---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 77 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/77/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 77. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/77/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 77. Part Three · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/77/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/77/#p-N

[¶0] Towards the end of May, when everything had been more or less satisfactorily arranged, she received her husband’s answer to her complaints of the disorganized state of things in the country. He wrote begging her forgiveness for not having thought of everything before, and promised to come down at the first chance. This chance did not present itself, and till the beginning of June Darya Alexandrovna stayed alone in the country.

> Russian: В конце мая, когда уже всё более или менее устроилось, она получила ответ мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах. Он писал ей, прося прощения в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой возможности. Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья Александровна жила одна в деревне.

[¶1] On the Sunday in St. Peter’s week Darya Alexandrovna drove to mass for all her children to take the sacrament. Darya Alexandrovna in her intimate, philosophical talks with her sister, her mother, and her friends very often astonished them by the freedom of her views in regard to religion. She had a strange religion of transmigration of souls all her own, in which she had firm faith, troubling herself little about the dogmas of the Church. But in her family she was strict in carrying out all that was required by the Church—and not merely in order to set an example, but with all her heart in it. The fact that the children had not been at the sacrament for nearly a year worried her extremely, and with the full approval and sympathy of Marya Philimonovna she decided that this should take place now in the summer.

> Russian: Петровками, в воскресенье, Дарья Александровна ездила к обедне причащать всех своих детей. Дарья Александровна в своих задушевных, философских разговорах с сестрой, матерью, друзьями очень часто удивляла их своим вольнодумством относительно религии. У ней была своя странная религия метемпсихозы, в которую она твердо верила, мало заботясь о догматах церкви. Но в семье она — и не для того только, чтобы показывать пример, а от всей души — строго исполняла все церковные требования, и то, что дети около года не были у причастия, очень беспокоило ее, и, с полным одобрением и сочувствием Матрены Филимоновны, она решила совершить это теперь, летом.

[¶2] For several days before, Darya Alexandrovna was busily deliberating on how to dress all the children. Frocks were made or altered and washed, seams and flounces were let out, buttons were sewn on, and ribbons got ready. One dress, Tanya’s, which the English governess had undertaken, cost Darya Alexandrovna much loss of temper. The English governess in altering it had made the seams in the wrong place, had taken up the sleeves too much, and altogether spoilt the dress. It was so narrow on Tanya’s shoulders that it was quite painful to look at her. But Marya Philimonovna had the happy thought of putting in gussets, and adding a little shoulder-cape. The dress was set right, but there was nearly a quarrel with the English governess. On the morning, however, all was happily arranged, and towards ten o’clock—the time at which they had asked the priest to wait for them for the mass—the children in their new dresses, with beaming faces, stood on the step before the carriage waiting for their mother.

> Russian: Дарья Александровна за несколько дней вперед обдумала, как одеть всех детей. Были сшиты, переделаны и вымыты платья, выпущены рубцы и оборки, пришиты пуговки и приготовлены ленты. Одно платье на Таню, которое взялась шить Англичанка, испортило много крови Дарье Александровне. Англичанка, перешивая, сделала выточки не на месте, слишком вынула рукава и совсем было испортила платье. Тане подхватило плечи так, что видеть было больно. Но Матрена Филимоновна догадалась вставить клинья и сделать пелеринку. Дело поправилось, но с Англичанкой произошла было почти ссора. На утро однако всё устроилось, и к девяти часам — срок, до которого просили батюшку подождать с обедней, сияющие радостью, разодетые дети стояли у крыльца пред коляской, дожидаясь матери.

[¶3] To the carriage, instead of the restive Raven, they had harnessed, thanks to the representations of Marya Philimonovna, the bailiff’s horse, Brownie, and Darya Alexandrovna, delayed by anxiety over her own attire, came out and got in, dressed in a white muslin gown.

> Russian: В коляску, вместо заминающегося Ворона, запрягли, по протекции Матрены Филимоновны, приказчикова Бурого, и Дарья Александровна, задержанная заботами о своем туалете, одетая в белое кисейное платье, вышла садиться.

