---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 69 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/69/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 69. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/69/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 69. Part Two · Chapter XXXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/69/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/69/#p-N

[¶0] The prince communicated his good humor to his own family and his friends, and even to the German landlord in whose rooms the Shtcherbatskys were staying.

> Russian: Князь передал свое веселое расположение духа и домашним своим, и знакомым, и даже Немцу-хозяину, у которою стояли Щербацкие.

[¶1] On coming back with Kitty from the springs, the prince, who had asked the colonel, and Marya Yevgenyevna, and Varenka all to come and have coffee with them, gave orders for a table and chairs to be taken into the garden under the chestnut tree, and lunch to be laid there. The landlord and the servants, too, grew brisker under the influence of his good spirits. They knew his open-handedness; and half an hour later the invalid doctor from Hamburg, who lived on the top floor, looked enviously out of the window at the merry party of healthy Russians assembled under the chestnut tree. In the trembling circles of shadow cast by the leaves, at a table, covered with a white cloth, and set with coffeepot, bread-and-butter, cheese, and cold game, sat the princess in a high cap with lilac ribbons, distributing cups and bread-and-butter. At the other end sat the prince, eating heartily, and talking loudly and merrily. The prince had spread out near him his purchases, carved boxes, and knick-knacks, paper-knives of all sorts, of which he bought a heap at every watering-place, and bestowed them upon everyone, including Lieschen, the servant girl, and the landlord, with whom he jested in his comically bad German, assuring him that it was not the water had cured Kitty, but his splendid cookery, especially his plum soup. The princess laughed at her husband for his Russian ways, but she was more lively and good-humored than she had been all the while she had been at the waters. The colonel smiled, as he always did, at the prince’s jokes, but as far as regards Europe, of which he believed himself to be making a careful study, he took the princess’s side. The simple-hearted Marya Yevgenyevna simply roared with laughter at everything absurd the prince said, and his jokes made Varenka helpless with feeble but infectious laughter, which was something Kitty had never seen before.

> Russian: Вернувшись с Кити с вод и пригласив к себе к кофе и полковника, и Марью Евгеньевну, и Вареньку, князь велел вынести стол и кресла в садик, под каштан, и там накрыть завтрак. И хозяин и прислуга оживились под влиянием его веселости. Они знали его щедрость, и чрез полчаса больной гамбургский доктор, живший наверху, с завистью смотрел в окно на эту веселую русскую компанию здоровых людей, собравшуюся под каштаном. Под дрожащею кругами тенью листьев, у покрытого белою скатертью и уставленного кофейниками, хлебом, маслом, сыром, холодною дичью стола, сидела княгиня в наколке с лиловыми лентами, раздавая чашки и тартинки. На другом конце сидел князь, плотно кушая и громко и весело разговаривая. Князь разложил подле себя свои покупки, резные сундучки, бирюльки, разрезные ножики всех сортов, которых он накупил кучу на всех водах, и раздаривал их всем, в том числе Лисхен, служанке и хозяину, с которым он шутил на своем комическом дурном немецком языке, уверяя его, что не воды вылечили Кити, но его отличные кушанья, в особенности суп с черносливом. Княгиня подсмеивалась над мужем за его русские привычки, но была так оживлена и весела, как не была во всё время жизни на водах. Полковник, как всегда, улыбался шуткам князя; но насчет Европы, которую он внимательно изучал, как он думал, он держал сторону княгини. Добродушная Марья Евгеньевна покатывались со смеху от всего, что говорил смешного князь, и Варенька, чего еще Кити никогда не видала, раскисала от слабого, но сообщающегося смеха, который возбуждали в ней шутки князя.

[¶2] Kitty was glad of all this, but she could not be light-hearted. She could not solve the problem her father had unconsciously set her by his good-humored view of her friends, and of the life that had so attracted her. To this doubt there was joined the change in her relations with the Petrovs, which had been so conspicuously and unpleasantly marked that morning. Everyone was good-humored, but Kitty could not feel good-humored, and this increased her distress. She felt a feeling such as she had known in childhood, when she had been shut in her room as a punishment, and had heard her sisters’ merry laughter outside.

