---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 74 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/74/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 74. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/74/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 74. Part Three · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/74/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/74/#p-N

[¶0] After lunch Levin was not in the same place in the string of mowers as before, but stood between the old man who had accosted him jocosely, and now invited him to be his neighbor, and a young peasant, who had only been married in the autumn, and who was mowing this summer for the first time.

> Russian: После завтрака Левин попал в ряд уже не на прежнее место, а между шутником-стариком, который пригласил его в соседи, и молодым мужиком, с осени только женатым и пошедшим косить первое лето.

[¶1] The old man, holding himself erect, moved in front, with his feet turned out, taking long, regular strides, and with a precise and regular action which seemed to cost him no more effort than swinging one’s arms in walking, as though it were in play, he laid down the high, even row of grass. It was as though it were not he but the sharp scythe of itself swishing through the juicy grass.

> Russian: Старик, прямо держась, шел впереди, ровно и широко передвигая вывернутые ноги, и точным и ровным движеньем, не стоившим ему, по-видимому, более труда, чем маханье руками на ходьбе, как бы играя, откладывал одинаковый, высокий ряд. Точно не он, а одна острая коса сама вжикала по сочной траве.

[¶2] Behind Levin came the lad Mishka. His pretty, boyish face, with a twist of fresh grass bound round his hair, was all working with effort; but whenever anyone looked at him he smiled. He would clearly have died sooner than own it was hard work for him.

> Russian: Сзади Левина шел молодой Мишка. Миловидное, молодое лицо его, обвязанное по волосам жгутом свежей травы, всё работало от усилий; но как только взглядывали на него, он улыбался. Он, видимо, готов был умереть скорее, чем признаться, что ему трудно.

[¶3] Levin kept between them. In the very heat of the day the mowing did not seem such hard work to him. The perspiration with which he was drenched cooled him, while the sun, that burned his back, his head, and his arms, bare to the elbow, gave a vigor and dogged energy to his labor; and more and more often now came those moments of unconsciousness, when it was possible not to think what one was doing. The scythe cut of itself. These were happy moments. Still more delightful were the moments when they reached the stream where the rows ended, and the old man rubbed his scythe with the wet, thick grass, rinsed its blade in the fresh water of the stream, ladled out a little in a tin dipper, and offered Levin a drink.

> Russian: Левин шел между ними. В самый жар косьба показалась ему не так трудна. Обливавший его пот прохлаждал его, а солнце, жегшее спину, голову и засученную по локоть руку, придавало крепость и упорство в работе; и чаще и чаще приходили те минуты бессознательного состояния, когда можно было не думать о том, что делаешь. Коса резала сама собой. Это были счастливые минуты. Еще радостнее были минуты, когда, подходя к реке, в которую утыкались ряды, старик обтирал мокрою густою травой косу, полоскал ее сталь в свежей воде реки, зачерпывал брусницу и угощал Левина.

[¶4] “What do you say to my home-brew, eh? Good, eh?” said he, winking.

> Russian: — Ну-ка, кваску моего! А, хорош? — говорил он, подмигивая.

[¶5] And truly Levin had never drunk any liquor so good as this warm water with green bits floating in it, and a taste of rust from the tin dipper. And immediately after this came the delicious, slow saunter, with his hand on the scythe, during which he could wipe away the streaming sweat, take deep breaths of air, and look about at the long string of mowers and at what was happening around in the forest and the country.

> Russian: И действительно, Левин никогда не пивал такого напитка, как эта теплая вода с плавающею зеленью и ржавым от жестяной брусницы вкусом. И тотчас после этого наступала блаженная медленная прогулка с рукой на косе, во время которой можно было отереть ливший пот, вздохнуть полною грудью и оглядеть всю тянущуюся вереницу косцов и то, что делалось вокруг, в лесу и в поле.

[¶6] The longer Levin mowed, the oftener he felt the moments of unconsciousness in which it seemed not his hands that swung the scythe, but the scythe mowing of itself, a body full of life and consciousness of its own, and as though by magic, without thinking of it, the work turned out regular and well-finished of itself. These were the most blissful moments.

> Russian: Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой всё сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней, работа правильная и отчетливая делалась сама собой. Это были самые блаженные минуты.

[¶7] It was only hard work when he had to break off the motion, which had become unconscious, and to think; when he had to mow round a hillock or a tuft of sorrel. The old man did this easily. When a hillock came he changed his action, and at one time with the heel, and at another with the tip of his scythe, clipped the hillock round both sides with short strokes. And while he did this he kept looking about and watching what came into his view: at one moment he picked a wild berry and ate it or offered it to Levin, then he flung away a twig with the blade of the scythe, then he looked at a quail’s nest, from which the bird flew just under the scythe, or caught a snake that crossed his path, and lifting it on the scythe as though on a fork showed it to Levin and threw it away.

