddle. All at once his position had shifted and he knew that something awful had happened. He could not yet make out what had happened, when the white legs of a chestnut horse flashed by close to him, and Mahotin passed at a swift gallop. Vronsky was touching the ground with one foot, and his mare was sinking on that foot. He just had time to free his leg when she fell on one side, gasping painfully, and, making vain efforts to rise with her delicate, soaking neck, she fluttered on the ground at his feet like a shot bird. The clumsy movement made by Vronsky had broken her back. But that he only knew much later. At that moment he knew only that Mahotin had flown swiftly by, while he stood staggering alone on the muddy, motionless ground, and Frou-Frou lay gasping before him, bending her head back and gazing at him with her exquisite eyes. Still unable to realize what had happened, Vronsky tugged at his mare’s reins. Again she struggled all over like a fish, and her shoulders setting the saddle heaving, she rose on her front legs but unable to lift her back, she quivered all over and again fell on her side. With a face hideous with passion, his lower jaw trembling, and his cheeks white, Vronsky kicked her with his heel in the stomach and again fell to tugging at the rein. She did not stir, but thrusting her nose into the ground, she simply gazed at her master with her speaking eyes.

> Russian: «О, прелесть моя!» думал он на Фру-Фру, прислушиваясь к тому, что происходило сзади. «Перескочил!» подумал он, услыхав сзади поскок Гладиатора. Оставалась одна последняя канавка с водой в два аршина. Вронский и не смотрел на нее, а, желая прийти далеко первым, стал работать поводьями кругообразно, в такт скока поднимая и опуская голову лошади. Он чувствовал, что лошадь шла из последнего запаса; не только шея и плечи ее были мокры, но на загривке, на голове, на острых ушах каплями выступал пот, и она дышала резко и коротко. Но он знал, что запаса этого слишком достанет на остающиеся 200 сажен. Только потому, что он чувствовал себя ближе к земле, и по особенной мягкости движенья Вронский знал, как много прибавила быстроты его лошадь. Канавку она перелетела, как бы не замечая. Она перелетела ее, как птица; но в это самое время Вронский, к ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал скверное, непростительное движение, опустившись на седло. Вдруг положение его изменилось, и он понял, что случилось что-то ужасное. Он не мог еще дать себе отчета о том, что случилось, как уже мелькнули подле самого его белые ноги рыжего жеребца, и Махотин на быстром скаку прошел мимо. Вронский касался одной ногой земли, и его лошадь валилась на эту ногу. Он едва успел выпростать ногу, как она упала на один бок, тяжело хрипя, и, делая, чтобы подняться, тщетные усилия своей тонкою, потною шеей, она затрепыхалась на земле у его ног, как подстреленная птица. Неловкое движение, сделанное Вронским, сломало ей спину. Но это он понял гораздо после. Теперь же он видел только то, что Махотин быстро удалялся, а он, шатаясь, стоял один на грязной неподвижной земле, а пред ним, тяжело дыша, лежала Фру-Фру и, перегнув к нему голову, смотрела на него своим прелестным глазом. Всё еще не понимая того, что случилось, Вронский тянул лошадь зa повод. Она опять вся забилась, как рыбка, треща крыльями седла, выпростала передние ноги, но, не в силах поднять зада, тотчас же замоталась и опять упала на бок. С изуродованным страстью лицом, бледный и с трясущеюся нижнею челюстью, Вронский ударил ее каблуком в живот и опять стал тянуть за поводья. Но она не двигалась, а, уткнув храп в землю, только смотрела на хозяина своим говорящим взглядом.

[¶18] “A—a—a!” groaned Vronsky, clutching at his head. “Ah! what have I done!” he cried. “The race lost! And my fault! shameful, unpardonable! And the poor darling, ruined mare! Ah! what have I done!”

> Russian: — Ааа! — промычал Вронский, схватившись за голову. — Ааа! что я сделал! — прокричал он. — И проигранная скачка! И своя вина, постыдная, непростительная! И эта несчастная, милая, погубленная лошадь! — Ааа! что я сделал!

[¶19] A crowd of men, a doctor and his assistant, the officers of his regiment, ran up to him. To his misery he felt that he was whole and unhurt. The mare had broken her back, and it was decided to shoot her. Vronsky could not answer questions, could not speak to anyone. He turned, and without picking up his cap that had fallen off, walked away from the race course, not knowing where he was going. He felt utterly wretched. For the first time in his life he knew the bitterest sort of misfortune, misfortune beyond remedy, and caused by his own fault.

> Russian: Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка, бежали к нему. К своему несчастию, он чувствовал, что был цел и невредим. Лошадь сломала себе спину, и решено было ее пристрелить. Вронский не мог отвечать на вопросы, не мог говорить ни с кем. Он повернулся и, не подняв соскочившей с головы фуражки, пошел прочь от гипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал себя несчастным. В первый раз в жизни он испытал самое тяжелое несчастие, несчастие неисправимое и такое, в котором виною сам.

[¶20] Yashvin overtook him with his cap, and led him home, and half an hour later Vronsky had regained his self-possession. But the memory of that race remained for long in his heart, the cruelest and bitterest memory of his life.

> Russian: Яшвин с фуражкой догнал его, проводил его до дома, и через полчаса Вронский пришел в себя. Но воспоминание об этой скачке надолго осталось в его душе самым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни.