“We’ve come to fetch you. Your lessive lasted a good time today,” said Petritsky. “Well, is it over?”
— А я за тобой. Твоя стирка нынче долго продолжалась, — сказал Петрицкий. — Что ж, кончилось?
“It is over,” answered Vronsky, smiling with his eyes only, and twirling the tips of his mustaches as circumspectly as though after the perfect order into which his affairs had been brought any over-bold or rapid movement might disturb it.
— Кончилось, — ответил Вронский, улыбаясь одними глазами и покручивая кончики усов так осторожно, как будто после того порядка, в который приведены его дела, всякое слишком смелое и быстрое движение может его разрушить.
“You’re always just as if you’d come out of a bath after it,” said Petritsky. “I’ve come from Gritsky’s” (that was what they called the colonel); “they’re expecting you.”
— Ты всегда после этого точно из бани, — сказал Петрицкий. — Я от Грицки (так они звали полкового командира), тебя ждут.
Vronsky, without answering, looked at his comrade, thinking of something else.
Вронский, не отвечая, глядел на товарища, думая о другом.
“Yes; is that music at his place?” he said, listening to the familiar sounds of polkas and waltzes floating across to him. “What’s the fête?”
— Да, это у него музыка? — сказал он, прислушиваясь к долетавшим до него знакомым звукам трубных басов, полек и вальсов. — Что за праздник?
“Serpuhovskoy’s come.”
— Серпуховской приехал.
“Aha!” said Vronsky, “why, I didn’t know.”
— Aa! — сказал Вронский, — я и не знал.
The smile in his eyes gleamed more brightly than ever.
Улыбка его глаз заблестела еще ярче.
Having once made up his mind that he was happy in his love, that he sacrificed his ambition to it—having anyway taken up this position, Vronsky was incapable of feeling either envious of Serpuhovskoy or hurt with him for not coming first to him when he came to the regiment. Serpuhovskoy was a good friend, and he was delighted he had come.
Раз решив сам с собою, что он счастлив своею любовью, пожертвовал ей своим честолюбием, взяв, по крайней мере, на себя эту роль, — Вронский уже не мог чувствовать ни зависти к Серпуховскому, ни досады на него за то, что он, приехав в полк, пришел не к нему первому. Серпуховской был добрый приятель, и он был рад ему.
“Ah, I’m very glad!”
— А, я очень рад.
The colonel, Demin, had taken a large country house. The whole party were in the wide lower balcony. In the courtyard the first objects that met Vronsky’s eyes were a band of singers in white linen coats, standing near a barrel of vodka, and the robust, good-humored figure of the colonel surrounded by officers. He had gone out as far as the first step of the balcony and was loudly shouting across the band that played Offenbach’s quadrille, waving his arms and giving some orders to a few soldiers standing on one side. A group of soldiers, a quartermaster, and several subalterns came up to the balcony with Vronsky. The colonel returned to the table, went out again onto the steps with a tumbler in his hand, and proposed the toast, “To the health of our former comrade, the gallant general, Prince Serpuhovskoy. Hurrah!”
Полковой командир Демин занимал большой помещичий дом. Всё общество было на просторном нижнем балконе. На дворе, первое, что бросилось в глаза Вронскому, были песенники в кителях, стоявшие подле боченка с водкой, и здоровая веселая фигура полкового командира, окруженного офицерами: выйдя на первую ступень балкона, он, громко перекрикивая музыку, игравшую Офенбаховскую кадриль, что-то приказывал и махал стоявшим в стороне солдатам. Кучка солдат, вахмистр и несколько унтер-офицеров подошли вместе с Вронским к балкону. Вернувшись к столу, полковой командир опять вышел с бокалом на крыльцо и провозгласил тост: «За здоровье нашего бывшего товарища и храброго генерала князя Серпуховского. Ура!»
The colonel was followed by Serpuhovskoy, who came out onto the steps smiling, with a glass in his hand.
