--- title: "Anna Karenina · Анна Каренина" author: "Leo Tolstoy" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Анна Каренина" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 79 of 239 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/79/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 79. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/79/" --- # Anna Karenina · Анна Каренина *Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett* Russian: Анна Каренина, Лев Толстой “Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French. ## 79. Part Three · Chapter X Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/79/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/79/#p-N [¶0] “Kitty writes to me that there’s nothing she longs for so much as quiet and solitude,” Dolly said after the silence that had followed. > Russian: — Кити пишет мне, что ничего так не желает, как уединения и спокойствия, — сказала Долли после наступившего молчания. [¶1] “And how is she—better?” Levin asked in agitation. > Russian: — А что, здоровье ее лучше? — с волнением спросил Левин. [¶2] “Thank God, she’s quite well again. I never believed her lungs were affected.” > Russian: — Слава Богу, она совсем поправилась. Я никогда не верила, чтоб у нее была грудная болезнь. [¶3] “Oh, I’m very glad!” said Levin, and Dolly fancied she saw something touching, helpless, in his face as he said this and looked silently into her face. > Russian: — Ах, я очень рад! — сказал Левин, и что-то трогательное, беспомощное показалось Долли в его лице в то время, как он сказал это и молча смотрел на нее. [¶4] “Let me ask you, Konstantin Dmitrievitch,” said Darya Alexandrovna, smiling her kindly and rather mocking smile, “why is it you are angry with Kitty?” > Russian: — Послушайте, Константин Дмитрич, — сказала Дарья Александровна, улыбаясь своею доброю и несколько насмешливою улыбкой, — за что вы сердитесь на Кити? [¶5] “I? I’m not angry with her,” said Levin. > Russian: — Я? Я не сержусь, — сказал Левин. [¶6] “Yes, you are angry. Why was it you did not come to see us nor them when you were in Moscow?” > Russian: — Нет, вы сердитесь. Отчего вы не заехали ни к нам, ни к ним, когда были в Москве? [¶7] “Darya Alexandrovna,” he said, blushing up to the roots of his hair, “I wonder really that with your kind heart you don’t feel this. How it is you feel no pity for me, if nothing else, when you know....” > Russian: — Дарья Александровна, — сказал он, краснея до корней волос, — я удивляюсь даже, что вы, с вашею добротой, не чувствуете этого. Как вам просто не жалко меня, когда вы знаете... [¶8] “What do I know?” > Russian: — Что я знаю? [¶9] “You know I made an offer and that I was refused,” said Levin, and all the tenderness he had been feeling for Kitty a minute before was replaced by a feeling of anger for the slight he had suffered. > Russian: — Знаете, что я делал предложение и что мне отказано, — проговорил Левин, и вся та нежность, которую минуту тому назад он чувствовал к Кити, заменилась в душе его чувством злобы за оскорбление. [¶10] “What makes you suppose I know?” > Russian: — Почему же вы думаете, что я знаю? [¶11] “Because everybody knows it....” > Russian: — Потому что все это знают. [¶12] “That’s just where you are mistaken; I did not know it, though I had guessed it was so.” > Russian: — Вот уж в этом вы ошибаетесь; я не знала этого, хотя и догадывалась. [¶13] “Well, now you know it.” > Russian: — А! ну так вы теперь знаете. [¶14] “All I knew was that something had happened that made her dreadfully miserable, and that she begged me never to speak of it. And if she would not tell me, she would certainly not speak of it to anyone else. But what did pass between you? Tell me.” > Russian: — Я знала только то, что что-то было, что ее ужасно мучало, и что она просила меня никогда не говорить об этом. А если она не сказала мне, то она никому не говорила. Но что же у вас было? Скажите мне. [¶15] “I have told you.” > Russian: — Я вам сказал, что было. [¶16] “When was it?” > Russian: — Когда? [¶17] “When I was at their house the last time.” > Russian: — Когда я был в последний раз у вас. [¶18] “Do you know that,” said Darya Alexandrovna, “I am awfully, awfully sorry for her. You suffer only from pride....” > Russian: — А знаете, что я вам скажу, — сказала Дарья Александровна, — мне