All the rooms of the summer villa were full of porters, gardeners, and footmen going to and fro carrying out things. Cupboards and chests were open; twice they had sent to the shop for cord; pieces of newspaper were tossing about on the floor. Two trunks, some bags and strapped-up rugs, had been carried down into the hall. The carriage and two hired cabs were waiting at the steps. Anna, forgetting her inward agitation in the work of packing, was standing at a table in her boudoir, packing her traveling bag, when Annushka called her attention to the rattle of some carriage driving up. Anna looked out of the window and saw Alexey Alexandrovitch’s courier on the steps, ringing at the front door bell.
По всем комнатам дачного дома ходили дворники, садовники и лакеи, вынося вещи. Шкафы и комоды были раскрыты; два раза бегали в лавочку за бечевками; по полу валялась газетная бумага. Два сундука, мешки и увязанные пледы были снесены в переднюю. Карета и два извозчика стояли у крыльца. Анна, забывшая за работой укладки внутреннюю тревогу, укладывала, стоя пред столом в своем кабинете, свой дорожный мешок, когда Аннушка обратила ее внимание на стук подъезжающего экипажа. Анна взглянула в окно и увидала у крыльца курьера Алексея Александровича, который звонил у входной двери.
“Run and find out what it is,” she said, and with a calm sense of being prepared for anything, she sat down in a low chair, folding her hands on her knees. A footman brought in a thick packet directed in Alexey Alexandrovitch’s hand.
— Поди узнай, что такое, — сказала она и с спокойною готовностью на всё, сложив руки на коленах, села на кресло. Лакей принес толстый пакет, надписанный рукою Алексея Александровича.
“The courier has orders to wait for an answer,” he said.
— Курьеру приказано привезти ответ, — сказал он.
“Very well,” she said, and as soon as he had left the room she tore open the letter with trembling fingers. A roll of unfolded notes done up in a wrapper fell out of it. She disengaged the letter and began reading it at the end. “Preparations shall be made for your arrival here ... I attach particular significance to compliance....” she read. She ran on, then back, read it all through, and once more read the letter all through again from the beginning. When she had finished, she felt that she was cold all over, and that a fearful calamity, such as she had not expected, had burst upon her.
— Хорошо, — сказала она и, как только человек вышел, трясущимися пальцами разорвала письмо. Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых ассигнаций выпала из него. Она высвободила письмо и стала читать с конца. «Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполнению моей просьбы», прочла она. Она пробежала дальше, назад, прочла всё и еще раз прочла письмо всё сначала. Когда она кончила, она почувствовала, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие, какого она не ожидала.
In the morning she had regretted that she had spoken to her husband, and wished for nothing so much as that those words could be unspoken. And here this letter regarded them as unspoken, and gave her what she had wanted. But now this letter seemed to her more awful than anything she had been able to conceive.
Она раскаивалась утром в том, чтó она сказала мужу, и желала только одного, чтоб эти слова были как бы не сказаны. И вот письмо это признавало слова несказанными и давало ей то, чего она желала. Но теперь это письмо представлялось ей ужаснее всего, что только она могла себе представить.
“He’s right!” she said; “of course, he’s always right; he’s a Christian, he’s generous! Yes, vile, base creature! And no one understands it except me, and no one ever will; and I can’t explain it. They say he’s so religious, so high-principled, so upright, so clever; but they don’t see what I’ve seen. They don’t know how he has crushed my life for eight years, crushed everything that was living in me—he has not once even thought that I’m a live woman who must have love. They don’t know how at every step he’s humiliated me, and been just as pleased with himself. Haven’t I striven, striven with all my strength, to find something to give meaning to my life? Haven’t I struggled to love him, to love my son when I could not love my husband? But the time came when I knew that I couldn’t cheat myself any longer, that I was alive, that I was not to blame, that God has made me so that I must love and live. And now what does he do? If he’d killed me, if he’d killed him, I could have borne anything, I could have forgiven anything; but, no, he.... How was it I didn’t guess what he would do? He’s doing just what’s characteristic of his mean character. He’ll keep himself in the right, while me, in my ruin, he’ll drive still lower to worse ruin yet....” She recalled the words from the letter. “You can conjecture what awaits you and your son....” “That’s a threat to take away my child, and most likely by their stupid law he can. But I know very well why he says it. He doesn’t believe even in my love for my child, or he despises it (just as he always used to ridicule it). He despises that feeling in me, but he knows that I won’t abandon my child, that I can’t abandon my child, that there could be no life for me without my child, even with him whom I love; but that if I abandoned my child and ran away from him, I should be acting like the most infamous, basest of women. He knows that, and knows that I am incapable of doing that.”