За полковым командиром с бокалом в руке, улыбаясь, вышел и Серпуховской.
“You always get younger, Bondarenko,” he said to the rosy-cheeked, smart-looking quartermaster standing just before him, still youngish looking though doing his second term of service.
— Ты всё молодеешь, Бондаренко, — обратился он к прямо пред ним стоявшему, служившему вторую службу молодцоватому краснощекому вахмистру.
It was three years since Vronsky had seen Serpuhovskoy. He looked more robust, had let his whiskers grow, but was still the same graceful creature, whose face and figure were even more striking from their softness and nobility than their beauty. The only change Vronsky detected in him was that subdued, continual radiance of beaming content which settles on the faces of men who are successful and are sure of the recognition of their success by everyone. Vronsky knew that radiant air, and immediately observed it in Serpuhovskoy.
Вронский три года не видал Серпуховского. Он возмужал, отпустив бакенбарды, но он был такой же стройный, не столько поражавший красотой, сколько нежностью и благородством лица и сложения. Одна перемена, которую заметил в нем Вронский, было то тихое, постоянное сияние, которое устанавливается на лицах людей, имеющих успех и уверенных в признании этого успеха всеми. Вронский знал это сияние и тотчас же заметил его на Серпуховском.
As Serpuhovskoy came down the steps he saw Vronsky. A smile of pleasure lighted up his face. He tossed his head upwards and waved the glass in his hand, greeting Vronsky, and showing him by the gesture that he could not come to him before the quartermaster, who stood craning forward his lips ready to be kissed.
Сходя с лестницы, Серпуховской увидал Вронского. Улыбка радости осветила лицо Серпуховского. Он кивнул кверху головой, приподнял бокал, приветствуя Вронского и показывая этим жестом, что не может прежде не подойти к вахмистру, который, вытянувшись, уже складывал губы для поцелуя.
“Here he is!” shouted the colonel. “Yashvin told me you were in one of your gloomy tempers.”
— Ну, вот и он! — вскрикнул полковой командир. — А мне сказал Яшвин, что ты в своем мрачном духе.
Serpuhovskoy kissed the moist, fresh lips of the gallant-looking quartermaster, and wiping his mouth with his handkerchief, went up to Vronsky.
Серпуховской поцеловал во влажные и свежие губы молодца вахмистра, и, обтирая рот платком, подошел к Вронскому.
“How glad I am!” he said, squeezing his hand and drawing him on one side.
— Ну, как я рад! — сказал он, пожимая ему руку и отводя его в сторону.
“You look after him,” the colonel shouted to Yashvin, pointing to Vronsky; and he went down below to the soldiers.
— Займитесь им! — крикнул Яшвину полковой командир, указывая на Вронского, и сошел вниз к солдатам.
“Why weren’t you at the races yesterday? I expected to see you there,” said Vronsky, scrutinizing Serpuhovskoy.
— Отчего ты вчера не был на скачках? Я думал увидать там тебя, — сказал Вронский, оглядывая Серпуховского.
“I did go, but late. I beg your pardon,” he added, and he turned to the adjutant: “Please have this divided from me, each man as much as it runs to.” And he hurriedly took notes for three hundred roubles from his pocketbook, blushing a little.
— Я приехал, но поздно. Виноват, — прибавил он и обратился к адъютанту, — пожалуйста, от меня прикажите раздать, сколько выйдет на человека. И он торопливо достал из бумажника три сторублевые бумажки и покраснел.
“Vronsky! Have anything to eat or drink?” asked Yashvin. “Hi, something for the count to eat! Ah, here it is: have a glass!”
— Вронский! Съесть что-нибудь или пить? — спросил Яшвин. — Эй, давай сюда графу поесть! А вот это пей.