[¶4] Darya Alexandrovna had done her hair, and dressed with care and excitement. In the old days she had dressed for her own sake to look pretty and be admired. Later on, as she got older, dress became more and more distasteful to her. She saw that she was losing her good looks. But now she began to feel pleasure and interest in dress again. Now she did not dress for her own sake, not for the sake of her own beauty, but simply that as the mother of those exquisite creatures she might not spoil the general effect. And looking at herself for the last time in the looking-glass she was satisfied with herself. She looked nice. Not nice as she would have wished to look nice in old days at a ball, but nice for the object which she now had in view.

> Russian: Дарья Александровна причесывалась и одевалась с заботой и волнением. Прежде она одевалась для себя, чтобы быть красивой и нравиться; потом, чем больше она старелась, тем неприятнее ей становилось одеваться; она видела, как она подурнела. Но теперь она опять одевалась с удовольствием и волнением. Теперь она одевалась не для себя, не для своей красоты, а для того, чтоб она, как мать этих прелестей, не испортила общего впечатления. И, посмотревшись в последний раз в зеркало, она осталась довольна собой. Она была хороша. Не так хороша, как она бывало хотела быть хороша на бале, но хороша для той цели, которую она теперь имела в виду.

[¶5] In the church there was no one but the peasants, the servants and their women-folk. But Darya Alexandrovna saw, or fancied she saw, the sensation produced by her children and her. The children were not only beautiful to look at in their smart little dresses, but they were charming in the way they behaved. Aliosha, it is true, did not stand quite correctly; he kept turning round, trying to look at his little jacket from behind; but all the same he was wonderfully sweet. Tanya behaved like a grown-up person, and looked after the little ones. And the smallest, Lily, was bewitching in her naïve astonishment at everything, and it was difficult not to smile when, after taking the sacrament, she said in English, “Please, some more.”

> Russian: В церкви никого, кроме мужиков, дворников и их баб, не было. Но Дарья Александровна видела, или ей казалось, что она видела, восхищение, возбуждаемое ее детьми и ею. Дети не только были прекрасны собой в своих нарядных платьицах, но они были милы тем, как хорошо они себя держали. Алеша, правда, стоял не совсем хорошо: он всё поворачивался и хотел видеть сзади свою курточку; но всё-таки он был необыкновенно мил. Таня стояла как большая и смотрела за маленькими. Но меньшая, Лили, была прелестна своим наивным удивлением пред всем, и трудно было не улыбнуться, когда, причастившись, она сказала: «please, some mоге».

[¶6] On the way home the children felt that something solemn had happened, and were very sedate.

> Russian: Возвращаясь домой, дети чувствовали, что что-то торжественное совершилось, и были очень смирны.

[¶7] Everything went happily at home too; but at lunch Grisha began whistling, and, what was worse, was disobedient to the English governess, and was forbidden to have any tart. Darya Alexandrovna would not have let things go so far on such a day had she been present; but she had to support the English governess’s authority, and she upheld her decision that Grisha should have no tart. This rather spoiled the general good humor. Grisha cried, declaring that Nikolinka had whistled too, and he was not punished, and that he wasn’t crying for the tart—he didn’t care—but at being unjustly treated. This was really too tragic, and Darya Alexandrovna made up her mind to persuade the English governess to forgive Grisha, and she went to speak to her. But on the way, as she passed the drawing-room, she beheld a scene, filling her heart with such pleasure that the tears came into her eyes, and she forgave the delinquent herself.

> Russian: Всё шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было хуже всего, не послушался Англичанки, и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна не допустила бы в такой день до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение Англичанки, и она подтвердила ее решение, что Грише не будет сладкого пирога. Это испортило немного общую радость. Гриша плакал, говоря, что и Николинька свистал, но что вот его не наказали и что он не от пирога плачет, — ему всё равно, — но о том, что с ним несправедливы. Это было слишком уже грустно, и Дарья Александровна решилась, переговорив с Англичанкой, простить Гришу и пошла к ней. Но тут, проходя чрез залу, она увидала сцену, наполнившую такою радостью ее сердце, что слезы выступили ей на глаза, и она сама простила преступника.

[¶8] The culprit was sitting at the window in the corner of the drawing-room; beside him was standing Tanya with a plate. On the pretext of wanting to give some dinner to her dolls, she had asked the governess’s permission to take her share of tart to the nursery, and had taken it instead to her brother. While still weeping over the injustice of his punishment, he was eating the tart, and kept saying through his sobs, “Eat yourself; let’s eat it together ... together.”