«Прав! прав! — проговорила она. — Разумеется, он всегда прав, он христианин, он великодушен! Да, низкий, гадкий человек! И этого никто, кроме меня, не понимает и не поймет; и я не могу растолковать. Они говорят: религиозный, нравственный, честный, умный человек; но они не видят, что я видела. Они не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил всё, что было во мне живого, что он ни разу и не подумал о том, что я живая женщина, которой нужна любовь. Не знают, как на каждом шагу он оскорблял меня и оставался доволен собой. Я ли не старалась, всеми силами старалась, найти оправдание своей жизни? Я ли не пыталась любить его, любить сына, когда уже нельзя было любить мужа? Но пришло время, я поняла, что я не могу больше себя обманывать, что я живая, что я не виновата, что Бог меня сделал такою, что мне нужно любить и жить. И теперь что же? Убил бы он меня, убил бы его, я всё бы перенесла, я всё бы простила, но нет, он...» «Как я не угадала того, что он сделает? Он сделает то, что свойственно его низкому характеру. Он останется прав, а меня, погибшую, еще хуже, еще ниже погубит...» «Вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего сына», вспомнила она слова из письма. «Это угроза, что он отнимет сына, и, вероятно, по их глупому закону это можно. Но разве я не знаю, зачем он говорит это? Он не верит и в мою любовь к сыну или презирает (как он всегда и подсмеивался), презирает это мое чувство, но он знает, что я не брошу сына, не могу бросить сына, что без сына не может быть для меня жизни даже с тем, кого я люблю, но что, бросив сына и убежав от него, я поступлю как самая позорная, гадкая женщина, — это он знает и знает, что я не в силах буду сделать этого».
She recalled another sentence in the letter. “Our life must go on as it has done in the past....” “That life was miserable enough in the old days; it has been awful of late. What will it be now? And he knows all that; he knows that I can’t repent that I breathe, that I love; he knows that it can lead to nothing but lying and deceit; but he wants to go on torturing me. I know him; I know that he’s at home and is happy in deceit, like a fish swimming in the water. No, I won’t give him that happiness. I’ll break through the spiderweb of lies in which he wants to catch me, come what may. Anything’s better than lying and deceit.”
«Наша жизнь должна итти как прежде», вспомнила она другую фразу письма. «Эта жизнь была мучительна еще прежде, она была ужасна в последнее время. Что же это будет теперь? И он знает всё это, знает, что я не могу раскаиваться в том, что я дышу, что я люблю; знает, что, кроме лжи и обмана, из этого ничего не будет; но ему нужно продолжать мучать меня. Я знаю его, я знаю, что он, как рыба в воде, плавает и наслаждается во лжи. Но нет, я не доставлю ему этого наслаждения, я разорву эту его паутину лжи, в которой он меня хочет опутать; пусть будет, что будет. Всё лучше лжи и обмана!»
“But how? My God! my God! Was ever a woman so miserable as I am?...”
«Но как? Боже мой! Боже мой! Была ли когда-нибудь женщина так несчастна, как я?..»
“No; I will break through it, I will break through it!” she cried, jumping up and keeping back her tears. And she went to the writing-table to write him another letter. But at the bottom of her heart she felt that she was not strong enough to break through anything, that she was not strong enough to get out of her old position, however false and dishonorable it might be.
— Нет, разорву, разорву! — вскрикнула она, вскакивая и удерживая слезы. И она подошла к письменному столу, чтобы написать ему другое письмо. Но она в глубине души своей уже чувствовала, что она не в силах будет ничего разорвать, не в силах будет выйти из этого прежнего положения, как оно ни ложно и ни бесчестно.
