The personal matter that absorbed Levin during his conversation with his brother was this. Once in a previous year he had gone to look at the mowing, and being made very angry by the bailiff he had recourse to his favorite means for regaining his temper,—he took a scythe from a peasant and began mowing.
Личное дело, занимавшее Левина во время разговора его с братом, было следующее: в прошлом году, приехав однажды на покос и рассердившись на приказчика, Левин употребил свое средство успокоения — взял у мужика косу и стал косить.
He liked the work so much that he had several times tried his hand at mowing since. He had cut the whole of the meadow in front of his house, and this year ever since the early spring he had cherished a plan for mowing for whole days together with the peasants. Ever since his brother’s arrival, he had been in doubt whether to mow or not. He was loath to leave his brother alone all day long, and he was afraid his brother would laugh at him about it. But as he drove into the meadow, and recalled the sensations of mowing, he came near deciding that he would go mowing. After the irritating discussion with his brother, he pondered over this intention again.
Работа эта так понравилась ему, что он несколько раз принимался косить; выкосил весь луг пред домом и нынешний год с самой весны составил себе план — косить с мужиками целые дни. Со времени приезда брата он был в раздумьи: косить или нет? Ему совестно было оставлять брата одного по целым дням, и он боялся, чтобы брат не посмеялся над ним за это. Но, пройдясь по лугу, вспомнив впечатления косьбы, он уже почти решил, что будет косить. После же раздражительного разговора с братом он опять вспомнил это намерение.
“I must have physical exercise, or my temper’ll certainly be ruined,” he thought, and he determined he would go mowing, however awkward he might feel about it with his brother or the peasants.
«Нужно физическое движенье, а то мой характер решительно портится», подумал он и решился косить, как ни неловко это будет ему перед братом и народом.
Towards evening Konstantin Levin went to his counting house, gave directions as to the work to be done, and sent about the village to summon the mowers for the morrow, to cut the hay in Kalinov meadow, the largest and best of his grass lands.
С вечера Константин Левин пошел в контору, сделал распоряжение о работах и послал по деревням вызвать на завтра косцов, с тем чтобы косить Калиновый луг, самый большой и лучший.
“And send my scythe, please, to Tit, for him to set it, and bring it round tomorrow. I shall maybe do some mowing myself too,” he said, trying not to be embarrassed.
— Да мою косу пошлите, пожалуйста, к Титу, чтоб он отбил и вынес завтра; я, может быть, буду сам косить тоже, — сказал он, стараясь не конфузиться.
The bailiff smiled and said: “Yes, sir.”
Приказчик улыбнулся и сказал: — Слушаю-с.
At tea the same evening Levin said to his brother:
Вечером за чаем Левин сказал и брату.
“I fancy the fine weather will last. Tomorrow I shall start mowing.”
— Кажется, погода установилась, — сказал он. — Завтра я начинаю косить.
“I’m so fond of that form of field labor,” said Sergey Ivanovitch. “I’m awfully fond of it. I sometimes mow myself with the peasants, and tomorrow I want to try mowing the whole day.”
— Я очень люблю эту работу, — сказал Сергей Иванович. — Я ужасно люблю. Я сам косил иногда с мужиками и завтра хочу целый день косить.
Sergey Ivanovitch lifted his head, and looked with interest at his brother.
Сергей Иванович поднял голову и с любопытством посмотрел на брата.
“How do you mean? Just like one of the peasants, all day long?”
— То есть как? Наравне с мужиками, целый день?
“Yes, it’s very pleasant,” said Levin.
— Да, это очень приятно, — сказал Левин.
“It’s splendid as exercise, only you’ll hardly be able to stand it,” said Sergey Ivanovitch, without a shade of irony.
— Это прекрасно, как физическое упражнение, только едва ли ты можешь это выдержать, — без всякой насмешки сказал Сергей Иванович.
“I’ve tried it. It’s hard work at first, but you get into it. I dare say I shall manage to keep it up....”
— Я пробовал. Сначала тяжело, потом втягиваешься. Я думаю, что не отстану....
“Really! what an idea! But tell me, how do the peasants look at it? I suppose they laugh in their sleeves at their master’s being such a queer fish?”
— Вот как! Но скажи, как мужики смотрят на это? Должно-быть, посмеиваются, что чудит барин.
“No, I don’t think so; but it’s so delightful, and at the same time such hard work, that one has no time to think about it.”
— Нет, не думаю; но это такая веселая и вместе трудная работа, что некогда думать.
