---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 72 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/72/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 72. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/72/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 72. Part Three · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/72/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/72/#p-N

[¶0] “Do you know, I’ve been thinking about you,” said Sergey Ivanovitch. “It’s beyond everything what’s being done in the district, according to what this doctor tells me. He’s a very intelligent fellow. And as I’ve told you before, I tell you again: it’s not right for you not to go to the meetings, and altogether to keep out of the district business. If decent people won’t go into it, of course it’s bound to go all wrong. We pay the money, and it all goes in salaries, and there are no schools, nor district nurses, nor midwives, nor drugstores—nothing.”

> Russian: — А знаешь, я о тебе думал, — сказал Сергей Иванович. — Это ни на что не похоже, что у вас делается в уезде, как мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И я тебе говорил и говорю: нехорошо, что ты не ездишь на собрания и вообще устранился от земского дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется, всё пойдет Бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.

[¶1] “Well, I did try, you know,” Levin said slowly and unwillingly. “I can’t! and so there’s no help for it.”

> Russian: — Ведь я пробовал, — тихо и неохотно отвечал Левин, — не могу! ну что ж делать!

[¶2] “But why can’t you? I must own I can’t make it out. Indifference, incapacity—I won’t admit; surely it’s not simply laziness?”

> Russian: — Да чего ты не можешь? — Я, признаюсь, не понимаю. Равнодушия, неуменья я не допускаю; неужели просто лень?

[¶3] “None of those things. I’ve tried, and I see I can do nothing,” said Levin.

> Russian: — Ни то, ни другое, ни третье. Я пробовал и вижу, что ничего не могу сделать, — сказал Левин.

[¶4] He had hardly grasped what his brother was saying. Looking towards the plough land across the river, he made out something black, but he could not distinguish whether it was a horse or the bailiff on horseback.

> Russian: Он мало вникал в то, что говорил брат. Вглядываясь за реку на пашню, он различал что-то черное, но не мог разобрать, лошадь это или приказчик верхом.

[¶5] “Why is it you can do nothing? You made an attempt and didn’t succeed, as you think, and you give in. How can you have so little self-respect?”

> Russian: — Отчего же ты не можешь ничего сделать? Ты сделал попытку, и не удалось по твоему, и ты покоряешься. Как не иметь самолюбия?

[¶6] “Self-respect!” said Levin, stung to the quick by his brother’s words; “I don’t understand. If they’d told me at college that other people understood the integral calculus, and I didn’t, then pride would have come in. But in this case one wants first to be convinced that one has certain qualifications for this sort of business, and especially that all this business is of great importance.”

> Russian: — Самолюбия, — сказал Левин, задетый за живое словами брата, — я не понимаю. Когда бы в университете мне сказали, что другие понимают интегральное вычисление, а я не понимаю, тут самолюбие. Но тут надо быть убежденным прежде, что нужно иметь известные способности для этих дел и, главное, в том, что все эти дела важны очень.

[¶7] “What! do you mean to say it’s not of importance?” said Sergey Ivanovitch, stung to the quick too at his brother’s considering anything of no importance that interested him, and still more at his obviously paying little attention to what he was saying.

> Russian: — Так что ж! разве это не важно? — сказал Сергей Иванович, задетый за живое и тем, что брат его находил неважным то, что его занимало, и в особенности тем, что он, очевидно, почти не слушал его.

[¶8] “I don’t think it important; it does not take hold of me, I can’t help it,” answered Levin, making out that what he saw was the bailiff, and that the bailiff seemed to be letting the peasants go off the ploughed land. They were turning the plough over. “Can they have finished ploughing?” he wondered.

> Russian: — Мне не кажется важным, не забирает меня, что ж ты хочешь?...— отвечал Левин, разобрав, что то, что он видел, был приказчик, и что приказчик, вероятно, спустил мужиков с пахоты. Они перевертывали сохи. «Неужели уже отпахали?» подумал он.

[¶9] “Come, really though,” said the elder brother, with a frown on his handsome, clever face, “there’s a limit to everything. It’s very well to be original and genuine, and to dislike everything conventional—I know all about that; but really, what you’re saying either has no meaning, or it has a very wrong meaning. How can you think it a matter of no importance whether the peasant, whom you love as you assert....”