> Russian: Всё это веселило Кити, но она не могла не быть озабоченною. Она не могла разрешить задачи, которую ей невольно задал отец своим веселым взглядом на ее друзей и на ту жизнь, которую она так полюбила. К задаче этой присоединилась ещё перемена ее отношений к Петровым, которая нынче так очевидно и неприятно высказалась. Всем было весело, но Кити не могла быть веселою, и это еще более мучало ее. Она испытывала чувство в роде того, какое испытывала в детстве, когда под наказанием была заперта в своей комнате и слушала весёлый смех сестёр.

[¶3] “Well, but what did you buy this mass of things for?” said the princess, smiling, and handing her husband a cup of coffee.

> Russian: — Ну, на что ты накупил эту бездну? — говорила княгиня, улыбаясь и подавая мужу чашку с кофеем.

[¶4] “One goes for a walk, one looks in a shop, and they ask you to buy. ‘_Erlaucht, Durchlaucht?_’ Directly they say ‘_Durchlaucht_,’ I can’t hold out. I lose ten thalers.”

> Russian: — Пойдёшь ходить, ну, подойдешь к лавочке, просят купить: «Эрлаухт, эксцеленц, дурхлаухт». Ну, уж как скажут: «Дурхлаухт», уж я и не могу: десяти талеров и нет.

[¶5] “It’s simply from boredom,” said the princess.

> Russian: — Это только от скуки, — сказала княгиня.

[¶6] “Of course it is. Such boredom, my dear, that one doesn’t know what to do with oneself.”

> Russian: — Разумеется, от скуки. Такая скука, матушка, что не знаешь, куда деться.

[¶7] “How can you be bored, prince? There’s so much that’s interesting now in Germany,” said Marya Yevgenyevna.

> Russian: — Как можно скучать, князь? Так много интересного теперь в Германии, — сказала Марья Евгеньевна.

[¶8] “But I know everything that’s interesting: the plum soup I know, and the pea sausages I know. I know everything.”

> Russian: — Да я всё интересное знаю: суп с черносливом знаю, гороховую колбасу знаю. Всё знаю.

[¶9] “No, you may say what you like, prince, there’s the interest of their institutions,” said the colonel.

> Russian: — Нет, но как хотите, князь, интересны их учреждения, — сказал полковник.

[¶10] “But what is there interesting about it? They’re all as pleased as brass halfpence. They’ve conquered everybody, and why am I to be pleased at that? I haven’t conquered anyone; and I’m obliged to take off my own boots, yes, and put them away too; in the morning, get up and dress at once, and go to the dining-room to drink bad tea! How different it is at home! You get up in no haste, you get cross, grumble a little, and come round again. You’ve time to think things over, and no hurry.”

> Russian: — Да что же интересного? Все они довольны, как медные гроши; всех победили. Ну, а мне-то чем же довольным быть? Я никого не победил, а только сапоги снимай сам, да еще за дверь их сам выставляй. Утром вставай, сейчас же одевайся, иди в салон чай скверный пить. То ли дело дома! Проснешься не торопясь, посердишься на что-нибудь, поворчишь, опомнишься хорошенько, всё обдумаешь, не торопишься.

[¶11] “But time’s money, you forget that,” said the colonel.

> Russian: — А время — деньги, вы забываете это, — сказал полковник.

[¶12] “Time, indeed, that depends! Why, there’s time one would give a month of for sixpence, and time you wouldn’t give half an hour of for any money. Isn’t that so, Katinka? What is it? why are you so depressed?”

> Russian: — Какое время! Другое время такое, что целый месяц за полтинник отдашь, а то так никаких денег за полчаса не возьмешь. Так ли, Катенька? Что ты, какая скучная?

[¶13] “I’m not depressed.”

> Russian: — Я ничего.

[¶14] “Where are you off to? Stay a little longer,” he said to Varenka.

> Russian: — Куда же вы? Посидите еще, — обратился он к Вареньке.

[¶15] “I must be going home,” said Varenka, getting up, and again she went off into a giggle. When she had recovered, she said good-bye, and went into the house to get her hat. Kitty followed her. Even Varenka struck her as different. She was not worse, but different from what she had fancied her before.