The fête at the colonel’s lasted a long while. There was a great deal of drinking. They tossed Serpuhovskoy in the air and caught him again several times. Then they did the same to the colonel. Then, to the accompaniment of the band, the colonel himself danced with Petritsky. Then the colonel, who began to show signs of feebleness, sat down on a bench in the courtyard and began demonstrating to Yashvin the superiority of Russia over Prussia, especially in cavalry attack, and there was a lull in the revelry for a moment. Serpuhovskoy went into the house to the bathroom to wash his hands and found Vronsky there; Vronsky was drenching his head with water. He had taken off his coat and put his sunburnt, hairy neck under the tap, and was rubbing it and his head with his hands. When he had finished, Vronsky sat down by Serpuhovskoy. They both sat down in the bathroom on a lounge, and a conversation began which was very interesting to both of them.
Кутеж у полкового командира продолжался долго. Пили очень много. Качали и подкидывали Серпуховского. Потом качали полкового командира. Потом пред песенниками плясал сам полковой командир с Петрицким. Потом полковой командир, уже несколько ослабевши, сел на дворе на лавку и начал доказывать Яшвину преимущество России пред Пруссией, особенно в кавалерийской атаке, и кутеж на минуту затих. Серпуховской вошел в дом, в уборную, чтоб умыть руки, и нашел там Вронского; Вронский обливался водой. Он, сняв китель, подставив обросшую волосами красную шею под струю умывальника, растирал ее и голову руками. Окончив умывание, Вронский подсел к Серпуховскому. Они оба тут же сели на диванчик, и между ними начался разговор, очень интересный для обоих.
“I’ve always been hearing about you through my wife,” said Serpuhovskoy. “I’m glad you’ve been seeing her pretty often.”
— Я о тебе всё знал через жену, — сказал Серпуховской. — Я рад, что ты часто видал ее.
“She’s friendly with Varya, and they’re the only women in Petersburg I care about seeing,” answered Vronsky, smiling. He smiled because he foresaw the topic the conversation would turn on, and he was glad of it.
— Она дружна с Варей, и это единственные женщины петербургские, с которыми мне приятно видеться, — улыбаясь ответил Вронский. Он улыбался тому, что предвидел тему, на которую обратится разговор, и это было ему приятно.
“The only ones?” Serpuhovskoy queried, smiling.
— Единственные? — улыбаясь переспросил Серпуховской.
“Yes; and I heard news of you, but not only through your wife,” said Vronsky, checking his hint by a stern expression of face. “I was greatly delighted to hear of your success, but not a bit surprised. I expected even more.”
— Да и я о тебе знал, но не только чрез твою жену, — строгим выражением лица запрещая этот намек, сказал Вронский. — Я очень рад был твоему успеху, но нисколько не удивлен. Я ждал еще больше.
Serpuhovskoy smiled. Such an opinion of him was obviously agreeable to him, and he did not think it necessary to conceal it.
Серпуховской улыбнулся. Ему, очевидно, было приятно это мнение о нем, и он не находил нужным скрывать это.
“Well, I on the contrary expected less—I’ll own frankly. But I’m glad, very glad. I’m ambitious; that’s my weakness, and I confess to it.”
— Я, напротив, признаюсь откровенно, ждал меньше. Но я рад, очень рад. Я честолюбив, это моя слабость, и я признаюсь в ней.
“Perhaps you wouldn’t confess to it if you hadn’t been successful,” said Vronsky.
— Может быть, ты бы не признавался, если бы не имел успеха, — сказал Вронский.
“I don’t suppose so,” said Serpuhovskoy, smiling again. “I won’t say life wouldn’t be worth living without it, but it would be dull. Of course I may be mistaken, but I fancy I have a certain capacity for the line I’ve chosen, and that power of any sort in my hands, if it is to be, will be better than in the hands of a good many people I know,” said Serpuhovskoy, with beaming consciousness of success; “and so the nearer I get to it, the better pleased I am.”
— Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без этого, но было бы скучно. Разумеется, я, может быть, ошибаюсь, но мне кажется, что я имею некоторые способности к той сфере деятельности, которую я избрал, и что в моих руках власть, какая бы она ни была, если будет, то будет лучше, чем в руках многих мне известных, — с сияющим сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому, чем ближе к этому, тем я больше доволен.