> Russian: Наказанный сидел в зале на угловом окне; подле него стояла Таня с тарелкой. Под видом желания обеда для кукол, она попросила у Англичанки позволения снести свою порцию пирога в детскую и вместо этого принесла ее брату. Продолжая плакать о несправедливости претерпенного им наказания, он ел принесенный пирог и сквозь рыдания приговаривал: «ешь сама, вместе будем есть... вместе».

[¶9] Tanya had at first been under the influence of her pity for Grisha, then of a sense of her noble action, and tears were standing in her eyes too; but she did not refuse, and ate her share.

> Russian: На Таню сначала подействовала жалость за Гришу, потом сознание своего добродетельного поступка, и слезы у ней тоже стояли в глазах; но она, не отказываясь, ела свою долю.

[¶10] On catching sight of their mother they were dismayed, but, looking into her face, they saw they were not doing wrong. They burst out laughing, and, with their mouths full of tart, they began wiping their smiling lips with their hands, and smearing their radiant faces all over with tears and jam.

> Russian: Увидав мать, они испугались, но, вглядевшись в ее лицо, поняли, что они делают хорошо, засмеялись и с полными пирогом ртами стали обтирать улыбающиеся губы руками и измазали все свои сияющие лица слезами и вареньем.

[¶11] “Mercy! Your new white frock! Tanya! Grisha!” said their mother, trying to save the frock, but with tears in her eyes, smiling a blissful, rapturous smile.

> Russian: — Матушки!! Новое, белое платье! Таня! Гриша! — говорила мать, стараясь спасти платье, но со слезами на глазах улыбаясь блаженною, восторженною улыбкой.

[¶12] The new frocks were taken off, and orders were given for the little girls to have their blouses put on, and the boys their old jackets, and the wagonette to be harnessed; with Brownie, to the bailiff’s annoyance, again in the shafts, to drive out for mushroom picking and bathing. A roar of delighted shrieks arose in the nursery, and never ceased till they had set off for the bathing-place.

> Russian: Новые платья сняли, велели надеть девочкам блузки, а мальчикам старые курточки и велели закладывать линейку, опять, к огорчению приказчика, — Бурого в дышло, чтоб ехать за грибами и на купальню. Стон восторженного визга поднялся в детской и не умолкал до самого отъезда на купальню.

[¶13] They gathered a whole basketful of mushrooms; even Lily found a birch mushroom. It had always happened before that Miss Hoole found them and pointed them out to her; but this time she found a big one quite of herself, and there was a general scream of delight, “Lily has found a mushroom!”

> Russian: Грибов набрали целую корзинку, даже Лили нашла березовый гриб. Прежде бывало так, что мисс Гуль найдет и покажет ей: но теперь она сама нашла большой березовый шлюпик, и был общий восторженный крик: «Лили нашла шлюпик!»

[¶14] Then they reached the river, put the horses under the birch trees, and went to the bathing-place. The coachman, Terenty, fastened the horses, who kept whisking away the flies, to a tree, and, treading down the grass, lay down in the shade of a birch and smoked his shag, while the never-ceasing shrieks of delight of the children floated across to him from the bathing-place.

> Russian: Потом подъехали к реке, поставили лошадей под березками и пошли в купальню. Кучер Терентий, привязав к дереву отмахивающихся от оводов лошадей, лег, приминая траву, в тени березы и курил тютюн, а из купальни доносился до него неумолкавший детский веселый визг.

[¶15] Though it was hard work to look after all the children and restrain their wild pranks, though it was difficult too to keep in one’s head and not mix up all the stockings, little breeches, and shoes for the different legs, and to undo and to do up again all the tapes and buttons, Darya Alexandrovna, who had always liked bathing herself, and believed it to be very good for the children, enjoyed nothing so much as bathing with all the children. To go over all those fat little legs, pulling on their stockings, to take in her arms and dip those little naked bodies, and to hear their screams of delight and alarm, to see the breathless faces with wide-open, scared, and happy eyes of all her splashing cherubs, was a great pleasure to her.

