--- title: "Anna Karenina · Анна Каренина" author: "Leo Tolstoy" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Анна Каренина" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 76 of 239 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/76/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 76. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/76/" --- # Anna Karenina · Анна Каренина *Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett* Russian: Анна Каренина, Лев Толстой “Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French. ## 76. Part Three · Chapter VII Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/76/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/76/#p-N [¶0] Stepan Arkadyevitch had gone to Petersburg to perform the most natural and essential official duty—so familiar to everyone in the government service, though incomprehensible to outsiders—that duty, but for which one could hardly be in government service, of reminding the ministry of his existence—and having, for the due performance of this rite, taken all the available cash from home, was gaily and agreeably spending his days at the races and in the summer villas. Meanwhile Dolly and the children had moved into the country, to cut down expenses as much as possible. She had gone to Ergushovo, the estate that had been her dowry, and the one where in spring the forest had been sold. It was nearly forty miles from Levin’s Pokrovskoe. The big, old house at Ergushovo had been pulled down long ago, and the old prince had had the lodge done up and built on to. Twenty years before, when Dolly was a child, the lodge had been roomy and comfortable, though, like all lodges, it stood sideways to the entrance avenue, and faced the south. But by now this lodge was old and dilapidated. When Stepan Arkadyevitch had gone down in the spring to sell the forest, Dolly had begged him to look over the house and order what repairs might be needed. Stepan Arkadyevitch, like all unfaithful husbands indeed, was very solicitous for his wife’s comfort, and he had himself looked over the house, and given instructions about everything that he considered necessary. What he considered necessary was to cover all the furniture with cretonne, to put up curtains, to weed the garden, to make a little bridge on the pond, and to plant flowers. But he forgot many other essential matters, the want of which greatly distressed Darya Alexandrovna later on. > Russian: В то время как Степан Аркадьич приехал в Петербург для исполнения самой естественной, известной всем служащим, хотя и непонятной для неслужащих, нужнейшей обязанности, без которой нет возможности служить, — напомнить о себе в министерстве, — и при исполнении этой обязанности, взяв почти все деньги из дому, весело и приятно проводил время и на скачках и на дачах, Долли с детьми переехала в деревню, чтоб уменьшить сколько возможно расходы. Она переехала в свою приданую деревню Ергушово, ту самую, где весной был продан лес и которая была в пятидесяти верстах от Покровского Левина. В Ергушове большой старый дом был давно сломан, и еще князем был отделан и увеличен флигель. Флигель лет двадцать тому назад, когда Долли была ребенком, был поместителен и удобен, хоть и стоял, как все флигеля, боком к выездной аллее и к югу. Но теперь флигель этот был стар и гнил. Когда еще Степан Аркадьич ездил весной продавать лес, Долли просила его осмотреть дом и велеть поправить что нужно. Степан Аркадьич, как и все виноватые мужья, очень заботившийся об удобствах жены, сам осмотрел дом и сделал распоряжения обо всем, по его понятию, нужном. По его понятию, надо было перебить кретоном всю мебель, повесить гардины, расчистить сад, сделать мостик у пруда и посадить цветы; но он забыл много других необходимых вещей, недостаток которых потом измучал Дарью Александровну. [¶1] In spite of Stepan Arkadyevitch’s efforts to be an attentive father and husband, he never could keep in his mind that he had a wife and children. He had bachelor tastes, and it was in accordance with them that he shaped his life. On his return to Moscow he informed his wife with pride that everything was ready, that the house would be a little paradise, and that he advised her most certainly to go. His wife’s staying away in the country was very agreeable to Stepan Arkadyevitch from every point of view: it did the children good, it decreased expenses, and it left him more at liberty. Darya Alexandrovna regarded staying in the country for the summer as essential for the children, especially for the little girl, who had not succeeded in regaining her strength after the scarlatina, and also as a means of escaping the petty humiliations, the little bills owing to the wood-merchant, the fishmonger, the shoemaker, which made her miserable. Besides this, she was pleased to go away to the country because she was dreaming of getting her sister Kitty to stay with her there. Kitty was to be back from abroad in the middle of the summer, and bathing had been prescribed for her. Kitty wrote that no prospect was so alluring as to spend the summer with Dolly at Ergushovo, full of childish associations for both of them. > Russian: Как ни старался Степан Аркадьич быть заботливым отцом и мужем, он никак не мог помнить, что у него есть жена и дети. У него были холостые вкусы, и только с ними он соображался. Вернувшись в Москву, он с гордостью объявил жене, что всё