“But how will you do about dining with them? To send you a bottle of Lafitte and roast turkey out there would be a little awkward.”
— Но как же ты обедать с ними будешь? Туда лафиту тебе прислать и индюшку жареную уж неловко.
“No, I’ll simply come home at the time of their noonday rest.”
— Нет, я только в одно время с их отдыхом приеду домой.
Next morning Konstantin Levin got up earlier than usual, but he was detained giving directions on the farm, and when he reached the mowing grass the mowers were already at their second row.
На другое утро Константин Левин встал раньше обыкновенного, но хозяйственные распоряжения задержали его, и, когда он приехал на покос, косцы шли уже по второму ряду.
From the uplands he could get a view of the shaded cut part of the meadow below, with its grayish ridges of cut grass, and the black heaps of coats, taken off by the mowers at the place from which they had started cutting.
Еще с горы открылась ему под горою тенистая, уже скошенная часть луга, с сереющими рядами и черными кучками кафтанов, снятых косцами на том месте, откуда они зашли первый ряд.
Gradually, as he rode towards the meadow, the peasants came into sight, some in coats, some in their shirts mowing, one behind another in a long string, swinging their scythes differently. He counted forty-two of them.
По мере того как он подъезжал, ему открывались шедшие друг за другом растянутою вереницей и различно махавшие косами мужики, кто в кафтанах, кто в одних рубахах. Он насчитал их сорок два человека.
They were mowing slowly over the uneven, low-lying parts of the meadow, where there had been an old dam. Levin recognized some of his own men. Here was old Yermil in a very long white smock, bending forward to swing a scythe; there was a young fellow, Vaska, who had been a coachman of Levin’s, taking every row with a wide sweep. Here, too, was Tit, Levin’s preceptor in the art of mowing, a thin little peasant. He was in front of all, and cut his wide row without bending, as though playing with the scythe.
Они медленно двигались по неровному низу луга, где была старая запруда. Некоторых своих Левин узнал. Тут был старик Ермил в очень длинной белой рубахе, согнувшись, махавший косой; тут был молодой малый Васька, бывший у Левина в кучерах, с размаха бравший каждый ряд. Тут был и Тит, по косьбе дядька Левина, маленький, худенький мужичок. Он, не сгибаясь, шел передом, как бы играя косой, срезывая свой широкий ряд.
Levin got off his mare, and fastening her up by the roadside went to meet Tit, who took a second scythe out of a bush and gave it to him.
Левин слез с лошади и, привязав ее у дороги, сошелся с Титом, который, достав из куста вторую косу, подал ее.
“It’s ready, sir; it’s like a razor, cuts of itself,” said Tit, taking off his cap with a smile and giving him the scythe.
— Готова, барин; бреет, сама косит, — сказал Тит, с улыбкой снимая шапку и подавая ему косу.
Levin took the scythe, and began trying it. As they finished their rows, the mowers, hot and good-humored, came out into the road one after another, and, laughing a little, greeted the master. They all stared at him, but no one made any remark, till a tall old man, with a wrinkled, beardless face, wearing a short sheepskin jacket, came out into the road and accosted him.
Левин Взял косу и стал примериваться. Кончившие свои ряды, потные и веселые косцы выходили один зa другим на дорогу и, посмеиваясь, здоровались с барином. Они все глядели на него, но никто ничего не говорил до тех пор, пока вышедший на дорогу высокий старик со сморщенным и безбородым лицом, в овчинной куртке, не обратился к нему.
“Look’ee now, master, once take hold of the rope there’s no letting it go!” he said, and Levin heard smothered laughter among the mowers.
— Смотри, барин, взялся за гуж, не отставать! — сказал он, и Левин услыхал сдержанный смех между косцами.
“I’ll try not to let it go,” he said, taking his stand behind Tit, and waiting for the time to begin.
— Постараюсь не отстать, — сказал он, становясь за Титом и выжидая времени начинать.
“Mind’ee,” repeated the old man.
— Мотри, — повторил старик.
Tit made room, and Levin started behind him. The grass was short close to the road, and Levin, who had not done any mowing for a long while, and was disconcerted by the eyes fastened upon him, cut badly for the first moments, though he swung his scythe vigorously. Behind him he heard voices:
Тит освободил место, и Левин пошел за ним. Трава была низкая, придорожная, и Левин, давно не косивший и смущенный обращенными на себя взглядами, в первые минуты косил дурно, хотя и махал сильно. Сзади его послышались голоса:
“It’s not set right; handle’s too high; see how he has to stoop to it,” said one.