> Russian: — Ну, послушай однако, — нахмурив свое красивое умное лицо, сказал старший брат, — есть границы всему. Это очень хорошо быть чудаком и искренним человеком и не любить фальши, — я всё это знаю; но ведь то, что ты говоришь, или не имеет смысла или имеет очень дурной смысл. Как ты находишь неважным, что тот народ, который ты любишь, как ты уверяешь...

[¶10] “I never did assert it,” thought Konstantin Levin.

> Russian: «Я никогда не уверял», подумал Константин Левин.

[¶11] “...dies without help? The ignorant peasant-women starve the children, and the people stagnate in darkness, and are helpless in the hands of every village clerk, while you have at your disposal a means of helping them, and don’t help them because to your mind it’s of no importance.” And Sergey Ivanovitch put before him the alternative: either you are so undeveloped that you can’t see all that you can do, or you won’t sacrifice your ease, your vanity, or whatever it is, to do it.

> Russian: — ...мрет без помощи? Грубые бабки замаривают детей, и народ коснеет в невежестве и остается во власти всякого писаря, а тебе дано в руки средство помочь этому, и ты не помогаешь, потому что, по твоему, это не важно. И Сергей Иванович поставил ему дилемму: или ты так неразвит, что не можешь видеть всего, что можешь сделать, или ты не хочешь поступиться своим спокойствием, тщеславием, я не знаю чем, чтоб это сделать.

[¶12] Konstantin Levin felt that there was no course open to him but to submit, or to confess to a lack of zeal for the public good. And this mortified him and hurt his feelings.

> Russian: Константин Левин чувствовал, что ему остается только покориться или признаться в недостатке любви к общему делу. И это его оскорбило и огорчило.

[¶13] “It’s both,” he said resolutely: “I don’t see that it was possible....”

> Russian: — И то и другое, — сказал он решительно. — Я не вижу, чтобы можно было...

[¶14] “What! was it impossible, if the money were properly laid out, to provide medical aid?”

> Russian: — Как? Нельзя, хорошо разместив деньги, дать врачебную помощь?

[¶15] “Impossible, as it seems to me.... For the three thousand square miles of our district, what with our thaws, and the storms, and the work in the fields, I don’t see how it is possible to provide medical aid all over. And besides, I don’t believe in medicine.”

> Russian: — Нельзя, как мне кажется... На четыре тысячи квадратных верст нашего уезда, с нашими зажорами, метелями, рабочею порой, я не вижу возможности давать повсеместно врачебную помощь. Да и вообще не верю в медицину.

[¶16] “Oh, well, that’s unfair ... I can quote to you thousands of instances.... But the schools, anyway.”

> Russian: — Ну, позволь; это несправедливо... Я тебе тысячи примеров назову... Ну, а школы?

[¶17] “Why have schools?”

> Russian: — Зачем школы?

[¶18] “What do you mean? Can there be two opinions of the advantage of education? If it’s a good thing for you, it’s a good thing for everyone.”

> Russian: — Что ты говоришь? Разве может быть сомнение в пользе образования? Если оно хорошо для тебя, то и для всякого.

[¶19] Konstantin Levin felt himself morally pinned against a wall, and so he got hot, and unconsciously blurted out the chief cause of his indifference to public business.

> Russian: Константин Левин чувствовал себя нравственно припертым к стене и потому разгорячился и высказал невольно главную причину своего равнодушия к общему делу.

[¶20] “Perhaps it may all be very good; but why should I worry myself about establishing dispensaries which I shall never make use of, and schools to which I shall never send my children, to which even the peasants don’t want to send their children, and to which I’ve no very firm faith that they ought to send them?” said he.

> Russian: — Может быть, всё это хорошо; но мне-то зачем заботиться об учреждении пунктов медицинских, которыми я никогда не пользуюсь, и школ, куда я своих детей не буду посылать, куда и крестьяне не хотят посылать детей, и я еще не твердо верю, что нужно их посылать? — сказал он.

[¶21] Sergey Ivanovitch was for a minute surprised at this unexpected view of the subject; but he promptly made a new plan of attack. He was silent for a little, drew out a hook, threw it in again, and turned to his brother smiling.