“Perhaps that is true for you, but not for everyone. I used to think so too, but here I live and think life worth living not only for that.”
— Может быть, это так для тебя, но не для всех. Я то же думал, а вот живу и нахожу, что не стоит жить только для этого, — сказал Вронский.
“There it’s out! here it comes!” said Serpuhovskoy, laughing. “Ever since I heard about you, about your refusal, I began.... Of course, I approved of what you did. But there are ways of doing everything. And I think your action was good in itself, but you didn’t do it quite in the way you ought to have done.”
— Вот оно! Вот оно! — смеясь сказал Серпуховской. — Я же начал с того, что я слышал про тебя, про твой отказ... Разумеется, я тебя одобрил. Но на всё есть манера. И я думаю, что самый поступок хорош, но ты его сделал не так, как надо.
“What’s done can’t be undone, and you know I never go back on what I’ve done. And besides, I’m very well off.”
— Что сделано, то сделано, и ты знаешь, я никогда не отрекаюсь от того, что сделал. И потом мне прекрасно.
“Very well off—for the time. But you’re not satisfied with that. I wouldn’t say this to your brother. He’s a nice child, like our host here. There he goes!” he added, listening to the roar of “hurrah!”—“and he’s happy, but that does not satisfy you.”
— Прекрасно — на время. Но ты не удовлетворишься этим. Я твоему брату не говорю. Это милое дитя, так же как этот наш хозяин. Вон он! — прибавил он, прислушиваясь к крику «ура» — и ему весело, а тебя не это удовлетворяет.
“I didn’t say it did satisfy me.”
— Я не говорю, чтобы удовлетворяло.
“Yes, but that’s not the only thing. Such men as you are wanted.”
— Да не это одно. Такие люди, как ты, нужны.
“By whom? By society, by Russia. Russia needs men; she needs a party, or else everything goes and will go to the dogs.”
— Кому? Обществу. России нужны люди, нужна партия, иначе всё идет и пойдет к собакам.
“How do you mean? Bertenev’s party against the Russian communists?”
— То есть что же? Партия Бертенева против русских коммунистов?
“No,” said Serpuhovskoy, frowning with vexation at being suspected of such an absurdity. “Tout ça est une blague. That’s always been and always will be. There are no communists. But intriguing people have to invent a noxious, dangerous party. It’s an old trick. No, what’s wanted is a powerful party of independent men like you and me.”
— Нет, — сморщившись от досады за то, что его подозревают в такой глупости, сказал Серпуховской. — Tout ça est une blague. Это всегда было и будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги надо выдумать вредную, опасную партию. Это старая штука. Нет, нужна партия власти людей независимых, как ты и я.
“But why so?” Vronsky mentioned a few men who were in power. “Why aren’t they independent men?”
— Но почему же? — Вронский назвал несколько имеющих власть людей. — Но почему же они не независимые люди?
“Simply because they have not, or have not had from birth, an independent fortune; they’ve not had a name, they’ve not been close to the sun and center as we have. They can be bought either by money or by favor. And they have to find a support for themselves in inventing a policy. And they bring forward some notion, some policy that they don’t believe in, that does harm; and the whole policy is really only a means to a government house and so much income. Cela n’est pas plus fin que ça, when you get a peep at their cards. I may be inferior to them, stupider perhaps, though I don’t see why I should be inferior to them. But you and I have one important advantage over them for certain, in being more difficult to buy. And such men are more needed than ever.”
— Только потому, что у них нет или не было от рождения независимости состояния, не было имени, не было той близости к солнцу, в которой мы родились. Их можно купить или деньгами или лаской. И, чтоб им держаться, им надо выдумывать направление. И они проводят какую-нибудь мысль, направление, в которое сами не верят, которое делает зло; и всё это направление есть только средство иметь казенный дом и столько-то жалованья. Cela n’est pas plus fin que ça, когда поглядишь в их карты. Может быть, я хуже, глупее их, хотя я не вижу, почему я должен быть хуже их. Но у меня есть уже наверное одно важное преимущество, то, что нас труднее купить. И такие люди более чем когда-нибудь, нужны.