ее ужасно, ужасно жалко. Вы страдаете только от гордости... [¶19] “Perhaps so,” said Levin, “but....” > Russian: — Может быть, — сказал Левин, — но... [¶20] She interrupted him. > Russian: Она перебила его. [¶21] “But she, poor girl ... I am awfully, awfully sorry for her. Now I see it all.” > Russian: — Но ее, бедняжку, мне ужасно и ужасно жалко. Теперь я всё понимаю. [¶22] “Well, Darya Alexandrovna, you must excuse me,” he said, getting up. “Good-bye, Darya Alexandrovna, till we meet again.” > Russian: — Ну, Дарья Александровна, вы меня извините, — сказал он вставая. — Прощайте! Дарья Александровна, до свиданья. [¶23] “No, wait a minute,” she said, clutching him by the sleeve. “Wait a minute, sit down.” > Russian: — Нет, постойте, — сказала она, схватывая его за рукав. — Постойте, садитесь. [¶24] “Please, please, don’t let us talk of this,” he said, sitting down, and at the same time feeling rise up and stir within his heart a hope he had believed to be buried. > Russian: — Пожалуйста, пожалуйста, не будем говорить об этом, — сказал он, садясь и вместе с тем чувствуя, что в сердце его поднимается и шевелится казавшаяся ему похороненною надежда. [¶25] “If I did not like you,” she said, and tears came into her eyes; “if I did not know you, as I do know you....” > Russian: — Если б я вас не любила, — сказала Дарья Александровна, и слезы выступили ей на глаза, — если б я вас не знала, как я вас знаю... [¶26] The feeling that had seemed dead revived more and more, rose up and took possession of Levin’s heart. > Russian: Казавшееся мертвым чувство оживало всё более и более, поднималось и завладевало сердцем Левина. [¶27] “Yes, I understand it all now,” said Darya Alexandrovna. “You can’t understand it; for you men, who are free and make your own choice, it’s always clear whom you love. But a girl’s in a position of suspense, with all a woman’s or maiden’s modesty, a girl who sees you men from afar, who takes everything on trust,—a girl may have, and often has, such a feeling that she cannot tell what to say.” > Russian: — Да, я теперь всё поняла, — продолжала Дарья Александровна. — Вы этого не можете понять; вам, мужчинам, свободным и выбирающим, всегда ясно, кого вы любите. Но девушка в положении ожидания, с этим женским, девичьим стыдом, девушка, которая видит вас, мужчин, издалека, принимает всё на слово, — у девушки бывает и может быть такое чувство, что она не знает, что сказать. [¶28] “Yes, if the heart does not speak....” > Russian: — Да, если сердце не говорит... [¶29] “No, the heart does speak; but just consider: you men have views about a girl, you come to the house, you make friends, you criticize, you wait to see if you have found what you love, and then, when you are sure you love her, you make an offer....” > Russian: — Нет, сердце говорит, но вы подумайте: вы, мужчины, имеете виды на девушку, вы ездите в дом, вы сближаетесь, высматриваете, выжидаете, найдете ли вы то, что вы любите, и потом, когда вы убеждены, что любите, вы делаете предложение... [¶30] “Well, that’s not quite it.” > Russian: — Ну, это не совсем так. [¶31] “Anyway you make an offer, when your love is ripe or when the balance has completely turned between the two you are choosing from. But a girl is not asked. She is expected to make her choice, and yet she cannot choose, she can only answer ‘yes’ or ‘no.’” > Russian: — Всё равно, вы делаете предложение, когда ваша любовь созрела или когда у вас между двумя выбираемыми совершился перевес. А девушку не спрашивают. Хотят, чтоб она сама выбирала, а она не может выбрать и только отвечает: да и нет. [¶32] “Yes, to choose between me and Vronsky,” thought Levin, and the dead thing that had come to life within him died again, and only weighed on his heart and set it aching. > Russian: «Да, выбор между мной и Вронским», подумал Левин, и оживавший в душе его мертвец опять умер и только мучительно давил его сердце, [¶33] “Darya Alexandrovna,” he said, “that’s how one chooses a new dress or some purchase or other, not love. The choice has been made, and so much the better.... And there can be no repeating it.” > Russian: — Дарья Александровна,— сказал он, — так выбирают платье или не знаю какую покупку, а не любовь. Выбор сделан, и тем лучше... И повторенья быть не может. [¶34] “Ah, pride, pride!” said Darya Alexandrovna, as though