> Russian: Трудно было только тогда, когда надо было прекращать это сделавшееся бессознательным движенье и думать; когда надо было окашивать кочку или невыполоный щавельник. Старик делал это легко. Приходила кочка, он изменял движенье и где пяткой, где концом косы подбивал кочку с обеих сторон коротенькими ударами. И, делая это, он всё рассматривал и наблюдал, что открывалось перед ним; то он срывал кочеток, съедал его или угощал Левина, то отбрасывал носком косы ветку, то оглядывал гнездышко перепелиное, с которого из-под самой косы вылетала самка, то ловил козюлю, попавшуюся на пути, и, как вилкой подняв ее косой, показывал Левину и отбрасывал.

[¶8] For both Levin and the young peasant behind him, such changes of position were difficult. Both of them, repeating over and over again the same strained movement, were in a perfect frenzy of toil, and were incapable of shifting their position and at the same time watching what was before them.

> Russian: И Левину и молодому малому сзади его эти перемены движений были трудны. Они оба, наладив одно напряженное движение, находились в азарте работы и не в силах были изменять движение и в то же время наблюдать, что было перед ними.

[¶9] Levin did not notice how time was passing. If he had been asked how long he had been working he would have said half an hour—and it was getting on for dinner time. As they were walking back over the cut grass, the old man called Levin’s attention to the little girls and boys who were coming from different directions, hardly visible through the long grass, and along the road towards the mowers, carrying sacks of bread dragging at their little hands and pitchers of the sour rye-beer, with cloths wrapped round them.

> Russian: Левин не замечал, как проходило время. Если бы спросили его, сколько времени он косил, он сказал бы, что полчаса, — а уж время подошло к обеду. Заходя ряд, старик обратил внимание Левина на девочек и мальчиков, которые с разных сторон, чуть видные, по высокой траве и по дороге шли к косцам, неся оттягивавшие им ручонки узелки с хлебом и заткнутые тряпками кувшинчики с квасом.

[¶10] “Look’ee, the little emmets crawling!” he said, pointing to them, and he shaded his eyes with his hand to look at the sun. They mowed two more rows; the old man stopped.

> Russian: — Вишь, козявки ползут! — сказал он, указывая на них, и из-под руки поглядел на солнце. Прошли еще два ряда, старик остановился.

[¶11] “Come, master, dinner time!” he said briskly. And on reaching the stream the mowers moved off across the lines of cut grass towards their pile of coats, where the children who had brought their dinners were sitting waiting for them. The peasants gathered into groups—those further away under a cart, those nearer under a willow bush.

> Russian: — Ну, барин, обедать! — сказал он решительно. И, дойдя до реки, косцы направились через ряды к кафтанам, у которых, дожидаясь их, сидели дети, принесшие обеды. Мужики собрались — дальние под телеги, ближние — под ракитовый куст, на который накидали травы.

[¶12] Levin sat down by them; he felt disinclined to go away.

> Russian: Левин подсел к ним; ему не хотелось уезжать.

[¶13] All constraint with the master had disappeared long ago. The peasants got ready for dinner. Some washed, the young lads bathed in the stream, others made a place comfortable for a rest, untied their sacks of bread, and uncovered the pitchers of rye-beer. The old man crumbled up some bread in a cup, stirred it with the handle of a spoon, poured water on it from the dipper, broke up some more bread, and having seasoned it with salt, he turned to the east to say his prayer.

> Russian: Всякое стеснение перед барином уже давно исчезло. Мужики приготавливались обедать. Одни мылись, молодые ребята купались в реке, другие прилаживали место для отдыха, развязывали мешочки с хлебом и оттыкали кувшинчики с квасом. Старик накрошил в чашку хлеба, размял его стеблем ложки, налил воды из брусницы, еще разрезал хлеба и, посыпав солью, стал на восток молиться.

[¶14] “Come, master, taste my sop,” said he, kneeling down before the cup.

> Russian: — Ну-ка, барин, моей тюрьки, — сказал он, присаживаясь на колени перед чашкой.

[¶15] The sop was so good that Levin gave up the idea of going home. He dined with the old man, and talked to him about his family affairs, taking the keenest interest in them, and told him about his own affairs and all the circumstances that could be of interest to the old man. He felt much nearer to him than to his brother, and could not help smiling at the affection he felt for this man. When the old man got up again, said his prayer, and lay down under a bush, putting some grass under his head for a pillow, Levin did the same, and in spite of the clinging flies that were so persistent in the sunshine, and the midges that tickled his hot face and body, he fell asleep at once and only waked when the sun had passed to the other side of the bush and reached him. The old man had been awake a long while, and was sitting up whetting the scythes of the younger lads.