Vronsky listened attentively, but he was not so much interested by the meaning of the words as by the attitude of Serpuhovskoy who was already contemplating a struggle with the existing powers, and already had his likes and dislikes in that higher world, while his own interest in the governing world did not go beyond the interests of his regiment. Vronsky felt, too, how powerful Serpuhovskoy might become through his unmistakable faculty for thinking things out and for taking things in, through his intelligence and gift of words, so rarely met with in the world in which he moved. And, ashamed as he was of the feeling, he felt envious.
Вронский слушал внимательно, но не столько самое содержание слов занимало его, сколько то отношение к делу Серпуховского, уже думающего бороться с властью и имеющего в этом свои симпатии и антипатии, тогда как для него были по службе только интересы эскадрона. Вронский понял тоже, как мог быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумывать, понимать вещи, своим умом и даром слова, так редко встречающимся в той среде, в которой он жил. И, как ни совестно это было ему, ему было завидно.
“Still I haven’t the one thing of most importance for that,” he answered; “I haven’t the desire for power. I had it once, but it’s gone.”
— Всё-таки мне недостает для этого одной главной вещи, — ответил он, — недостает желания власти. Это было, но прошло.
“Excuse me, that’s not true,” said Serpuhovskoy, smiling.
— Извини меня, это неправда, — улыбаясь сказал Серпуховской.
“Yes, it is true, it is true ... now!” Vronsky added, to be truthful.
— Нет, правда, правда!.. теперь, — чтоб быть искренним, прибавил Вронский.
“Yes, it’s true now, that’s another thing; but that now won’t last forever.”
— Да, правда теперь, это другое дело; но это теперь будет не всегда.
“Perhaps,” answered Vronsky.
— Может быть, — отвечал Вронский.
“You say perhaps,” Serpuhovskoy went on, as though guessing his thoughts, “but I say for certain. And that’s what I wanted to see you for. Your action was just what it should have been. I see that, but you ought not to keep it up. I only ask you to give me carte blanche. I’m not going to offer you my protection ... though, indeed, why shouldn’t I protect you?—you’ve protected me often enough! I should hope our friendship rises above all that sort of thing. Yes,” he said, smiling to him as tenderly as a woman, “give me carte blanche, retire from the regiment, and I’ll draw you upwards imperceptibly.”
— Ты говоришь, может быть, — продолжал Серпуховской, как будто угадав его мысли, — а я тебе говорю наверное. И для этого я хотел тебя видеть. Ты поступил так, как должно было. Это я понимаю, но персеверироватъ ты не должен. Я только прошу у тебя carte blanche. Я не покровительствую тебе... Хотя отчего же мне и не покровительствовать тебе? Ты столько раз мне покровительствовал! Надеюсь, что наша дружба стоит выше этого. Да, — сказал он, нежно, как женщина, улыбаясь ему. — Дай мне carte blanche, выходи из полка, и я втяну тебя незаметно.
“But you must understand that I want nothing,” said Vronsky, “except that all should be as it is.”
— Но ты пойми, мне ничего не нужно, — сказал Вронский, — как только то, чтобы всё было, как было.
Serpuhovskoy got up and stood facing him.
Серпуховской встал и стал против него.
“You say that all should be as it is. I understand what that means. But listen: we’re the same age, you’ve known a greater number of women perhaps than I have.” Serpohovskoy’s smile and gestures told Vronsky that he mustn’t be afraid, that he would be tender and careful in touching the sore place. “But I’m married, and believe me, in getting to know thoroughly one’s wife, if one loves her, as someone has said, one gets to know all women better than if one knew thousands of them.”