— Насажена неладно, рукоятка высока, вишь, ему сгибаться как, — сказал один.
“Press more on the heel,” said another.
— Пяткой больше налягай, — сказал другой.
“Never mind, he’ll get on all right,” the old man resumed. “He’s made a start.... You swing it too wide, you’ll tire yourself out.... The master, sure, does his best for himself! But see the grass missed out! For such work us fellows would catch it!”
— Ничего, ладно, настрыкается, — продолжал старик. — Вишь, пошел... Широк ряд берешь, умаешься... Хозяин, нельзя, для себя старается! А вишь подрядье-то! За это нашего брата по горбу бывало.
The grass became softer, and Levin, listening without answering, followed Tit, trying to do the best he could. They moved a hundred paces. Tit kept moving on, without stopping, not showing the slightest weariness, but Levin was already beginning to be afraid he would not be able to keep it up: he was so tired.
Трава пошла мягче, и Левин, слушая, но не отвечая и стараясь косить как можно лучше, шел за Титом. Они прошли шагов сто. Тит всё шел, не останавливаясь, не выказывая ни малейшей усталости; но Левину уже страшно становилось, что он не выдержит: так он устал.
He felt as he swung his scythe that he was at the very end of his strength, and was making up his mind to ask Tit to stop. But at that very moment Tit stopped of his own accord, and stooping down picked up some grass, rubbed his scythe, and began whetting it. Levin straightened himself, and drawing a deep breath looked round. Behind him came a peasant, and he too was evidently tired, for he stopped at once without waiting to mow up to Levin, and began whetting his scythe. Tit sharpened his scythe and Levin’s, and they went on. The next time it was just the same. Tit moved on with sweep after sweep of his scythe, not stopping nor showing signs of weariness. Levin followed him, trying not to get left behind, and he found it harder and harder: the moment came when he felt he had no strength left, but at that very moment Tit stopped and whetted the scythes.
Он чувствовал, что махает из последних сил, и решился просить Тита остановиться. Но в это самое время Тит сам остановился и, нагнувшись, взял травы, отер косу и стал точить. Левин расправился и, вздохнув, оглянулся. Сзади его шел мужик и, очевидно, также устал, потому что сейчас же, не доходя Левина, остановился и принялся точить. Тит наточил свою косу и косу Левина, и они пошли дальше. На втором приеме было то же. Тит шел мах за махом, не останавливаясь и не уставая. Левин шел за ним, стараясь не отставать, и ему становилось всё труднее и труднее: наступала минута, когда, он чувствовал, у него не остается более сил, но в это самое время Тит останавливался и точил.
So they mowed the first row. And this long row seemed particularly hard work to Levin; but when the end was reached and Tit, shouldering his scythe, began with deliberate stride returning on the tracks left by his heels in the cut grass, and Levin walked back in the same way over the space he had cut, in spite of the sweat that ran in streams over his face and fell in drops down his nose, and drenched his back as though he had been soaked in water, he felt very happy. What delighted him particularly was that now he knew he would be able to hold out.
Так они прошли первый ряд. И длинный ряд этот показался особенно труден Левину; но зато, когда ряд был дойден, и Тит, вскинув на плечо косу, медленными шагами пошел заходить по следам, оставленным его каблуками по прокосу, и Левин точно так же пошел по своему прокосу. Несмотря на то, что пот катил градом по его лицу и капал с носа и вся спина его была мокра, как вымоченная в воде, — ему было очень хорошо. В особенности радовало его то, что он знал теперь, что выдержит.
His pleasure was only disturbed by his row not being well cut. “I will swing less with my arm and more with my whole body,” he thought, comparing Tit’s row, which looked as if it had been cut with a line, with his own unevenly and irregularly lying grass.
Его удовольствие отравилось только тем, что ряд его был нехорош. «Буду меньше махать рукой, больше всем туловищем», думал он, сравнивая как по нитке обрезанный ряд Тита со своим раскиданным и неровно лежащим рядом.
The first row, as Levin noticed, Tit had mowed specially quickly, probably wishing to put his master to the test, and the row happened to be a long one. The next rows were easier, but still Levin had to strain every nerve not to drop behind the peasants.
Первый ряд, как заметил Левин, Тит шел особенно быстро, вероятно, желая попытать барина, и ряд попался длинен. Следующие ряды были уже легче, но Левин всё-таки должен был напрягать все свои силы, чтобы не отставать от мужиков.
