On the drive home, as Darya Alexandrovna, with all her children round her, their heads still wet from their bath, and a kerchief tied over her own head, was getting near the house, the coachman said, “There’s some gentleman coming: the master of Pokrovskoe, I do believe.”
Окруженная всеми выкупанными, с мокрыми головами, детьми, Дарья Александровна, с платком на голове, уже подъезжала к дому, когда кучер сказал: — Барин какой-то идет, кажется, Покровский.
Darya Alexandrovna peeped out in front, and was delighted when she recognized in the gray hat and gray coat the familiar figure of Levin walking to meet them. She was glad to see him at any time, but at this moment she was specially glad he should see her in all her glory. No one was better able to appreciate her grandeur than Levin.
Дарья Александровна выглянула вперед и обрадовалась, увидав в серой шляпе и сером пальто знакомую фигуру Левина, шедшего им навстречу. Она и всегда рада ему была, но теперь особенно рада была, что он видит ее во всей ее славе. Никто лучше Левина не мог понять ее величия.
Seeing her, he found himself face to face with one of the pictures of his daydream of family life.
Увидав ее, он очутился пред одною из картин своего воображаемого в будущем семейного быта.
“You’re like a hen with your chickens, Darya Alexandrovna.”
— Вы точно наседка, Дарья Александровна.
“Ah, how glad I am to see you!” she said, holding out her hand to him.
— Ах, как я рада! — сказала она, протягивая ему руку.
“Glad to see me, but you didn’t let me know. My brother’s staying with me. I got a note from Stiva that you were here.”
— Рады, а не дали знать. У меня брат живет. Уж я от Стивы получил записочку, что вы тут.
“From Stiva?” Darya Alexandrovna asked with surprise.
— От Стивы? — с удивлением спросила Дарья Александровна.
“Yes; he writes that you are here, and that he thinks you might allow me to be of use to you,” said Levin, and as he said it he became suddenly embarrassed, and, stopping abruptly, he walked on in silence by the wagonette, snapping off the buds of the lime trees and nibbling them. He was embarrassed through a sense that Darya Alexandrovna would be annoyed by receiving from an outsider help that should by rights have come from her own husband. Darya Alexandrovna certainly did not like this little way of Stepan Arkadyevitch’s of foisting his domestic duties on others. And she was at once aware that Levin was aware of this. It was just for this fineness of perception, for this delicacy, that Darya Alexandrovna liked Levin.
— Да, он пишет, что вы переехали, и думает что вы позволите мне помочь вам чем-нибудь, — сказал Левин и, сказав это, вдруг смутился, и, прервав речь, молча продолжал итти подле линейки, срывая липовые побеги и перекусывая их. Он смутился вследствие предположения, что Дарье Александровне будет неприятна помощь постороннего человека в том деле, которое должно было быть сделано ее мужем. Дарье Александровне, действительно, не нравилась эта манера Степана Аркадьича навязывать свои семейные дела чужим. И она тотчас же поняла, что Левин понимает это. За эту-то тонкость понимания, за эту деликатность и любила Левина Дарья Александровна.
“I know, of course,” said Levin, “that that simply means that you would like to see me, and I’m exceedingly glad. Though I can fancy that, used to town housekeeping as you are, you must feel in the wilds here, and if there’s anything wanted, I’m altogether at your disposal.”
— Я понял, разумеется, — сказал Левин, — что это только значит то, что вы хотите меня видеть, и очень рад. Разумеется, я воображаю, что вам, городской хозяйке, здесь дико, и, если что нужно, я весь к вашим услугам.
“Oh, no!” said Dolly. “At first things were rather uncomfortable, but now we’ve settled everything capitally—thanks to my old nurse,” she said, indicating Marya Philimonovna, who, seeing that they were speaking of her, smiled brightly and cordially to Levin. She knew him, and knew that he would be a good match for her young lady, and was very keen to see the matter settled.
— О, нет! — сказала Долли. — Первое время было неудобно, а теперь всё прекрасно устроилось благодаря моей старой няне, — сказала она, указывая на Матрену Филимоновну, понимавшую, что говорят о ней, и весело и дружелюбно улыбавшуюся Левину. Она знала его и знала, что это хороший жених барышне, и желала, чтобы дело сладилось.
“Won’t you get in, sir, we’ll make room this side!” she said to him.
— Извольте садиться, мы сюда потеснимся, — сказала она ему.
“No, I’ll walk. Children, who’d like to race the horses with me?” The children knew Levin very little, and could not remember when they had seen him, but they experienced in regard to him none of that strange feeling of shyness and hostility which children so often experience towards hypocritical, grown-up people, and for which they are so often and miserably punished. Hypocrisy in anything whatever may deceive the cleverest and most penetrating man, but the least wide-awake of children recognizes it, and is revolted by it, however ingeniously it may be disguised. Whatever faults Levin had, there was not a trace of hypocrisy in him, and so the children showed him the same friendliness that they saw in their mother’s face. On his invitation, the two elder ones at once jumped out to him and ran with him as simply as they would have done with their nurse or Miss Hoole or their mother. Lily, too, began begging to go to him, and her mother handed her to him; he sat her on his shoulder and ran along with her.