> Russian: Тюрька была так вкусна, что Левин раздумал ехать домой обедать. Он пообедал со стариком и разговорился с ним о его домашних делах, принимая в них живейшее участие, и сообщил ему все свои дела и все обстоятельства, которые могли интересовать старика. Он чувствовал себя более близким к нему, чем к брату, и невольно улыбался от нежности, которую он испытывал к этому человеку. Когда старик опять встал, помолился и лег тут же под кустом, положив себе под изголовье травы, Левин сделал то же и, несмотря на липких, упорных на солнце мух и козявок, щекотавших его потное лицо и тело, заснул тотчас же и проснулся, только когда солнце зашло на другую сторону куста и стало доставать его. Старик давно не спал и сидел, отбивая косы молодых ребят.

[¶16] Levin looked about him and hardly recognized the place, everything was so changed. The immense stretch of meadow had been mown and was sparkling with a peculiar fresh brilliance, with its lines of already sweet-smelling grass in the slanting rays of the evening sun. And the bushes about the river had been cut down, and the river itself, not visible before, now gleaming like steel in its bends, and the moving, ascending, peasants, and the sharp wall of grass of the unmown part of the meadow, and the hawks hovering over the stripped meadow—all was perfectly new. Raising himself, Levin began considering how much had been cut and how much more could still be done that day.

> Russian: Левин оглянулся вокруг себя и не узнал места: так всё переменилось. Огромное пространство луга было скошено и блестело особенным, новым блеском, со своими уже пахнущими рядами, на вечерних косых лучах солнца. И окошенные кусты у реки, и сама река, прежде не видная, а теперь блестящая сталью в своих извивах, и движущийся и поднимающийся народ, и крутая стена травы недокошенного места луга, и ястреба, вившиеся над оголенным лугом, — всё это было совершенно ново. Очнувшись, Левин стал соображать, сколько скошено и сколько еще можно сделать нынче.

[¶17] The work done was exceptionally much for forty-two men. They had cut the whole of the big meadow, which had, in the years of serf labor, taken thirty scythes two days to mow. Only the corners remained to do, where the rows were short. But Levin felt a longing to get as much mowing done that day as possible, and was vexed with the sun sinking so quickly in the sky. He felt no weariness; all he wanted was to get his work done more and more quickly and as much done as possible.

> Russian: Сработано было чрезвычайно много на сорок два человека. Весь большой луг, который кашивали два дня при барщине в тридцать кос, был уже скошен. Нескошенными оставались углы с короткими рядами. Но Левину хотелось как можно больше скосить в этот день, и досадно было на солнце, которое так скоро спускалось. Он не чувствовал никакой усталости; ему только хотелось еще и еще поскорее и как можно больше сработать.

[¶18] “Could you cut Mashkin Upland too?—what do you think?” he said to the old man.

> Russian: — А что, еще скосим, как думаешь, Машкин Верх? — сказал он старику.

[¶19] “As God wills, the sun’s not high. A little vodka for the lads?”

> Russian: — Как Бог даст, солнце не высоко. Нечто водочки ребятам?

[¶20] At the afternoon rest, when they were sitting down again, and those who smoked had lighted their pipes, the old man told the men that “Mashkin Upland’s to be cut—there’ll be some vodka.”

> Russian: Во время полдника, когда опять сели и курящие закурили, старик объявил ребятам, что «Машкин Верх скосить — водка будет».

[¶21] “Why not cut it? Come on, Tit! We’ll look sharp! We can eat at night. Come on!” cried voices, and eating up their bread, the mowers went back to work.

> Russian: — Эка, не скосить! Заходи, Тит! Живо смахнем! Наешься ночью. Заходи! — послышались голоса, и, доедая хлеб, косцы пошли заходить.

[¶22] “Come, lads, keep it up!” said Tit, and ran on ahead almost at a trot.

> Russian: — Ну, ребята, держись! — сказал Тит и почти рысью пошел передом.

[¶23] “Get along, get along!” said the old man, hurrying after him and easily overtaking him, “I’ll mow you down, look out!”

> Russian: — Иди, иди! — говорил старик, спея за ним и легко догоняя его, — срежу! Берегись!