> Russian: — Мне надо домой, — сказала Варенька вставая и опять залилась смехом. Оправившись, она простилась и пошла в дом, чтобы взять шляпу. Кити пошла за нею. Даже Варенька представлялась ей теперь другою. Она не была хуже, но она была другая, чем та, какою она прежде воображала ее себе.

[¶16] “Oh, dear! it’s a long while since I’ve laughed so much!” said Varenka, gathering up her parasol and her bag. “How nice he is, your father!”

> Russian: — Ах, я давно так не смеялась! — сказала Варенька, собирая зонтик и мешочек. — Какой он милый, ваш папа!

[¶17] Kitty did not speak.

> Russian: Кити молчала.

[¶18] “When shall I see you again?” asked Varenka.

> Russian: — Когда же увидимся? — спросила Варенька.

[¶19] “Mamma meant to go and see the Petrovs. Won’t you be there?” said Kitty, to try Varenka.

> Russian: — Maman хотела зайти к Петровым. Вы не будете там? — сказала Кити, испытывая Вареньку.

[¶20] “Yes,” answered Varenka. “They’re getting ready to go away, so I promised to help them pack.”

> Russian: — Я буду, — отвечала Варенька. — Они собираются уезжать, так я обещалась помочь укладываться.

[¶21] “Well, I’ll come too, then.”

> Russian: — Ну, и я приду.

[¶22] “No, why should you?”

> Russian: — Нет, что вам?

[¶23] “Why not? why not? why not?” said Kitty, opening her eyes wide, and clutching at Varenka’s parasol, so as not to let her go. “No, wait a minute; why not?”

> Russian: — Отчего? отчего? отчего? — широко раскрывая глаза, заговорила Кити, взявшись, чтобы не выпускать Вареньку, за ее зонтик. — Нет, постойте, отчего?

[¶24] “Oh, nothing; your father has come, and besides, they will feel awkward at your helping.”

> Russian: — Так; ваш папа приехал, и потом с вами они стесняются.

[¶25] “No, tell me why you don’t want me to be often at the Petrovs’. You don’t want me to—why not?”

> Russian: — Нет, вы мне скажите, отчего вы не хотите, чтоб я часто бывала у Петровых? Ведь вы не хотите? Отчего?

[¶26] “I didn’t say that,” said Varenka quietly.

> Russian: — Я не говорила этого, — спокойно сказала Варенька.

[¶27] “No, please tell me!”

> Russian: — Нет, пожалуйста, скажите!

[¶28] “Tell you everything?” asked Varenka.

> Russian: — Всё говорить? — спросила Варенька.

[¶29] “Everything, everything!” Kitty assented.

> Russian: — Всё, всё! — подхватила Кити.

[¶30] “Well, there’s really nothing of any consequence; only that Mihail Alexeyevitch” (that was the artist’s name) “had meant to leave earlier, and now he doesn’t want to go away,” said Varenka, smiling.

> Russian: — Да особенного ничего нет, а только то, что Михаил Алексеевич (так звали живописца) прежде хотел ехать раньше, а теперь не хочет уезжать, — улыбаясь сказала Варенька.

[¶31] “Well, well!” Kitty urged impatiently, looking darkly at Varenka.

> Russian: — Ну! Ну! — торопила Кити, мрачно глядя на Вареньку.

[¶32] “Well, and for some reason Anna Pavlovna told him that he didn’t want to go because you are here. Of course, that was nonsense; but there was a dispute over it—over you. You know how irritable these sick people are.”

> Russian: — Ну, и почему-то Анна Павловна сказала, что он не хочет оттого, что вы тут. Разумеется, это было некстати, но из-за этого, из-за вас вышла ссора. А вы знаете, как эти больные раздражительны.

[¶33] Kitty, scowling more than ever, kept silent, and Varenka went on speaking alone, trying to soften or soothe her, and seeing a storm coming—she did not know whether of tears or of words.

> Russian: Кити, всё более хмурясь, молчала, и Варенька говорила одна, стараясь смягчить и успокоить ее и видя собиравшийся взрыв, она не знала чего, — слез или слов.

[¶34] “So you’d better not go.... You understand; you won’t be offended?...”

> Russian: — Так лучше вам не ходить... И вы понимаете, вы не обижайтесь?..

