On arriving in Moscow by a morning train, Levin had put up at the house of his elder half-brother, Koznishev. After changing his clothes he went down to his brother’s study, intending to talk to him at once about the object of his visit, and to ask his advice; but his brother was not alone. With him there was a well-known professor of philosophy, who had come from Harkov expressly to clear up a difference that had arisen between them on a very important philosophical question. The professor was carrying on a hot crusade against materialists. Sergey Koznishev had been following this crusade with interest, and after reading the professor’s last article, he had written him a letter stating his objections. He accused the professor of making too great concessions to the materialists. And the professor had promptly appeared to argue the matter out. The point in discussion was the question then in vogue: Is there a line to be drawn between psychological and physiological phenomena in man? and if so, where?
Приехав с утренним поездом в Москву, Левин остановился у своего старшего брата по матери Кознышева и, переодевшись, вошел к нему в кабинет, намереваясь тотчас же рассказать ему, для чего он приехал, и просить его совета; но брат был не один. У него сидел известный профессор философии, приехавший из Харькова собственно затем, чтобы разъяснить недоразумение, возникшее между ними по весьма важному философскому вопросу. Профессор вел жаркую полемику против материалистов, а Сергей Кознышев с интересом следил за этою полемикой и, прочтя последнюю статью профессора, написал ему в письме свои возражения; он упрекал профессора за слишком большие уступки материалистам. И профессор тотчас же приехал, чтобы столковаться. Речь шла о модном вопросе: есть ли граница между психическими и физиологическими явлениями в деятельности человека и где она?
Sergey Ivanovitch met his brother with the smile of chilly friendliness he always had for everyone, and introducing him to the professor, went on with the conversation.
Сергей Иванович встретил брата своею обычною для всех, ласково-холодною улыбкой и, познакомив его с профессором, продолжал разговор.
A little man in spectacles, with a narrow forehead, tore himself from the discussion for an instant to greet Levin, and then went on talking without paying any further attention to him. Levin sat down to wait till the professor should go, but he soon began to get interested in the subject under discussion.
Маленький, желтый человечек в очках, с узким лбом, на мгновение отвлекся от разговора, чтобы поздороваться, и продолжал речь, не обращая внимания на Левина. Левин сел в ожидании, когда уедет профессор, но скоро заинтересовался предметом разговора.
Levin had come across the magazine articles about which they were disputing, and had read them, interested in them as a development of the first principles of science, familiar to him as a natural science student at the university. But he had never connected these scientific deductions as to the origin of man as an animal, as to reflex action, biology, and sociology, with those questions as to the meaning of life and death to himself, which had of late been more and more often in his mind.
Левин встречал в журналах статьи, о которых шла речь, и читал их, интересуясь ими, как развитием знакомых ему, как естественнику по университету, основ естествознания, но никогда не сближал этих научных выводов о происхождении человека как животного, о рефлексах, о биологии и социологии, с теми вопросами о значении жизни и смерти для себя самого, которые в последнее время чаще и чаще приходили ему на ум.
As he listened to his brother’s argument with the professor, he noticed that they connected these scientific questions with those spiritual problems, that at times they almost touched on the latter; but every time they were close upon what seemed to him the chief point, they promptly beat a hasty retreat, and plunged again into a sea of subtle distinctions, reservations, quotations, allusions, and appeals to authorities, and it was with difficulty that he understood what they were talking about.
Слушая разговор брата с профессором, он замечал, что они связывали научные вопросы с задушевными, несколько раз почти подходили к этим вопросам, но каждый раз, как только они подходили близко к самому главному, как ему казалось, они тотчас же поспешно отдалялись и опять углублялись в область тонких подразделений, оговорок, цитат, намеков, ссылок на авторитеты, и он с трудом понимал, о чем речь.
“I cannot admit it,” said Sergey Ivanovitch, with his habitual clearness, precision of expression, and elegance of phrase. “I cannot in any case agree with Keiss that my whole conception of the external world has been derived from perceptions. The most fundamental idea, the idea of existence, has not been received by me through sensation; indeed, there is no special sense-organ for the transmission of such an idea.”
— Я не могу допустить, — сказал Сергей Иванович с обычною ему ясностью и отчетливостью выражения и изяществом дикции, — я не могу ни в каком случае согласиться с Кейсом, чтобы всё мое представление о внешнем мире вытекало из впечатлений. Самое основное понятие бытия получено мною не чрез ощущение, ибо нет и специального органа для передачи этого понятия.
“Yes, but they—Wurt, and Knaust, and Pripasov—would answer that your consciousness of existence is derived from the conjunction of all your sensations, that that consciousness of existence is the result of your sensations. Wurt, indeed, says plainly that, assuming there are no sensations, it follows that there is no idea of existence.”
— Да, но они, Вурст, и Кнауст, и Припасов, ответят вам, что ваше сознание бытия вытекает из совокупности всех ощущений, что это сознание бытия есть результат ощущений, Вурст даже прямо говорит, что, коль скоро нет ощущения, нет и понятия бытия.
“I maintain the contrary,” began Sergey Ivanovitch.
— Я скажу наоборот, — начал Сергей Иванович...
But here it seemed to Levin that just as they were close upon the real point of the matter, they were again retreating, and he made up his mind to put a question to the professor.
Но тут Левину опять показалось, что они, подойдя к самому главному, опять отходят, и он решился предложить профессору вопрос.
“According to that, if my senses are annihilated, if my body is dead, I can have no existence of any sort?” he queried.
— Стало быть, если чувства мои уничтожены, если тело мое умрет, существования никакого уж не может быть? — спросил он.
The professor, in annoyance, and, as it were, mental suffering at the interruption, looked round at the strange inquirer, more like a bargeman than a philosopher, and turned his eyes upon Sergey Ivanovitch, as though to ask: What’s one to say to him? But Sergey Ivanovitch, who had been talking with far less heat and one-sidedness than the professor, and who had sufficient breadth of mind to answer the professor, and at the same time to comprehend the simple and natural point of view from which the question was put, smiled and said:
Профессор с досадой и как будто умственною болью от перерыва оглянулся на странного вопрошателя, похожего более на бурлака, чем на философа, и перенес глаза на Сергея Ивановича, как бы спрашивая: что ж тут говорить? Но Сергей Иванович, который далеко не с тем усилием и односторонностью говорил, как профессор, и у которого в голове оставался простор для того, чтоб и отвечать профессору и вместе понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был сделан вопрос, улыбнулся и сказал:
“That question we have no right to answer as yet.”
— Этот вопрос мы не имеем еще права решать...
“We have not the requisite data,” chimed in the professor, and he went back to his argument. “No,” he said; “I would point out the fact that if, as Pripasov directly asserts, perception is based on sensation, then we are bound to distinguish sharply between these two conceptions.”
— Не имеем данных, — подтвердил профессор и продолжал свои доводы. — Нет, — говорил он, — я указываю на то, что если, как прямо говорит Припасов, ощущение и имеет своим основанием впечатление, то мы должны строго различать эти два понятия.
Levin listened no more, and simply waited for the professor to go.
Левин не слушал больше и ждал, когда уедет профессор.