— Ты сказал, чтобы всё было, как было. Я понимаю, что это значит. Но послушай: мы ровесники, может быть, ты больше числом знал женщин, чем я. — Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский не должен бояться, что он нежно и осторожно дотронется до больного места. — Но я женат, и поверь, что, узнав одну свою жену (как кто-то писал), которую ты любишь, ты лучше узнаешь всех женщин, чем если бы ты знал их тысячи.
“We’re coming directly!” Vronsky shouted to an officer, who looked into the room and called them to the colonel.
— Сейчас придем! — крикнул Вронский офицеру, заглянувшему в комнату и звавшему их к полковому командиру.
Vronsky was longing now to hear to the end and know what Serpuhovskey would say to him.
Вронскому хотелось теперь дослушать и узнать, что он скажет ему.
“And here’s my opinion for you. Women are the chief stumbling block in a man’s career. It’s hard to love a woman and do anything. There’s only one way of having love conveniently without its being a hindrance—that’s marriage. How, how am I to tell you what I mean?” said Serpuhovskoy, who liked similes. “Wait a minute, wait a minute! Yes, just as you can only carry a fardeau and do something with your hands, when the fardeau is tied on your back, and that’s marriage. And that’s what I felt when I was married. My hands were suddenly set free. But to drag that fardeau about with you without marriage, your hands will always be so full that you can do nothing. Look at Mazankov, at Krupov. They’ve ruined their careers for the sake of women.”
— И вот тебе мое мнение. Женщины — это главный камень преткновения в деятельности человека. Трудно любить женщину и делать что-нибудь. Для этого есть одно средство с удобством без помехи любить — это женитьба. Как бы, как-бы тебе сказать, что я думаю — говорил Серпуховской, любивший сравнения, — постой, постой! — Да, как нести fardeau и делать что-нибудь руками можно только тогда, когда fardeau увязано на спину, — а это женитьба. И это я почувствовал, женившись. У меня вдруг опростались руки. Но без женитьбы тащить за собой этот fardeau — руки будут так полны, что ничего нельзя делать. Посмотри Мазанкова, Крупова. Они погубили свои карьеры из-за женщин.
“What women!” said Vronsky, recalling the Frenchwoman and the actress with whom the two men he had mentioned were connected.
— Какие женщины! — сказал Вронский, вспоминая Француженку и актрису, с которыми были в связи названные два человека.
“The firmer the woman’s footing in society, the worse it is. That’s much the same as—not merely carrying the fardeau in your arms—but tearing it away from someone else.”
— Тем хуже, чем прочнее положение женщины в свете, тем хуже. Это всё равно, как уже не то что тащить fardeau руками, а вырывать его у другого.
“You have never loved,” Vronsky said softly, looking straight before him and thinking of Anna.
— Ты никогда не любил, — тихо сказал Вронский, глядя пред собой и думая об Анне.
“Perhaps. But you remember what I’ve said to you. And another thing, women are all more materialistic than men. We make something immense out of love, but they are always terre-à-terre.”
— Может быть. Но ты вспомни, что я сказал тебе. И еще: женщины все материальнее мужчин. Мы делаем из любви что-то огромное, а они всегда terre-à-terre.
“Directly, directly!” he cried to a footman who came in. But the footman had not come to call them again, as he supposed. The footman brought Vronsky a note.
— Сейчас, сейчас! — обратился он к вошедшему лакею. Но лакей не приходил их звать опять, как он думал. Лакей принес Вронскому записку.
“A man brought it from Princess Tverskaya.”
— Вам человек принес от княгини Тверской.
Vronsky opened the letter, and flushed crimson.
Вронский распечатал письмо и вспыхнул.
“My head’s begun to ache; I’m going home,” he said to Serpuhovskoy.
— У меня голова заболела, я пойду домой, — сказал он Серпуховскому.
“Oh, good-bye then. You give me carte blanche!”
— Ну, так прощай. Даешь carte blanche?
“We’ll talk about it later on; I’ll look you up in Petersburg.”
— После поговорим, я найду тебя в Петербурге.