[¶35] “And it serves me right! And it serves me right!” Kitty cried quickly, snatching the parasol out of Varenka’s hand, and looking past her friend’s face.

> Russian: — И по делом мне, и по делом мне! — быстро заговорила Кити, схватывая зонтик из рук Вареньки и глядя мимо глаз своего друга.

[¶36] Varenka felt inclined to smile, looking at her childish fury, but she was afraid of wounding her.

> Russian: Вареньке хотелось улыбнуться, глядя на детский гнев своего друга, но она боялась оскорбить ее.

[¶37] “How does it serve you right? I don’t understand,” she said.

> Russian: — Как по делом? Я не понимаю, — сказала она.

[¶38] “It serves me right, because it was all sham; because it was all done on purpose, and not from the heart. What business had I to interfere with outsiders? And so it’s come about that I’m a cause of quarrel, and that I’ve done what nobody asked me to do. Because it was all a sham! a sham! a sham!...”

> Russian: — По делом за то, что всё это было притворство, потому что это всё выдуманное, а не от сердца. Какое мне дело было до чужого человека? И вот вышло, что я причиной ссоры и что я делала то, чего меня никто не просил. Оттого что всё притворство! притворство! притворство!...

[¶39] “A sham! with what object?” said Varenka gently.

> Russian: — Да с какою же целью притворяться? — тихо сказала Варенька.

[¶40] “Oh, it’s so idiotic! so hateful! There was no need whatever for me.... Nothing but sham!” she said, opening and shutting the parasol.

> Russian: — Ах, как глупо, гадко! Не было мне никакой нужды... Всё притворство! — говорила она, открывая и закрывая зонтик

[¶41] “But with what object?”

> Russian: — Да с какою же целью?

[¶42] “To seem better to people, to myself, to God; to deceive everyone. No! now I won’t descend to that. I’ll be bad; but anyway not a liar, a cheat.”

> Russian: — Чтобы казаться лучше пред людьми, пред собой, пред Богом; всех обмануть. Нет, теперь я уже не поддамся на это! Быть дурною, но по крайней мере не лживою, не обманщицей!

[¶43] “But who is a cheat?” said Varenka reproachfully. “You speak as if....”

> Russian: — Да кто же обманщица? — укоризненно сказала Варенька. — Вы говорите, как будто...

[¶44] But Kitty was in one of her gusts of fury, and she would not let her finish.

> Russian: Но Кити была в своем припадке вспыльчивости. Она не дала ей договорить.

[¶45] “I don’t talk about you, not about you at all. You’re perfection. Yes, yes, I know you’re all perfection; but what am I to do if I’m bad? This would never have been if I weren’t bad. So let me be what I am. I won’t be a sham. What have I to do with Anna Pavlovna? Let them go their way, and me go mine. I can’t be different.... And yet it’s not that, it’s not that.”

> Russian: — Я не об вас, совсем не об вас говорю. Вы совершенство. Да, да, я знаю, что вы все совершенство; но что же делать, что я дурная? Этого бы не было, если б я не была дурная. Так пускай я буду какая есть, но не буду притворяться. Что мне зa дело до Анны Павловны! Пускай они живут как хотят, и я как хочу. Я не могу быть другою... И всё это не то, не то!..

[¶46] “What is not that?” asked Varenka in bewilderment.

> Russian: — Да что же не то? — в недоумении говорила Варенька.

[¶47] “Everything. I can’t act except from the heart, and you act from principle. I liked you simply, but you most likely only wanted to save me, to improve me.”

> Russian: — Всё не то. Я не могу иначе жить, как по сердцу, а вы живете по правилам. Я вас полюбила просто, а вы, верно, только затем, чтобы спасти меня, научить меня!

[¶48] “You are unjust,” said Varenka.

> Russian: — Вы несправедливы, — сказала Варенька.

[¶49] “But I’m not speaking of other people, I’m speaking of myself.”

> Russian: — Да я ничего не говорю про других, я говорю про себя.

[¶50] “Kitty,” they heard her mother’s voice, “come here, show papa your necklace.”

> Russian: — Кити! — послышался голос матери, — поди сюда, покажи папа свои корольки.

[¶51] Kitty, with a haughty air, without making peace with her friend, took the necklace in a little box from the table and went to her mother.