despising him for the baseness of this feeling in comparison with that other feeling which only women know. “At the time when you made Kitty an offer she was just in a position in which she could not answer. She was in doubt. Doubt between you and Vronsky. Him she was seeing every day, and you she had not seen for a long while. Supposing she had been older ... I, for instance, in her place could have felt no doubt. I always disliked him, and so it has turned out.” > Russian: — Ах, гордость и гордость! — сказала Дарья Александровна, как будто презирая его зa низость этого чувства в сравнении с тем, другим чувством, которое знают одни женщины. — В то время как вы делали предложение Кити, она именно была в том положении, когда она не могла отвечать. В ней было колебание. Колебание: вы или Вронский. Его она видела каждый день, вас давно не видала. Положим, если б она была старше, — для меня, например, на ее месте не могло бы быть колебанья. Он мне всегда противен был, и так и кончилось. [¶35] Levin recalled Kitty’s answer. She had said: “_No, that cannot be_....” > Russian: Левин вспомнил ответ Кити. Она сказала: Нет, это не может быть... [¶36] “Darya Alexandrovna,” he said dryly, “I appreciate your confidence in me; I believe you are making a mistake. But whether I am right or wrong, that pride you so despise makes any thought of Katerina Alexandrovna out of the question for me,—you understand, utterly out of the question.” > Russian: — Дарья Александровна, — сказал он сухо, — я ценю вашу доверенность ко мне; я думаю, что вы ошибаетесь. Но прав я или неправ, эта гордость, которую вы так презираете, делает то, что для меня всякая мысль о Катерине Александровне невозможна, — вы понимаете, совершенно невозможна. [¶37] “I will only say one thing more: you know that I am speaking of my sister, whom I love as I love my own children. I don’t say she cared for you, all I meant to say is that her refusal at that moment proves nothing.” > Russian: — Я только одно еще скажу: вы понимаете, что я говорю о сестре, которую я люблю, как своих детей. Я не говорю, чтоб она любила вас, но я только хотела сказать, что ее отказ в ту минуту ничего не доказывает. [¶38] “I don’t know!” said Levin, jumping up. “If you only knew how you are hurting me. It’s just as if a child of yours were dead, and they were to say to you: He would have been like this and like that, and he might have lived, and how happy you would have been in him. But he’s dead, dead, dead!...” > Russian: — Я не знаю! — вскакивая сказал Левин. — Если бы вы знали, как вы больно мне делаете! Всё равно, как у вас бы умер ребенок, а вам бы говорили: а вот он был бы такой, такой, и мог бы жить, и вы бы на него радовались. А он умер, умер, умер... [¶39] “How absurd you are!” said Darya Alexandrovna, looking with mournful tenderness at Levin’s excitement. “Yes, I see it all more and more clearly,” she went on musingly. “So you won’t come to see us, then, when Kitty’s here?” > Russian: — Как вы смешны, — сказала Дарья Александровна с грустною усмешкой, несмотря на волненье Левина. — Да, я теперь всё больше и больше понимаю,— продолжала она задумчиво. — Так вы не приедете к нам, когда Кити будет? [¶40] “No, I shan’t come. Of course I won’t avoid meeting Katerina Alexandrovna, but as far as I can, I will try to save her the annoyance of my presence.” > Russian: — Нет, не приеду. Разумеется, я не буду избегать Катерины Александровны, но, где могу, постараюсь избавить ее от неприятности моего присутствия. [¶41] “You are very, very absurd,” repeated Darya Alexandrovna, looking with tenderness into his face. “Very well then, let it be as though we had not spoken of this. What have you come for, Tanya?” she said in French to the little girl who had come in. > Russian: — Очень, очень вы смешны, — повторила Дарья Александровна, снежностью вглядываясь в его лицо. — Ну, хорошо, так как будто мы ничего про это не говорили. Зачем ты пришла, Таня? — сказала Дарья Александровна по-французски вошедшей девочке. [¶42] “Where’s my spade, mamma?” > Russian: — Где моя лопатка, мама? [¶43] “I speak French, and you must too.” > Russian: — Я говорю по-французски, и ты так же скажи. [¶44] The little girl tried to say it in French, but could not remember the French for spade; the mother prompted her, and then told her in French where to look for the