[¶24] And young and old mowed away, as though they were racing with one another. But however fast they worked, they did not spoil the grass, and the rows were laid just as neatly and exactly. The little piece left uncut in the corner was mown in five minutes. The last of the mowers were just ending their rows while the foremost snatched up their coats onto their shoulders, and crossed the road towards Mashkin Upland.

> Russian: И молодые и старые как бы наперегонку косили. Но, как они ни торопились, они не портили травы, и ряды откладывались так же чисто и отчетливо. Остававшийся в углу уголок был смахнут в пять минут. Еще последние косцы доходили ряды, как передние захватили кафтаны на плечи и пошли через дорогу к Машкину Верху.

[¶25] The sun was already sinking into the trees when they went with their jingling dippers into the wooded ravine of Mashkin Upland. The grass was up to their waists in the middle of the hollow, soft, tender, and feathery, spotted here and there among the trees with wild heart’s-ease.

> Russian: Солнце уже спускалось к деревьям, когда они, побрякивая брусницами, вошли в лесной овражек Машкина Верха. Трава была по пояс в середине лощины, и нежная и мягкая, лопушистая, кое-где по лесу пестреющая Иваном-да-Марьей.

[¶26] After a brief consultation—whether to take the rows lengthwise or diagonally—Prohor Yermilin, also a renowned mower, a huge, black-haired peasant, went on ahead. He went up to the top, turned back again and started mowing, and they all proceeded to form in line behind him, going downhill through the hollow and uphill right up to the edge of the forest. The sun sank behind the forest. The dew was falling by now; the mowers were in the sun only on the hillside, but below, where a mist was rising, and on the opposite side, they mowed into the fresh, dewy shade. The work went rapidly. The grass cut with a juicy sound, and was at once laid in high, fragrant rows. The mowers from all sides, brought closer together in the short row, kept urging one another on to the sound of jingling dippers and clanging scythes, and the hiss of the whetstones sharpening them, and good-humored shouts.

> Russian: После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли ходить — Прохор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый мужик, пошел передом. Он прошел ряд вперед, повернулся назад и отвалил, и все стали выравниваться за ним, ходя под гору по лощине и на гору под самую опушку леса. Солнце зашло за лес. Роса уже пала, и косцы только на горке были на солнце, а в низу, по которому поднимался пар, и на той стороне шли в свежей, росистой тени. Работа кипела. Подрезаемая с сочным звуком и пряно пахнущая трава ложилась высокими рядами. Теснившиеся по коротким рядам косцы со всех сторон, побрякивая брусницами и звуча то столкнувшимися косами, то свистом бруска по оттачиваемой косе, то веселыми криками, подгоняли друг друга.

[¶27] Levin still kept between the young peasant and the old man. The old man, who had put on his short sheepskin jacket, was just as good-humored, jocose, and free in his movements. Among the trees they were continually cutting with their scythes the so-called “birch mushrooms,” swollen fat in the succulent grass. But the old man bent down every time he came across a mushroom, picked it up and put it in his bosom. “Another present for my old woman,” he said as he did so.

> Russian: Левин шел всё так же между молодым малым и стариком. Старик, надевший свою овчинную куртку, был так же весел, шутлив и свободен в движениях. В лесу беспрестанно попадались березовые, разбухшие в сочной траве грибы, которые резались косами. Но старик, встречая гриб, каждый раз сгибался, подбирал и клал зa пазуху. «Еще старухе гостинцу», приговаривал он.

[¶28] Easy as it was to mow the wet, soft grass, it was hard work going up and down the steep sides of the ravine. But this did not trouble the old man. Swinging his scythe just as ever, and moving his feet in their big, plaited shoes with firm, little steps, he climbed slowly up the steep place, and though his breeches hanging out below his smock, and his whole frame trembled with effort, he did not miss one blade of grass or one mushroom on his way, and kept making jokes with the peasants and Levin. Levin walked after him and often thought he must fall, as he climbed with a scythe up a steep cliff where it would have been hard work to clamber without anything. But he climbed up and did what he had to do. He felt as though some external force were moving him.

> Russian: Как ни было легко косить мокрую и слабую траву, но трудно было спускаться и подниматься по крутым косогорам оврага. Но старика это не стесняло. Махая всё так же косой, он маленьким, твердым шажком своих обутых в большие лапти ног влезал медленно на кручь и, хоть и трясся всем телом и отвисшими ниже рубахи портками, не пропускал на пути ни одной травинки, ни одного гриба и так же шутил с мужиками и Левиным. Левин шел за ним и часто думал, что он непременно упадет, поднимаясь с косою на такой крутой бугор, куда и без косы трудно влезть; но он взлезал и делал что надо. Он чувствовал, что какая-то внешняя сила двигала им.