> Russian: Сергея Ивановича на минуту удивило это неожиданное воззрение на дело; но он тотчас составил новый план атаки. Он помолчал, вынул одну удочку, перекинул и улыбаясь обратился к брату.

[¶22] “Come, now.... In the first place, the dispensary is needed. We ourselves sent for the district doctor for Agafea Mihalovna.”

> Russian: — Ну, позволь.... Во-первых, пункт медицинский понадобился. Вот мы для Агафьи Михайловны послали за земским доктором.

[¶23] “Oh, well, but I fancy her wrist will never be straight again.”

> Russian: — Ну, я думаю, что рука останется кривою.

[¶24] “That remains to be proved.... Next, the peasant who can read and write is as a workman of more use and value to you.”

> Russian: — Это еще вопрос... Потом грамотный мужик, работник тебе же нужнее и дороже.

[¶25] “No, you can ask anyone you like,” Konstantin Levin answered with decision, “the man that can read and write is much inferior as a workman. And mending the highroads is an impossibility; and as soon as they put up bridges they’re stolen.”

> Russian: — Нет, у кого хочешь спроси, — решительно отвечал Константин Левин, — грамотный, как работник, гораздо хуже. И дорог починить нельзя; а мосты как поставят, так и украдут.

[¶26] “Still, that’s not the point,” said Sergey Ivanovitch, frowning. He disliked contradiction, and still more, arguments that were continually skipping from one thing to another, introducing new and disconnected points, so that there was no knowing to which to reply. “Do you admit that education is a benefit for the people?”

> Russian: — Впрочем, — нахмурившись сказал Сергей Иванович, не любивший противоречий и в особенности таких, которые беспрестанно перескакивали с одного на другое и без всякой связи вводили новые доводы, так что нельзя было знать, на что отвечать, — впрочем, не в том дело. Позволь. Признаешь ли ты, что образование есть благо для народа?

[¶27] “Yes, I admit it,” said Levin without thinking, and he was conscious immediately that he had said what he did not think. He felt that if he admitted that, it would be proved that he had been talking meaningless rubbish. How it would be proved he could not tell, but he knew that this would inevitably be logically proved to him, and he awaited the proofs.

> Russian: — Признаю, — сказал Левин нечаянно и тотчас же подумал, что он сказал не то, что думает. Он чувствовал, что, если он признàет это, ему будет доказано, что он говорит пустяки, не имеющие никакого смысла. Как это будет ему доказано, он не знал, но знал, что это, несомненно, логически будет ему доказано, и он ждал этого доказательства.

[¶28] The argument turned out to be far simpler than he had expected.

> Russian: Довод вышел гораздо проще, чем того ожидал Константин Левин.

[¶29] “If you admit that it is a benefit,” said Sergey Ivanovitch, “then, as an honest man, you cannot help caring about it and sympathizing with the movement, and so wishing to work for it.”

> Russian: — Если ты признаешь это благом, — сказал Сергей Иванович, — то ты, как честный человек, не можешь не любить и не сочувствовать такому делу и потому не желать работать для него.

[¶30] “But I still do not admit this movement to be just,” said Konstantin Levin, reddening a little.

> Russian: — Но я еще не признаю этого дела хорошим, — покраснев сказал Константин Левин.

[¶31] “What! But you said just now....”

> Russian: — Как? Да ты сейчас сказал...

[¶32] “That’s to say, I don’t admit it’s being either good or possible.”

> Russian: — То есть я не признаю его ни хорошим, ни возможным.

[¶33] “That you can’t tell without making the trial.”

> Russian: — Этого ты не можешь знать, не сделав усилий.

[¶34] “Well, supposing that’s so,” said Levin, though he did not suppose so at all, “supposing that is so, still I don’t see, all the same, what I’m to worry myself about it for.”

> Russian: — Ну, положим, — сказал Левин, хотя вовсе не полагал этого, —положим, что это так; но я всё-таки не вижу, для чего я буду об этом заботиться.

[¶35] “How so?”

> Russian: — То есть как?

[¶36] “No; since we are talking, explain it to me from the philosophical point of view,” said Levin.

> Russian: — Нет, уж если мы разговорились, то объясни мне с философской точки зрения, — сказал Левин.

[¶37] “I can’t see where philosophy comes in,” said Sergey Ivanovitch, in a tone, Levin fancied, as though he did not admit his brother’s right to talk about philosophy. And that irritated Levin.