She sat down at the writing-table, but instead of writing she clasped her hands on the table, and, laying her head on them, burst into tears, with sobs and heaving breast like a child crying. She was weeping that her dream of her position being made clear and definite had been annihilated forever. She knew beforehand that everything would go on in the old way, and far worse, indeed, than in the old way. She felt that the position in the world that she enjoyed, and that had seemed to her of so little consequence in the morning, that this position was precious to her, that she would not have the strength to exchange it for the shameful position of a woman who has abandoned husband and child to join her lover; that however much she might struggle, she could not be stronger than herself. She would never know freedom in love, but would remain forever a guilty wife, with the menace of detection hanging over her at every instant; deceiving her husband for the sake of a shameful connection with a man living apart and away from her, whose life she could never share. She knew that this was how it would be, and at the same time it was so awful that she could not even conceive what it would end in. And she cried without restraint, as children cry when they are punished.
Она села к письменному столу, но, вместо того чтобы писать, сложив руки на стол, положила на них голову и заплакала, всхлипывая и колеблясь всей грудью, как плачут дети. Она плакала о том, что мечта ее об уяснении, определении своего положения разрушена навсегда. Она знала вперед, что всё останется по-старому и даже гораздо хуже, чем по-старому. Она чувствовала, что то положение в свете, которым она пользовалась и которое утром казалось ей столь ничтожным, что это положение дорого ей, что она не будет в силах променять его на позорное положение женщины, бросившей мужа и сына и соединившейся с любовником; что, сколько бы она ни старалась, она не будет сильнее самой себя. Она никогда не испытает свободы любви, а навсегда останется преступною женой, под угрозой ежеминутного обличения, обманывающею мужа для позорной связи с человеком чужим, независимым, с которым она не может жить одною жизнью. Она знала, что это так и будет, и вместе с тем это было так ужасно, что она не могла представить себе даже, чем это кончится. И она плакала, не удерживаясь, как плачут наказанные дети.
The sound of the footman’s steps forced her to rouse herself, and, hiding her face from him, she pretended to be writing.
Послышавшиеся шаги лакея заставили ее очнуться, и, скрыв от него свое лицо, она притворилась, что пишет.
“The courier asks if there’s an answer,” the footman announced.
— Курьер просит ответа, — доложил лакей.
“An answer? Yes,” said Anna. “Let him wait. I’ll ring.”
— Ответа? Да, — сказала Анна, — пускай подождет. Я позвоню.
“What can I write?” she thought. “What can I decide upon alone? What do I know? What do I want? What is there I care for?” Again she felt that her soul was beginning to be split in two. She was terrified again at this feeling, and clutched at the first pretext for doing something which might divert her thoughts from herself. “I ought to see Alexey” (so she called Vronsky in her thoughts); “no one but he can tell me what I ought to do. I’ll go to Betsy’s, perhaps I shall see him there,” she said to herself, completely forgetting that when she had told him the day before that she was not going to Princess Tverskaya’s, he had said that in that case he should not go either. She went up to the table, wrote to her husband, “I have received your letter.—A.”; and, ringing the bell, gave it to the footman.
«Что я могу писать? — думала она. — Что я могу решить одна? Что я знаю? Чего я хочу? Что я люблю?» Опять она почувствовала, что в душе ее начинает двоиться. Она испугалась опять этого чувства и ухватилась за первый представившийся ей предлог деятельности, который мог бы отвлечь ее от мыслей о себе. «Я должна видеть Алексея (так она мысленно называла Вронского), он один может сказать мне, что я должна делать. Поеду к Бетси; может быть, там я увижу его», сказала она себе, совершенно забыв о том, что вчера еще, когда она сказала ему, что не поедет к княгине Тверской, он сказал, что поэтому и он тоже не поедет. Она подошла к столу, написала мужу: «Я получила ваше письмо. А.» — и, позвонив, отдала лакею.
“We are not going,” she said to Annushka, as she came in.
— Мы не едем, — сказала она вошедшей Аннушке.
“Not going at all?”
— Совсем не едем?
“No; don’t unpack till tomorrow, and let the carriage wait. I’m going to the princess’s.”
— Нет, не раскладывайте до завтра, и карету оставить. Я поеду к княгине.
“Which dress am I to get ready?”
— Какое же платье приготовить?