— Нет, я пройдусь. Дети, кто со мной на перегонки с лошадьми? Дети знали Левина очень мало, не помнили, когда видали его, но не выказывали в отношении к нему того странного чувства застенчивости и отвращения, которое испытывают дети так часто к взрослым притворяющимся людям и за которое им так часто и больно достается. Притворство в чем бы то ни было может обмануть самого умного, проницательного человека; но самый ограниченный ребенок, как бы оно ни было искусно скрываемо, узнает его и отвращается. Какие бы ни были недостатки в Левине, притворства не было в нем и признака, и потому дети высказали ему дружелюбие такое же, какое они нашли на лице матери. На приглашение его два старшие тотчас же соскочили к нему и побежали с ним так же просто, как бы они побежали с няней, с мисс Гуль или с матерью. Лили тоже стала проситься к нему, и мать передала ее ему; он посадил ее на плечо и побежал с ней.
“Don’t be afraid, don’t be afraid, Darya Alexandrovna!” he said, smiling good-humoredly to the mother; “there’s no chance of my hurting or dropping her.”
— Не бойтесь, не бойтесь, Дарья Александровна! — говорил он, весело улыбаясь матери, — невозможно, чтоб я ушиб или уронил.
And, looking at his strong, agile, assiduously careful and needlessly wary movements, the mother felt her mind at rest, and smiled gaily and approvingly as she watched him.
И, глядя на его ловкие, сильные, осторожно-заботливые и слишком напряженные движения, мать успокоилась и весело и одобрительно улыбалась, глядя на него.
Here, in the country, with children, and with Darya Alexandrovna, with whom he was in sympathy, Levin was in a mood not infrequent with him, of childlike light-heartedness that she particularly liked in him. As he ran with the children, he taught them gymnastic feats, set Miss Hoole laughing with his queer English accent, and talked to Darya Alexandrovna of his pursuits in the country.
Здесь в деревне, с детьми и с симпатичною ему Дарьей Александровной, Левин пришел в то, часто находившее на него, детски веселое расположение духа, которое Дарья Александровна особенно любила в нем. Бегая с детьми, он учил их гимнастике, смешил мисс Гуль своим дурным английским языком и рассказывал Дарье Александровне свои занятия в деревне.
After dinner, Darya Alexandrovna, sitting alone with him on the balcony, began to speak of Kitty.
После обеда Дарья Александровна, сидя с ним одна на балконе, заговорила о Кити.
“You know, Kitty’s coming here, and is going to spend the summer with me.”
— Вы знаете? Кити приедет сюда и проведет со мною лето.
“Really,” he said, flushing, and at once, to change the conversation, he said: “Then I’ll send you two cows, shall I? If you insist on a bill you shall pay me five roubles a month; but it’s really too bad of you.”
— Право? — сказал он, вспыхнув, и тотчас же, чтобы переменить разговор, сказал: — Так прислать вам двух коров? Если вы хотите считаться, то извольте заплатить мне по пяти рублей в месяц, если вам не совестно.
“No, thank you. We can manage very well now.”
— Нет, благодарствуйте. У нас устроилось.
“Oh, well, then, I’ll have a look at your cows, and if you’ll allow me, I’ll give directions about their food. Everything depends on their food.”
— Ну, так я ваших коров посмотрю и, если позволите, я распоряжусь, как их кормить. Всё дело в корме.
And Levin, to turn the conversation, explained to Darya Alexandrovna the theory of cow-keeping, based on the principle that the cow is simply a machine for the transformation of food into milk, and so on.
И Левин, чтобы только отвлечь разговор, изложил Дарье Александровне теорию молочного хозяйства, состоящую в том, что корова есть только машина для переработки корма в молоко, и т. д.
He talked of this, and passionately longed to hear more of Kitty, and, at the same time, was afraid of hearing it. He dreaded the breaking up of the inward peace he had gained with such effort.
Он говорил это и страстно желал услыхать подробности о Кити и вместе боялся этого. Ему страшно было, что расстроится приобретенное им с таким трудом спокойствие.
“Yes, but still all this has to be looked after, and who is there to look after it?” Darya Alexandrovna responded, without interest.
— Да, но впрочем за всем этим надо следить, а кто же будет? — неохотно отвечала Дарья Александровна.
She had by now got her household matters so satisfactorily arranged, thanks to Marya Philimonovna, that she was disinclined to make any change in them; besides, she had no faith in Levin’s knowledge of farming. General principles, as to the cow being a machine for the production of milk, she looked on with suspicion. It seemed to her that such principles could only be a hindrance in farm management. It all seemed to her a far simpler matter: all that was needed, as Marya Philimonovna had explained, was to give Brindle and Whitebreast more food and drink, and not to let the cook carry all the kitchen slops to the laundry maid’s cow. That was clear. But general propositions as to feeding on meal and on grass were doubtful and obscure. And, what was most important, she wanted to talk about Kitty.
Она так теперь наладила свое хозяйство через Матрену Филимоновну, что ей не хотелось ничего менять в нем; да она и не верила знанию Левина в сельском хозяйстве. Рассуждения о том, что корова есть машина для деланья молока, были ей подозрительны. Ей казалось, что такого рода рассуждения могут только мешать хозяйству. Ей казалось всё это гораздо проще: что надо только, как объясняла Матрена Филимоновна, давать Пеструхе и Белопахой больше корму и пойла, и чтобы повар не уносил помои из кухни для прачкиной коровы. Это было ясно. А рассуждения о мучном и травяном корме были сомнительны и неясны. Главное же, ей хотелось говорить о Кити.