приготовлено, что дом будет игрушечка и что он ей очень советует ехать. Степану Аркадьичу отъезд жены в деревню был очень приятен во всех отношениях: и детям здорово, и расходов меньше, и ему свободнее. Дарья же Александровна считала переезд в деревню на лето необходимым для детей, в особенности для девочки, которая не могла поправиться после скарлатины, и наконец, чтоб избавиться от мелких унижений, мелких долгов дровлнику, рыбнику, башмачнику, которые измучали ее. Сверх того, отъезд был ей приятен еще и потому, что она мечтала залучить к себе в деревню сестру Кити, которая должна была возвратиться из-за границы в середине лета, и ей предписано было купанье. Кити писала с вод, что ничто ей так не улыбается, как провести лето с Долли в Ергушове, полном детских воспоминаний для них обеих. [¶2] The first days of her existence in the country were very hard for Dolly. She used to stay in the country as a child, and the impression she had retained of it was that the country was a refuge from all the unpleasantness of the town, that life there, though not luxurious—Dolly could easily make up her mind to that—was cheap and comfortable; that there was plenty of everything, everything was cheap, everything could be got, and children were happy. But now coming to the country as the head of a family, she perceived that it was all utterly unlike what she had fancied. > Russian: Первое время деревенской жизни было для Долли очень трудное. Она живала в деревне в детстве, и у ней осталось впечатление, что деревня есть спасенье от всех городских неприятностей, что жизнь там хотя и не красива (с этим Долли легко мирилась), зато дешева и удобна: всё есть, всё дешево, всё можно достать, и детям хорошо. Но теперь, хозяйкой приехав в деревню, она увидела, что это всё совсем не так, как она думала. [¶3] The day after their arrival there was a heavy fall of rain, and in the night the water came through in the corridor and in the nursery, so that the beds had to be carried into the drawing-room. There was no kitchen maid to be found; of the nine cows, it appeared from the words of the cowherd-woman that some were about to calve, others had just calved, others were old, and others again hard-uddered; there was not butter nor milk enough even for the children. There were no eggs. They could get no fowls; old, purplish, stringy cocks were all they had for roasting and boiling. Impossible to get women to scrub the floors—all were potato-hoeing. Driving was out of the question, because one of the horses was restive, and bolted in the shafts. There was no place where they could bathe; the whole of the river-bank was trampled by the cattle and open to the road; even walks were impossible, for the cattle strayed into the garden through a gap in the hedge, and there was one terrible bull, who bellowed, and therefore might be expected to gore somebody. There were no proper cupboards for their clothes; what cupboards there were either would not close at all, or burst open whenever anyone passed by them. There were no pots and pans; there was no copper in the washhouse, nor even an ironing-board in the maids’ room. > Russian: На другой день по их приезде пошел проливной дождь, и ночью потекло в коридоре и в детской, так что кроватки перенесли в гостиную. Кухарки людской не было; из девяти коров оказались, по словам скотницы, одни тельные, другие первым теленком, третьи стары, четвертые тугосиси; ни масла, ни молока даже детям не доставало. Яиц не было. Курицу нельзя было достать; жарили и варили старых, лиловых, жилистых петухов. Нельзя было достать баб, чтобы вымыть полы, — все были на картошках. Кататься нельзя было, потому что одна лошадь заминалась и рвала в дышле. Купаться было негде, — весь берег реки был истоптан скотиной и открыт с дороги; даже гулять нельзя было ходить, потому что скотина входила в сад через сломанный забор, и был один страшный бык, который ревел и потому, должно быть, бодался. Шкапов для платья не было. Какие были, те не закрывались и сами открывались, когда проходили мимо их. Чугунов и корчаг не было; котла для прачечной и даже гладильной доски для девичьей не было. [¶4] Finding instead of peace and rest all these, from her point of view, fearful calamities, Darya Alexandrovna was at first in despair. She exerted herself to the utmost, felt the hopelessness of the position, and was every instant suppressing the tears that started into her eyes. The bailiff, a retired quartermaster, whom Stepan Arkadyevitch had taken a fancy to and had appointed bailiff on account of his handsome and respectful appearance as a hall-porter, showed no sympathy for Darya Alexandrovna’s woes. He said respectfully, “nothing can be done, the peasants are such a wretched lot,” and did nothing to help her. > Russian: Первое время, вместо спокойствия и отдыха, попав на эти страшные, с ее точки зрения, бедствия, Дарья Александровна была в отчаянии: хлопотала изо всех сил, чувствовала безвыходность положения и каждую минуту удерживала слезы, навертывавшиеся ей на глаза. Управляющий, бывший вахмистр, которого Степан Аркадьич полюбил и определил из швейцаров за его красивую и почтительную наружность, не принимал никакого участия в бедствиях Дарьи Александровны, говорил почтительно: «никак невозможно, такой народ скверный» и ни в чем не помогал. [¶5] The position seemed hopeless. But in the Oblonskys’ household, as in all families indeed, there was one inconspicuous