> Russian: Кити с гордым видом, не помирившись с своим другом, взяла со стола корольки в коробочке и пошла к матери.

[¶52] “What’s the matter? Why are you so red?” her mother and father said to her with one voice.

> Russian: — Что с тобой? Что ты такая красная? — сказали ей мать и отец в один голос.

[¶53] “Nothing,” she answered. “I’ll be back directly,” and she ran back.

> Russian: — Ничего, — отвечала она, — я сейчас приду, — и побежала назад.

[¶54] “She’s still here,” she thought. “What am I to say to her? Oh, dear! what have I done, what have I said? Why was I rude to her? What am I to do? What am I to say to her?” thought Kitty, and she stopped in the doorway.

> Russian: «Она еще тут! — подумала она. — Что я скажу ей, Боже мой! что я наделала, что я говорила! За что я обидела ее? Что мне делать? Что я скажу ей?» думала Кити и остановилась у двери.

[¶55] Varenka in her hat and with the parasol in her hands was sitting at the table examining the spring which Kitty had broken. She lifted her head.

> Russian: Варенька в шляпе и с зонтиком в руках сидела у стола, рассматривая пружину, которую сломала Кити. Она подняла голову.

[¶56] “Varenka, forgive me, do forgive me,” whispered Kitty, going up to her. “I don’t remember what I said. I....”

> Russian: — Варенька, простите меня, простите! — прошептала Кити, подходя к ней. — Я не помню, что я говорила. Я...

[¶57] “I really didn’t mean to hurt you,” said Varenka, smiling.

> Russian: — Я право не хотела вас огорчать, — сказала Варенька улыбаясь.

[¶58] Peace was made. But with her father’s coming all the world in which she had been living was transformed for Kitty. She did not give up everything she had learned, but she became aware that she had deceived herself in supposing she could be what she wanted to be. Her eyes were, it seemed, opened; she felt all the difficulty of maintaining herself without hypocrisy and self-conceit on the pinnacle to which she had wished to mount. Moreover, she became aware of all the dreariness of the world of sorrow, of sick and dying people, in which she had been living. The efforts she had made to like it seemed to her intolerable, and she felt a longing to get back quickly into the fresh air, to Russia, to Ergushovo, where, as she knew from letters, her sister Dolly had already gone with her children.

> Russian: Мир был заключен. Но с приездом отца для Кити изменился весь тот мир, в котором она жила. Она не отреклась от всего того, что узнала, но поняла, что она себя обманывала, думая, что может быть тем, чем хотела быть. Она как будто очнулась; почувствовала всю трудность без притворства и хвастовства удержаться на той высоте, на которую она хотела подняться; кроме того, она почувствовала всю тяжесть этого мира горя, болезней, умирающих, в котором она жила; ей мучительны показались те усилия, которые она употребляла над собой, чтобы любить это, и поскорее захотелось на свежий воздух, в Россию, в Ергушово, куда, как она узнала из письма, переехала уже ее сестра Долли с детьми.

[¶59] But her affection for Varenka did not wane. As she said good-bye, Kitty begged her to come to them in Russia.

> Russian: Но любовь ее к Вареньке не ослабела. Прощаясь, Кити упрашивала ее приехать к ним в Россию.

[¶60] “I’ll come when you get married,” said Varenka.

> Russian: — Я приеду, когда вы выйдете замуж, — сказала Варенька.

[¶61] “I shall never marry.”

> Russian: — Я никогда не выйду.

[¶62] “Well, then, I shall never come.”

> Russian: — Ну, так я никогда не приеду.

[¶63] “Well, then, I shall be married simply for that. Mind now, remember your promise,” said Kitty.

> Russian: — Ну, так я только для этого выйду замуж. Смотрите ж, помните обещание! — сказала Кити.

[¶64] The doctor’s prediction was fulfilled. Kitty returned home to Russia cured. She was not so gay and thoughtless as before, but she was serene. Her Moscow troubles had become a memory to her.

> Russian: Предсказания доктора оправдались. Кити возвратилась домой, в Россию, излеченная. Она не была так беззаботна и весела как прежде, но была спокойна. Московские горести ее стали воспоминанием.