---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 89 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/89/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 89. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/89/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 89. Part Three · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/89/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/89/#p-N

[¶0] Vronsky’s life was particularly happy in that he had a code of principles, which defined with unfailing certitude what he ought and what he ought not to do. This code of principles covered only a very small circle of contingencies, but then the principles were never doubtful, and Vronsky, as he never went outside that circle, had never had a moment’s hesitation about doing what he ought to do. These principles laid down as invariable rules: that one must pay a cardsharper, but need not pay a tailor; that one must never tell a lie to a man, but one may to a woman; that one must never cheat anyone, but one may a husband; that one must never pardon an insult, but one may give one and so on. These principles were possibly not reasonable and not good, but they were of unfailing certainty, and so long as he adhered to them, Vronsky felt that his heart was at peace and he could hold his head up. Only quite lately in regard to his relations with Anna, Vronsky had begun to feel that his code of principles did not fully cover all possible contingencies, and to foresee in the future difficulties and perplexities for which he could find no guiding clue.

> Russian: Жизнь Вронского тем была особенно счастлива, что у него был свод правил, несомненно определяющих всё, что должно и не должно делать. Свод этих правил обнимал очень малый круг условий, но зато правила были несомненны, и Вронский, никогда не выходя из этого круга, никогда ни на минуту не колебался в исполнении того, что должно. Правила эти несомненно определяли, — что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, — что лгать не надо мужчинам, но женщинам можно, — что обманывать нельзя никого, но мужа можно, — что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять, и т. д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны, и, исполняя их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высоко носить голову. Только в самое последнее время, по поводу своих отношений к Анне, Вронский начинал чувствовать, что свод его правил не вполне определял все условия, и в будущем представлялись трудности и сомнения, в которых Вронский уж не находил руководящей нити.

[¶1] His present relation to Anna and to her husband was to his mind clear and simple. It was clearly and precisely defined in the code of principles by which he was guided.

> Russian: Теперешнее отношение его к Анне и к ее мужу было для него просто и ясно. Оно было ясно и точно определено в своде правил, которыми он руководствовался.

[¶2] She was an honorable woman who had bestowed her love upon him, and he loved her, and therefore she was in his eyes a woman who had a right to the same, or even more, respect than a lawful wife. He would have had his hand chopped off before he would have allowed himself by a word, by a hint, to humiliate her, or even to fall short of the fullest respect a woman could look for.

> Russian: Она была порядочная женщина, подарившая ему свою любовь, и он любил ее, и потому она была для него женщина, достойная такого же и еще большего уважения, чем законная жена. Он дал бы отрубить себе руку прежде, чем позволить себе словом, намеком не только оскорбить ее, но не выказать ей того уважения, на какое только может рассчитывать женщина.

[¶3] His attitude to society, too, was clear. Everyone might know, might suspect it, but no one might dare to speak of it. If any did so, he was ready to force all who might speak to be silent and to respect the non-existent honor of the woman he loved.

> Russian: Отношения к обществу тоже были ясны. Все могли знать, подозревать это, но никто не должен был сметь говорить. В противном случае он готов был заставить говоривших молчать и уважать несуществующую честь женщины, которую он любил.

[¶4] His attitude to the husband was the clearest of all. From the moment that Anna loved Vronsky, he had regarded his own right over her as the one thing unassailable. Her husband was simply a superfluous and tiresome person. No doubt he was in a pitiable position, but how could that be helped? The one thing the husband had a right to was to demand satisfaction with a weapon in his hand, and Vronsky was prepared for this at any minute.

> Russian: Отношения к мужу были яснее всего. С той минуты, как Анна полюбила Вронского, он считал одно свое право на нее неотъемлемым. Муж был только излишнее и мешающее лицо. Без сомнения, он был в жалком положении, но что было делать? Одно, на что имел право муж, это было на то, чтобы потребовать удовлетворения с оружием в руках, и на это Вронский был готов с первой минуты.

[¶5] But of late new inner relations had arisen between him and her, which frightened Vronsky by their indefiniteness. Only the day before she had told him that she was with child. And he felt that this fact and what she expected of him called for something not fully defined in that code of principles by which he had hitherto steered his course in life. And he had been indeed caught unawares, and at the first moment when she spoke to him of her position, his heart had prompted him to beg her to leave her husband. He had said that, but now thinking things over he saw clearly that it would be better to manage to avoid that; and at the same time, as he told himself so, he was afraid whether it was not wrong.

> Russian: Но в последнее время явились новые, внутренние отношения между ним и ею, пугавшие Вронского своею неопределенностью. Вчера только она объявила ему, что она беременна. И он почувствовал, что это известие и то, чего она ждала от него, требовало чего-то такого, что не определено вполне кодексом тех правил, которыми он руководствовался в жизни. И действительно, он был взят врасплох, и в первую минуту, когда она объявила о своем положении, сердце его подсказало ему требование оставить мужа. Он сказал это, но теперь, обдумывая, он видел ясно, что лучше было бы обойтись без этого; и вместе с тем, говоря это себе, боялся — не дурно ли это?

[¶6] “If I told her to leave her husband, that must mean uniting her life with mine; am I prepared for that? How can I take her away now, when I have no money? Supposing I could arrange.... But how can I take her away while I’m in the service? If I say that—I ought to be prepared to do it, that is, I ought to have the money and to retire from the army.”

> Russian: «Если я сказал оставить мужа, то это значит соединиться со мной. Готов ли я на это? Как я увезу ее теперь, когда у меня нет денег? Положим, это я мог бы устроить... Но как я увезу ее, когда я на службе? Если я сказал это, то надо быть готовым на это, то есть иметь деньги и выйти в отставку».