> Russian: — Я не понимаю, к чему тут философия, — сказал Сергей Иванович, как показалось Левину, таким тоном, как будто он не признавал права брата рассуждать о философии. И эта раздражило Левина.

[¶38] “I’ll tell you, then,” he said with heat, “I imagine the mainspring of all our actions is, after all, self-interest. Now in the local institutions I, as a nobleman, see nothing that could conduce to my prosperity, and the roads are not better and could not be better; my horses carry me well enough over bad ones. Doctors and dispensaries are no use to me. An arbitrator of disputes is no use to me. I never appeal to him, and never shall appeal to him. The schools are no good to me, but positively harmful, as I told you. For me the district institutions simply mean the liability to pay fourpence halfpenny for every three acres, to drive into the town, sleep with bugs, and listen to all sorts of idiocy and loathsomeness, and self-interest offers me no inducement.”

> Russian: — Вот к чему! — горячась заговорил он. — Я думаю, что двигатель всех наших действий есть всё-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, — я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь. Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.

[¶39] “Excuse me,” Sergey Ivanovitch interposed with a smile, “self-interest did not induce us to work for the emancipation of the serfs, but we did work for it.”

> Russian: — Позволь, — перебил с улыбкой Сергей Иванович, — личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.

[¶40] “No!” Konstantin Levin broke in with still greater heat; “the emancipation of the serfs was a different matter. There self-interest did come in. One longed to throw off that yoke that crushed us, all decent people among us. But to be a town councilor and discuss how many dustmen are needed, and how chimneys shall be constructed in the town in which I don’t live—to serve on a jury and try a peasant who’s stolen a flitch of bacon, and listen for six hours at a stretch to all sorts of jabber from the counsel for the defense and the prosecution, and the president cross-examining my old half-witted Alioshka, ‘Do you admit, prisoner in the dock, the fact of the removal of the bacon?’ ‘Eh?’”

> Russian: — Нет! — всё более горячась, перебил Константин. — Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: «признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?» — «Ась?»

[¶41] Konstantin Levin had warmed to his subject, and began mimicking the president and the half-witted Alioshka: it seemed to him that it was all to the point.

> Russian: Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это всё идет к делу.

[¶42] But Sergey Ivanovitch shrugged his shoulders.

> Russian: Но Сергей Иванович пожал плечами.

[¶43] “Well, what do you mean to say, then?”

> Russian: — Ну, так что ты хочешь сказать?

[¶44] “I simply mean to say that those rights that touch me ... my interest, I shall always defend to the best of my ability; that when they made raids on us students, and the police read our letters, I was ready to defend those rights to the utmost, to defend my rights to education and freedom. I can understand compulsory military service, which affects my children, my brothers, and myself, I am ready to deliberate on what concerns me; but deliberating on how to spend forty thousand roubles of district council money, or judging the half-witted Alioshka—I don’t understand, and I can’t do it.”

> Russian: — Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешу-дурачка судить, — я не понимаю и не могу.

[¶45] Konstantin Levin spoke as though the floodgates of his speech had burst open. Sergey Ivanovitch smiled.

> Russian: Константин Левин говорил так, как будто прорвало плотину его слов. Сергей Иванович улыбнулся.

[¶46] “But tomorrow it’ll be your turn to be tried; would it have suited your tastes better to be tried in the old criminal tribunal?”

> Russian: — А завтра ты будешь судиться: что же, тебе приятнее было бы, чтобы тебя судили в старой уголовной палате?

[¶47] “I’m not going to be tried. I shan’t murder anybody, and I’ve no need of it. Well, I tell you what,” he went on, flying off again to a subject quite beside the point, “our district self-government and all the rest of it—it’s just like the birch branches we stick in the ground on Trinity Day, for instance, to look like a copse which has grown up of itself in Europe, and I can’t gush over these birch branches and believe in them.”

> Russian: — Я не буду судиться. Я никогда не зарежу, и мне этого нe нужно. Ну уж! — продолжал он, опять перескакивая к совершенно нейдущему к делу, — наши земские учреждения и всё это — похоже на березки, которые мы натыкали, как в Троицын день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе, и не могу я от души поливать и верить в эти березки!

