---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 80 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/80/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 80. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/80/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 80. Part Three · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/80/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/80/#p-N

[¶0] In the middle of July the elder of the village on Levin’s sister’s estate, about fifteen miles from Pokrovskoe, came to Levin to report on how things were going there and on the hay. The chief source of income on his sister’s estate was from the riverside meadows. In former years the hay had been bought by the peasants for twenty roubles the three acres. When Levin took over the management of the estate, he thought on examining the grasslands that they were worth more, and he fixed the price at twenty-five roubles the three acres. The peasants would not give that price, and, as Levin suspected, kept off other purchasers. Then Levin had driven over himself, and arranged to have the grass cut, partly by hired labor, partly at a payment of a certain proportion of the crop. His own peasants put every hindrance they could in the way of this new arrangement, but it was carried out, and the first year the meadows had yielded a profit almost double. The previous year—which was the third year—the peasants had maintained the same opposition to the arrangement, and the hay had been cut on the same system. This year the peasants were doing all the mowing for a third of the hay crop, and the village elder had come now to announce that the hay had been cut, and that, fearing rain, they had invited the counting-house clerk over, had divided the crop in his presence, and had raked together eleven stacks as the owner’s share. From the vague answers to his question how much hay had been cut on the principal meadow, from the hurry of the village elder who had made the division, not asking leave, from the whole tone of the peasant, Levin perceived that there was something wrong in the division of the hay, and made up his mind to drive over himself to look into the matter.

> Russian: В половине июля к Левину явился староста сестриной деревни, находившейся за двадцать верст от Покровского, с отчетом о ходе дел и о покосе. Главный доход с имения сестры получался за заливные луга. В прежние года покосы разбирались мужиками по двадцати рублей за десятину. Когда Левин взял именье в управление, он, осмотрев покосы, нашел, что они стоят дороже, и назначил цену за десятину двадцать пять рублей. Мужики не дали этой цены и, как подозревал Левин, отбили других покупателей. Тогда Левин поехал туда сам и распорядился убирать луга частию наймом, частию из доли. Свои мужики препятствовали всеми средствами этому нововведению, но дело пошло, и в первый же год за луга было выручено почти вдвое. В третьем и прошлом году продолжалось то же противодействие мужиков, и уборка шла тем же порядком. В нынешнем году мужики взяли все покосы из третьей доли, и теперь староста приехал объявить, что покосы убраны и что он, побоявшись дождя, пригласил конторщика, при нем разделил и сметал уже одиннадцать господских стогов. По неопределенным ответам на вопрос о том, сколько было сена на главном лугу, по поспешности старосты, разделившего сено без спросу, по всему тону мужика Левин понял, что в этом дележе сена что-то нечисто, и решился съездить сам поверить дело.

[¶1] Arriving for dinner at the village, and leaving his horse at the cottage of an old friend of his, the husband of his brother’s wet-nurse, Levin went to see the old man in his bee-house, wanting to find out from him the truth about the hay. Parmenitch, a talkative, comely old man, gave Levin a very warm welcome, showed him all he was doing, told him everything about his bees and the swarms of that year; but gave vague and unwilling answers to Levin’s inquiries about the mowing. This confirmed Levin still more in his suspicions. He went to the hay fields and examined the stacks. The haystacks could not possibly contain fifty wagon-loads each, and to convict the peasants Levin ordered the wagons that had carried the hay to be brought up directly, to lift one stack, and carry it into the barn. There turned out to be only thirty-two loads in the stack. In spite of the village elder’s assertions about the compressibility of hay, and its having settled down in the stacks, and his swearing that everything had been done in the fear of God, Levin stuck to his point that the hay had been divided without his orders, and that, therefore, he would not accept that hay as fifty loads to a stack. After a prolonged dispute the matter was decided by the peasants taking these eleven stacks, reckoning them as fifty loads each. The arguments and the division of the haycocks lasted the whole afternoon. When the last of the hay had been divided, Levin, intrusting the superintendence of the rest to the counting-house clerk, sat down on a haycock marked off by a stake of willow, and looked admiringly at the meadow swarming with peasants.

> Russian: Приехав в обед в деревню и оставив лошадь у приятеля-старика, мужа братниной кормилицы, Левин вошел к старику на пчельник, желая узнать от него подробности об уборке покоса. Говорливый, благообразный старик. Парменыч радостно принял Левина, показал ему всё свое хозяйство, рассказал все подробности о своих пчелах и о роевщине нынешнего года; но на вопросы Левина о покосе говорил неопределенно и неохотно. Это еще более утвердило Левина в его предположениях. Он пошел на покос и осмотрел стога. В стогах не могло быть по пятидесяти возов, и, чтоб уличить мужиков, Левин велел сейчас же вызвать возившие сено подводы, поднять один стог и перевезти в сарай. Из стога вышло только тридцать два воза. Несмотря на уверения старосты о пухлявости сена и о том, как оно улеглось в стогах, и на его божбу о том, что всё было по-божески, Левин настаивал на своем, что сено делили без его приказа и что он потому не принимает этого сена зa пятьдесят возов в стогу. После долгих споров дело решили тем, чтобы мужикам принять эти одиннадцать стогов, считая по пятидесяти возов, на свою долю, а на господскую долю выделять вновь. Переговоры эти и дележ копен продолжались до полдника. Когда последнее сено было разделено, Левин, поручив остальное наблюдение конторщику, присел на отмеченной тычинкой ракитника копне, любуясь на кипящий народом луг.