[¶7] And he grew thoughtful. The question whether to retire from the service or not brought him to the other and perhaps the chief though hidden interest of his life, of which none knew but he.

> Russian: И он задумался. Вопрос о том, выйти или не выйти в отставку, привел его к другому, тайному, ему одному известному, едва ли не главному, хотя и затаенному интересу всей его жизни.

[¶8] Ambition was the old dream of his youth and childhood, a dream which he did not confess even to himself, though it was so strong that now this passion was even doing battle with his love. His first steps in the world and in the service had been successful, but two years before he had made a great mistake. Anxious to show his independence and to advance, he had refused a post that had been offered him, hoping that this refusal would heighten his value; but it turned out that he had been too bold, and he was passed over. And having, whether he liked or not, taken up for himself the position of an independent man, he carried it off with great tact and good sense, behaving as though he bore no grudge against anyone, did not regard himself as injured in any way, and cared for nothing but to be left alone since he was enjoying himself. In reality he had ceased to enjoy himself as long ago as the year before, when he went away to Moscow. He felt that this independent attitude of a man who might have done anything, but cared to do nothing, was already beginning to pall, that many people were beginning to fancy that he was not really capable of anything but being a straightforward, good-natured fellow. His connection with Madame Karenina, by creating so much sensation and attracting general attention, had given him a fresh distinction which soothed his gnawing worm of ambition for a while, but a week before that worm had been roused up again with fresh force. The friend of his childhood, a man of the same set, of the same coterie, his comrade in the Corps of Pages, Serpuhovskoy, who had left school with him and had been his rival in class, in gymnastics, in their scrapes and their dreams of glory, had come back a few days before from Central Asia, where he had gained two steps up in rank, and an order rarely bestowed upon generals so young.

> Russian: Честолюбие была старинная мечта его детства и юности, мечта, в которой он и себе не признавался, но которая была так сильна, что и теперь эта страсть боролась с его любовью. Первые шаги его в свете и на службе были удачны, но два года тому назад он сделал грубую ошибку. Он, желая выказать свою независимость и подвинуться, отказался от предложенного ему положения, надеясь, что отказ этот придаст ему большую цену; но оказалось, что он был слишком смел, и его оставили; и, волей-неволей сделав себе положение человека независимого, он носил его, весьма тонко и умно держа себя, так, как будто он ни на кого не сердился, не считал себя никем обиженным и желает только того, чтоб его оставили в покое, потому что ему весело. В сущности же ему еще с прошлого года, когда он уехал в Москву, перестало быть весело. Он чувствовал, что это независимое положение человека, который всё бы мог, но ничего не хочет, уже начинает сглаживаться, что многие начинают думать, что он ничего бы и не мог, кроме того, как быть честным и добрым малым. Наделавшая столько шума и обратившая общее внимание связь его с Карениной, придав ему новый блеск, успокоила на время точившего его червя честолюбия, но неделю тому назад этот червь проснулся с новою силой. Его товарищ с детства, одного круга, одного общества и товарищ по корпусу, Серпуховской, одного с ним выпуска, с которым он соперничал и в классе, и в гимнастике, и в шалостях, и в мечтах честолюбия, на-днях вернулся из Средней Азии, получив там два чина и отличие, редко даваемое столь молодым генералам.

[¶9] As soon as he arrived in Petersburg, people began to talk about him as a newly risen star of the first magnitude. A schoolfellow of Vronsky’s and of the same age, he was a general and was expecting a command, which might have influence on the course of political events; while Vronsky, independent and brilliant and beloved by a charming woman though he was, was simply a cavalry captain who was readily allowed to be as independent as ever he liked. “Of course I don’t envy Serpuhovskoy and never could envy him; but his advancement shows me that one has only to watch one’s opportunity, and the career of a man like me may be very rapidly made. Three years ago he was in just the same position as I am. If I retire, I burn my ships. If I remain in the army, I lose nothing. She said herself she did not wish to change her position. And with her love I cannot feel envious of Serpuhovskoy.” And slowly twirling his mustaches, he got up from the table and walked about the room. His eyes shone particularly brightly, and he felt in that confident, calm, and happy frame of mind which always came after he had thoroughly faced his position. Everything was straight and clear, just as after former days of reckoning. He shaved, took a cold bath, dressed and went out.

> Russian: Как только он приехал в Петербург, заговорили о нем как о вновь поднимающейся звезде первой величины. Ровесник Вронскому и однокашник, он был генерал и ожидал назначения, которое могло иметь влияние на ход государственных дел, а Вронский был, хоть и независимый, и блестящий, и любимый прелестною женщиной, но был только ротмистром, которому предоставляли быть независимым сколько ему угодно. «Разумеется, я не завидую и не могу завидовать Серпуховскому; но его возвышение показывает мне, что стоит выждать время, и карьера человека, как я, может быть сделана очень скоро. Три года тому назад он был в том же положении, как и я. Выйдя в отставку, я сожгу свои корабли. Оставаясь на службе, я ничего не теряю. Она сама сказала, что не хочет изменять своего положения. А я, с ее любовью, не могу завидовать Серпуховскому». И, закручивая медленным движением усы, он встал от стола и прошелся по комнате. Глаза его блестели особенно ярко, и он чувствовал то твердое, спокойное и радостное состояние духа, которое находило на него всегда после уяснения своего положения. Всё было, как и после прежних счетов, чисто и ясно. Он побрился, оделся, взял холодную ванну и вышел.