spade. And this made a disagreeable impression on Levin. > Russian: Девочка хотела сказать, но забыла, как лопатка по-французски; мать ей подсказала и потом по-французски же сказала, где отыскать лопатку. И это показалось Левину неприятным. [¶45] Everything in Darya Alexandrovna’s house and children struck him now as by no means so charming as a little while before. “And what does she talk French with the children for?” he thought; “how unnatural and false it is! And the children feel it so: Learning French and unlearning sincerity,” he thought to himself, unaware that Darya Alexandrovna had thought all that over twenty times already, and yet, even at the cost of some loss of sincerity, believed it necessary to teach her children French in that way. > Russian: Всё теперь казалось ему в доме Дарьи Александровны и в ее детях совсем уже не так мило, как прежде. «И для чего она говорит по-французски с детьми?— подумал он. — Как это неестественно и фальшиво! И дети чувствуют это. Выучить по-французски и отучить от искренности», думал он сам с собой, не зная того, что Дарья Александровна всё это двадцать раз уже передумала и всё-таки, хотя и в ущерб искренности, нашла необходимым учить этим путем своих детей. [¶46] “But why are you going? Do stay a little.” > Russian: — Но куда же вам ехать? Посидите. [¶47] Levin stayed to tea; but his good-humor had vanished, and he felt ill at ease. > Russian: Левин остался до чая, но веселье его всё исчезло, и ему было неловко. [¶48] After tea he went out into the hall to order his horses to be put in, and, when he came back, he found Darya Alexandrovna greatly disturbed, with a troubled face, and tears in her eyes. While Levin had been outside, an incident had occurred which had utterly shattered all the happiness she had been feeling that day, and her pride in her children. Grisha and Tanya had been fighting over a ball. Darya Alexandrovna, hearing a scream in the nursery, ran in and saw a terrible sight. Tanya was pulling Grisha’s hair, while he, with a face hideous with rage, was beating her with his fists wherever he could get at her. Something snapped in Darya Alexandrovna’s heart when she saw this. It was as if darkness had swooped down upon her life; she felt that these children of hers, that she was so proud of, were not merely most ordinary, but positively bad, ill-bred children, with coarse, brutal propensities—wicked children. > Russian: После чая он вышел в переднюю велеть подавать лошадей и, когда вернулся, застал Дарыо Александровну взволнованную, с расстроенным лицом и слезами на глазах. В то время как Левин выходил, случилось для Дарьи Александровны событие, разрушившее вдруг всё ее сегодняшнее счастье и гордость детьми. Гриша и Таня подрались за мячик. Дарья Александровна, услышав крик в детской, выбежала и застала их в ужасном виде. Таня держала Гришу за волосы, а он, с изуродованным злобой лицом, бил ее кулаками куда попало. Что-то оборвалось в сердце Дарьи Александровны, когда она увидала это. Как будто мрак надвинулся на ее жизнь: она поняла, что те ее дети, которыми она так гордилась, были не только самые обыкновенные, но даже нехорошие, дурно воспитанные дети, с грубыми, зверскими наклонностями, злые дети. [¶49] She could not talk or think of anything else, and she could not speak to Levin of her misery. > Russian: Она ни о чем другом не могла говорить и думать и не могла не рассказать Левину своего несчастья. [¶50] Levin saw she was unhappy and tried to comfort her, saying that it showed nothing bad, that all children fight; but, even as he said it, he was thinking in his heart: “No, I won’t be artificial and talk French with my children; but my children won’t be like that. All one has to do is not spoil children, not to distort their nature, and they’ll be delightful. No, my children won’t be like that.” > Russian: Левин видел, что она несчастлива, и постарался утешить ее, говоря, что это ничего дурного не доказывает, что все дети дерутся; но, говоря это, в душе своей Левин думал: «нет, я не буду ломаться и говорить по-французски со своими детьми, но у меня будут не такие дети; надо только не портить, не уродовать детей, и они будут прелестны. Да, у меня будут не такие дети». [¶51] He said good-bye and drove away, and she did not try to keep him. > Russian: Он простился и уехал, и она не удерживала его.