[¶48] Sergey Ivanovitch merely shrugged his shoulders, as though to express his wonder how the birch branches had come into their argument at that point, though he did really understand at once what his brother meant.

> Russian: Сергей Иванович пожал только плечами, выражая этим жестом удивление тому, откуда теперь явились в их споре эти березки, хотя он тотчас же понял то, что хотел сказать этим его брат.

[¶49] “Excuse me, but you know one really can’t argue in that way,” he observed.

> Russian: — Позволь, ведь этак нельзя рассуждать, — заметил он.

[¶50] But Konstantin Levin wanted to justify himself for the failing, of which he was conscious, of lack of zeal for the public welfare, and he went on.

> Russian: Но Константину Левину хотелось оправдаться в том недостатке, который он знал за собой, в равнодушии к общему благу, и он продолжал:

[¶51] “I imagine,” he said, “that no sort of activity is likely to be lasting if it is not founded on self-interest, that’s a universal principle, a philosophical principle,” he said, repeating the word “philosophical” with determination, as though wishing to show that he had as much right as anyone else to talk of philosophy.

> Russian: — Я думаю, — сказал Константин, — что никакая деятельность не может быть прочна, если она не имеет основы в личном интересе. Это общая истина, философская, — сказал он, с решительностью повторяя слово философская, как будто желая показать, что он тоже имеет право, как и всякий, говорить о философии.

[¶52] Sergey Ivanovitch smiled. “He too has a philosophy of his own at the service of his natural tendencies,” he thought.

> Russian: Сергей Иванович еще раз улыбнулся. «И у него там тоже какая-то своя философия есть на службу своих наклонностей», подумал он.

[¶53] “Come, you’d better let philosophy alone,” he said. “The chief problem of the philosophy of all ages consists just in finding the indispensable connection which exists between individual and social interests. But that’s not to the point; what is to the point is a correction I must make in your comparison. The birches are not simply stuck in, but some are sown and some are planted, and one must deal carefully with them. It’s only those peoples that have an intuitive sense of what’s of importance and significance in their institutions, and know how to value them, that have a future before them—it’s only those peoples that one can truly call historical.”

> Russian: — Ну, уж о философии ты оставь, — сказал он. — Главная задача философии всех веков состоит именно в том, чтобы найти ту необходимую связь, которая существует между личным интересом и общим. Но это не к делу, а к делу то, что мне только нужно поправить твое сравнение. Березки не натыканы, а которые посажены, которые посеяны, и с ними надо обращаться осторожнее. Только те народы имеют будущность, только те народы можно назвать историческими, которые имеют чутье к тому, что важно и значительно в их учреждениях, и дорожат ими.

[¶54] And Sergey Ivanovitch carried the subject into the regions of philosophical history where Konstantin Levin could not follow him, and showed him all the incorrectness of his view.

> Russian: И Сергей Иванович перенес вопрос в область философски-историческую, недоступную для Константина Левина, и показал ему всю несправедливость его взгляда.

[¶55] “As for your dislike of it, excuse my saying so, that’s simply our Russian sloth and old serf-owner’s ways, and I’m convinced that in you it’s a temporary error and will pass.”

> Russian: — Что же касается до того, что тебе это не нравится, то извини меня, — это наша русская лень и барство, а я уверен, что у тебя это временное заблуждение, и пройдет.

[¶56] Konstantin was silent. He felt himself vanquished on all sides, but he felt at the same time that what he wanted to say was unintelligible to his brother. Only he could not make up his mind whether it was unintelligible because he was not capable of expressing his meaning clearly, or because his brother would not or could not understand him. But he did not pursue the speculation, and without replying, he fell to musing on a quite different and personal matter.

> Russian: Константин молчал. Он чувствовал, что он разбит со всех сторон, но он чувствовал вместе о тем, что то, что он хотел сказать, было не понято его братом. Он не знал только, почему это было не понято: потому ли, что он не умел сказать ясно то, что хотел, потому ли, что брат не хотел, или потому, что не мог его понять. Но он не стал углубляться в эти мысли и, не возражая брату, задумался о совершенно другом, личном своем деле.

[¶57] Sergey Ivanovitch wound up the last line, untied the horse, and they drove off.

> Russian: Сергей Иванович замотал последнюю удочку, отвязал лошадь, и они поехали.