He thought of nothing, wished for nothing, but not to be left behind the peasants, and to do his work as well as possible. He heard nothing but the swish of scythes, and saw before him Tit’s upright figure mowing away, the crescent-shaped curve of the cut grass, the grass and flower heads slowly and rhythmically falling before the blade of his scythe, and ahead of him the end of the row, where would come the rest.
Он ничего не думал, ничего не желал, кроме того, чтобы не отстать от мужиков и как можно лучше сработать. Он слышал только лязг кос и видел пред собой удалявшуюся прямую фигуру Тита, выгнутый полукруг прокоса, медленно и волнисто склоняющиеся травы и головки цветов около лезвия своей косы и впереди себя конец ряда, у которого наступит отдых.
Suddenly, in the midst of his toil, without understanding what it was or whence it came, he felt a pleasant sensation of chill on his hot, moist shoulders. He glanced at the sky in the interval for whetting the scythes. A heavy, lowering storm cloud had blown up, and big raindrops were falling. Some of the peasants went to their coats and put them on; others—just like Levin himself—merely shrugged their shoulders, enjoying the pleasant coolness of it.
Не понимая, что это и откуда, в середине работы он вдруг испытал приятное ощущение холода по жарким вспотевшим плечам. Он взглянул на небо во время натачиванья косы. Набежала низкая, тяжелая туча, и шел крупный дождь. Одни мужики пошли к кафтанам и надели их; другие, точно так же как Левин, только радостно пожимали плечами под приятным освежением.
Another row, and yet another row, followed—long rows and short rows, with good grass and with poor grass. Levin lost all sense of time, and could not have told whether it was late or early now. A change began to come over his work, which gave him immense satisfaction. In the midst of his toil there were moments during which he forgot what he was doing, and it came all easy to him, and at those same moments his row was almost as smooth and well cut as Tit’s. But so soon as he recollected what he was doing, and began trying to do better, he was at once conscious of all the difficulty of his task, and the row was badly mown.
Прошли еще и еще ряд. Проходили длинные, короткие, с хорошею, с дурною травой ряды. Левин потерял всякое сознание времени и решительно не знал, поздно или рано теперь. В его работе стала происходить теперь перемена, доставлявшая ему огромное наслаждение. В середине его работы на него находили минуты, во время которых он забывал то, что делал, ему становилось легко, и в эти же самые минуты ряд его выходил почти так же ровен и хорош, как и у Тита. Но только что он вспоминал о том, что он делает, и начинал стараться сделать лучше, тотчас же он испытывал всю тяжесть труда, и ряд выходил дурен.
On finishing yet another row he would have gone back to the top of the meadow again to begin the next, but Tit stopped, and going up to the old man said something in a low voice to him. They both looked at the sun. “What are they talking about, and why doesn’t he go back?” thought Levin, not guessing that the peasants had been mowing no less than four hours without stopping, and it was time for their lunch.
Пройдя еще один ряд, он хотел опять заходить, но Тит остановился и, подойдя к старику, что-то тихо сказал ему. Они оба поглядели на солнце. «О чем это они говорят и отчего он не заходит ряд?» подумал Левин, не догадываясь, что мужики не переставая косили уже не менее четырех часов, и им пора завтракать.
“Lunch, sir,” said the old man.
— Завтракать, барин, — сказал старик.
“Is it really time? That’s right; lunch, then.”
— Разве пора? Ну, завтракать.
Levin gave his scythe to Tit, and together with the peasants, who were crossing the long stretch of mown grass, slightly sprinkled with rain, to get their bread from the heap of coats, he went towards his house. Only then he suddenly awoke to the fact that he had been wrong about the weather and the rain was drenching his hay.
Левин отдал косу Титу и с мужиками, пошедшими к кафтанам за хлебом, чрез слегка побрызганные дождем ряды длинного скошенного пространства пошел к лошади. Тут только он понял, что не угадал погоду, и дождь мочил его сено.
“The hay will be spoiled,” he said.
— Испортит сено, — сказал он.
“Not a bit of it, sir; mow in the rain, and you’ll rake in fine weather!” said the old man.
— Ничего, барин, в дождь коси, в погоду греби! — сказал старик.
Levin untied his horse and rode home to his coffee. Sergey Ivanovitch was only just getting up. When he had drunk his coffee, Levin rode back again to the mowing before Sergey Ivanovitch had had time to dress and come down to the dining-room.
Левин отвязал лошадь и поехал домой пить кофе. Сергей Иванович только что встал. Напившись кофею, Левин уехал опять на покос, прежде чем Сергей Иванович успел одеться и выйти в столовую.