[¶2] In front of him, in the bend of the river beyond the marsh, moved a bright-colored line of peasant women, and the scattered hay was being rapidly formed into gray winding rows over the pale green stubble. After the women came the men with pitchforks, and from the gray rows there were growing up broad, high, soft haycocks. To the left, carts were rumbling over the meadow that had been already cleared, and one after another the haycocks vanished, flung up in huge forkfuls, and in their place there were rising heavy cartloads of fragrant hay hanging over the horses’ hind-quarters.

> Russian: Пред ним, в загибе реки за болотцем, весело треща звонкими голосами, двигалась пестрая вереница баб, и из растрясенного сена быстро вытягивались по светлозеленой отаве серые извилистые валы. Следом за бабами шли мужики с вилами, и из валов выростали широкие, высокие, пухлые копны. Слева по убранному уже лугу гремели телеги, и одна за другою, подаваемые огромными навилинами, исчезали копны, и на место их навивались нависающие на зады лошадей тяжелые воза душистого сена.

[¶3] “What weather for haying! What hay it’ll be!” said an old man, squatting down beside Levin. “It’s tea, not hay! It’s like scattering grain to the ducks, the way they pick it up!” he added, pointing to the growing haycocks. “Since dinner time they’ve carried a good half of it.”

> Russian: — За погодку убрать! Сено же будет! — сказал старик, присевший подле Левина. — Чай, не сено! Ровно утятам зерна рассыпь, как подбирают! — прибавил он, указывая на навиваемые копны. — С обеда половину добрую свезли.

[¶4] “The last load, eh?” he shouted to a young peasant, who drove by, standing in the front of an empty cart, shaking the cord reins.

> Russian: — Последнюю, что ль? — крикнул он на малого, который, стоя на переду тележного ящика и помахивая концами пеньковых вожжей, ехал мимо.

[¶5] “The last, dad!” the lad shouted back, pulling in the horse, and, smiling, he looked round at a bright, rosy-cheeked peasant girl who sat in the cart smiling too, and drove on.

> Russian: — Последнюю, батюшка! — прокричал малый, придерживая лошадь, и улыбаясь оглянулся на веселую, тоже улыбавшуюся румяную бабу, сидевшую в тележном ящике, и погнал дальше.

[¶6] “Who’s that? Your son?” asked Levin.

> Russian: — Это кто же? Сын? — спросил Левин.

[¶7] “My baby,” said the old man with a tender smile.

> Russian: — Мой меньшенький, — с ласковою улыбкой сказал старик.

[¶8] “What a fine fellow!”

> Russian: — Какой молодец!

[¶9] “The lad’s all right.”

> Russian: — Ничего малый.

[¶10] “Married already?”

> Russian: — Уж женат?

[¶11] “Yes, it’s two years last St. Philip’s day.”

> Russian: — Да, третий год пошел с Филиповок.

[¶12] “Any children?”

> Russian: — Что ж, и дети есть?

[¶13] “Children indeed! Why, for over a year he was innocent as a babe himself, and bashful too,” answered the old man. “Well, the hay! It’s as fragrant as tea!” he repeated, wishing to change the subject.

> Russian: — Какие дети! Год целый не понимал ничего, да и стыдился, — отвечал старик. — Ну, сено! Чай настоящий! — повторил он, желая переменить разговор.

[¶14] Levin looked more attentively at Ivan Parmenov and his wife. They were loading a haycock onto the cart not far from him. Ivan Parmenov was standing on the cart, taking, laying in place, and stamping down the huge bundles of hay, which his pretty young wife deftly handed up to him, at first in armfuls, and then on the pitchfork. The young wife worked easily, merrily, and dexterously. The close-packed hay did not once break away off her fork. First she gathered it together, stuck the fork into it, then with a rapid, supple movement leaned the whole weight of her body on it, and at once with a bend of her back under the red belt she drew herself up, and arching her full bosom under the white smock, with a smart turn swung the fork in her arms, and flung the bundle of hay high onto the cart. Ivan, obviously doing his best to save her every minute of unnecessary labor, made haste, opening his arms to clutch the bundle and lay it in the cart. As she raked together what was left of the hay, the young wife shook off the bits of hay that had fallen on her neck, and straightening the red kerchief that had dropped forward over her white brow, not browned like her face by the sun, she crept under the cart to tie up the load. Ivan directed her how to fasten the cord to the cross-piece, and at something she said he laughed aloud. In the expressions of both faces was to be seen vigorous, young, freshly awakened love.

> Russian: Левин внимательнее присмотрелся к Ваньке Парменову и его жене. Они недалеко от него навивали копну. Иван Парменов стоял на возу, принимая, разравнивая и отаптывая огромные навилины сена, которые сначала охапками, а потом вилами ловко подавала ему его молодая красавица-хозяйка. Молодая баба работала легко, весело и ловко. Крупное, слежавшееся сено не бралось сразу на вилы. Она сначала расправляла его, всовывала вилы, потом упругим и быстрым движением налегала на них всею тяжестью своего тела и тотчас же, перегибая перетянутую красным кушаком спину, выпрямлялась и, выставляя полную грудь из-под белой занавески, с ловкою ухваткой перехватывала руками вилы и вскидывала навилину высоко на воз. Иван поспешно, видимо стараясь избавить ее от всякой минуты лишнего труда, подхватывал, широко раскрывая руки, подаваемую охапку и расправлял ее на возу. Подав последнее сено граблями, баба отряхнула засыпавшуюся ей за шею труху и, оправив сбившийся над белым, незагорелым лбом красный платок, полезла под телегу увязывать воз. Иван учил ее, как цеплять за лисицу, и чему-то сказанному ею громко расхохотался. В выражениях обоих лиц была видна сильная, молодая, недавно проснувшаяся любовь.