but most valuable and useful person, Marya Philimonovna. She soothed her mistress, assured her that everything would _come round_ (it was her expression, and Matvey had borrowed it from her), and without fuss or hurry proceeded to set to work herself. She had immediately made friends with the bailiff’s wife, and on the very first day she drank tea with her and the bailiff under the acacias, and reviewed all the circumstances of the position. Very soon Marya Philimonovna had established her club, so to say, under the acacias, and there it was, in this club, consisting of the bailiff’s wife, the village elder, and the counting-house clerk, that the difficulties of existence were gradually smoothed away, and in a week’s time everything actually had come round. The roof was mended, a kitchen maid was found—a crony of the village elder’s—hens were bought, the cows began giving milk, the garden hedge was stopped up with stakes, the carpenter made a mangle, hooks were put in the cupboards, and they ceased to burst open spontaneously, and an ironing-board covered with army cloth was placed across from the arm of a chair to the chest of drawers, and there was a smell of flatirons in the maids’ room. > Russian: Положение казалось безвыходным. Но в доме Облонских, как и во всех семейных домах, было одно незаметное, но важнейшее и полезнейшее лицо — Матрена Филимоновна. Она успокоивала барыню, уверяла ее, что всё образуется (это было ее слово, и от нее перенял его Матвей), и сама, не торопясь и не волнуясь, действовала. Она тотчас же сошлась с приказчицей и в первый же день пила с нею и с приказчиком чай под акациями и обсуждала все дела. Скоро под акациями учредился клуб Матрены Филимоновны, и тут, через этот клуб, состоявший из приказчицы, старосты и конторщика, стали понемногу уравниваться трудности жизни, и через неделю действительно всё образовалось. Крышу починили, кухарку нашли — Старостину куму, кур купили, коровы стали давать молока, сад загородили жердями, каток сделал плотник, к шкапам приделали крючки, и они стали отворяться не произвольно, и гладильная доска, обернутая солдатским сукном, легла с ручки кресла на комод, и в девичьей запахло утюгом. [¶6] “Just see, now, and you were quite in despair,” said Marya Philimonovna, pointing to the ironing-board. They even rigged up a bathing-shed of straw hurdles. Lily began to bathe, and Darya Alexandrovna began to realize, if only in part, her expectations, if not of a peaceful, at least of a comfortable, life in the country. Peaceful with six children Darya Alexandrovna could not be. One would fall ill, another might easily become so, a third would be without something necessary, a fourth would show symptoms of a bad disposition, and so on. Rare indeed were the brief periods of peace. But these cares and anxieties were for Darya Alexandrovna the sole happiness possible. Had it not been for them, she would have been left alone to brood over her husband who did not love her. And besides, hard though it was for the mother to bear the dread of illness, the illnesses themselves, and the grief of seeing signs of evil propensities in her children—the children themselves were even now repaying her in small joys for her sufferings. Those joys were so small that they passed unnoticed, like gold in sand, and at bad moments she could see nothing but the pain, nothing but sand; but there were good moments too when she saw nothing but the joy, nothing but gold. > Russian: — Ну вот! а всё отчаявались, — сказала Матрена Филимоновна, указывая на доску. Даже построили из соломенных щитов купальню. Лили стала купаться, и для Дарьи Александровны сбылись хотя отчасти ее ожидания, хотя не спокойной, но удобной деревенской жизни. Спокойною с шестью детьми Дарья Александровна не могла быть. Один заболевал, другой мог заболеть, третьему не доставало чего-нибудь, четвертый выказывал признаки дурного характера, и т.д., и т. д. Редко, редко выдавались короткие спокойные периоды. Но хлопоты и беспокойства эти были для Дарьи Александровны единственно возможным счастьем. Если бы не было этого, она бы оставалась одна со своими мыслями о муже, который не любил ее. Но кроме того, как ни тяжелы были для матери страх болезней, самые болезни и горе в виду признаков дурных наклонностей в детях, — сами дети выплачивали ей уже теперь мелкими радостями за ее горести. Радости эти были так мелки, что они незаметны были, как золото в песке, и в дурные минуты она видела одни горести, один песок; но были и хорошие минуты, когда она видела одни радости, одно золото. [¶7] Now in the solitude of the country, she began to be more and more frequently aware of those joys. Often, looking at them, she would make every possible effort to persuade herself that she was mistaken, that she as a mother was partial to her children. All the same, she could not help saying to herself that she had charming children, all six of them in different ways, but a set of children such as is not often to be met with, and she was happy in them, and proud of them. > Russian: Теперь, в уединении деревни, она чаще и чаще стала сознавать эти радости. Часто, глядя на них, она делала всевозможные усилия, чтоб убедить себя, что она заблуждается, что она, как мать, пристрастна к своим детям; всё-таки она не могла не говорить себе, что у нее прелестные дети, все шестеро, все в равных родах, но такие, какие редко бывают, — и была счастлива ими и гордилась ими.