> Russian: Хотя и хлопотливо было смотреть за всеми детьми и останавливать их шалости, хотя и трудно было вспомнить и не перепутать все эти чулочки, панталончики, башмачки с разных ног и развязывать, расстегивать и завязывать тесемочки и пуговки. Дарья Александровна, сама для себя любившая всегда купанье, считавшая его полезным для детей, ничем так не наслаждалась, как этим купаньем со всеми детьми. Перебирать все эти пухленькие ножки, натягивая на них чулочки, брать в руки и окунать эти голенькие тельца и слышать то радостные, то испуганные визги; видеть эти задыхающиеся, с открытыми, испуганными и веселыми глазами, лица, этих брызгающихся своих херувимчиков, было для нее большое наслаждение.

[¶16] When half the children had been dressed, some peasant women in holiday dress, out picking herbs, came up to the bathing-shed and stopped shyly. Marya Philimonovna called one of them and handed her a sheet and a shirt that had dropped into the water for her to dry them, and Darya Alexandrovna began to talk to the women. At first they laughed behind their hands and did not understand her questions, but soon they grew bolder and began to talk, winning Darya Alexandrovna’s heart at once by the genuine admiration of the children that they showed.

> Russian: Когда уже половина детей были одеты, к купальне подошли и робко остановились нарядные бабы, ходившие за сныткой и молочником. Матрена Филимоновна кликнула одну, чтобы дать ей высушить уроненную в воду простыню и рубашку, и Дарья Александровна разговорилась с бабами. Бабы, сначала смеявшиеся в руку и не понимавшие вопроса, скоро осмелились и разговорились, тотчас же подкупив Дарью Александровну искренним любованьем детьми, которое они выказывали.

[¶17] “My, what a beauty! as white as sugar,” said one, admiring Tanitchka, and shaking her head; “but thin....”

> Russian: — Ишь ты красавица, беленькая, как сахар, — говорила одна, любуясь на Таничку и покачивая головой. — А худая...

[¶18] “Yes, she has been ill.”

> Russian: — Да, больна была.

[¶19] “And so they’ve been bathing you too,” said another to the baby.

> Russian: — Вишь ты, знать тоже купали, — говорила другая на грудного.

[¶20] “No; he’s only three months old,” answered Darya Alexandrovna with pride.

> Russian: — Нет, ему только три месяца, — отвечала с гордостью Дарья Александровна.

[¶21] “You don’t say so!”

> Russian: — Ишь ты!

[¶22] “And have you any children?”

> Russian: — А у тебя есть дети?

[¶23] “I’ve had four; I’ve two living—a boy and a girl. I weaned her last carnival.”

> Russian: — Было четверо, двое осталось: мальчик и девочка. Вот в прошлый мясоед отняла.

[¶24] “How old is she?”

> Russian: — А сколько ей?

[¶25] “Why, two years old.”

> Russian: — Да другой годок.

[¶26] “Why did you nurse her so long?”

> Russian: — Что же ты так долго кормила?

[¶27] “It’s our custom; for three fasts....”

> Russian: — Наше обыкновение: три поста...

[¶28] And the conversation became most interesting to Darya Alexandrovna. What sort of time did she have? What was the matter with the boy? Where was her husband? Did it often happen?

> Russian: И разговор стал самый интересный для Дарьи Александровны: как рожала? чем был болен? где муж? часто ли бывает?

[¶29] Darya Alexandrovna felt disinclined to leave the peasant women, so interesting to her was their conversation, so completely identical were all their interests. What pleased her most of all was that she saw clearly what all the women admired more than anything was her having so many children, and such fine ones. The peasant women even made Darya Alexandrovna laugh, and offended the English governess, because she was the cause of the laughter she did not understand. One of the younger women kept staring at the Englishwoman, who was dressing after all the rest, and when she put on her third petticoat she could not refrain from the remark, “My, she keeps putting on and putting on, and she’ll never have done!” she said, and they all went off into roars.

> Russian: Дарье Александровне не хотелось уходить от баб, так интересен ей был разговор с ними, так совершенно одни и те же были их интересы. Приятнее же всего Дарье Александровне было то, что она ясно видела, как все эти женщины любовались более всего тем, как много было у нее детей и как они хороши. Бабы и насмешили Дарью Александровну и обидели Англичанку тем, что она была причиной этого непонятного для нее смеха. Одна из молодых баб приглядывалась к Англичанке, одевавшейся после всех, и когда она надела на себя третью юбку, то не могла удержаться от замечания: «ишь ты, крутила, крутила, всё не накрутит!» — сказала она, и все разразились хохотом.