---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 93 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/93/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 93. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/93/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 93. Part Three · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/93/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/93/#p-N

[¶0] The night spent by Levin on the haycock did not pass without result for him. The way in which he had been managing his land revolted him and had lost all attraction for him. In spite of the magnificent harvest, never had there been, or, at least, never it seemed to him, had there been so many hindrances and so many quarrels between him and the peasants as that year, and the origin of these failures and this hostility was now perfectly comprehensible to him. The delight he had experienced in the work itself, and the consequent greater intimacy with the peasants, the envy he felt of them, of their life, the desire to adopt that life, which had been to him that night not a dream but an intention, the execution of which he had thought out in detail—all this had so transformed his view of the farming of the land as he had managed it, that he could not take his former interest in it, and could not help seeing that unpleasant relation between him and the workpeople which was the foundation of it all. The herd of improved cows such as Pava, the whole land ploughed over and enriched, the nine level fields surrounded with hedges, the two hundred and forty acres heavily manured, the seed sown in drills, and all the rest of it—it was all splendid if only the work had been done for themselves, or for themselves and comrades—people in sympathy with them. But he saw clearly now (his work on a book of agriculture, in which the chief element in husbandry was to have been the laborer, greatly assisted him in this) that the sort of farming he was carrying on was nothing but a cruel and stubborn struggle between him and the laborers, in which there was on one side—his side—a continual intense effort to change everything to a pattern he considered better; on the other side, the natural order of things. And in this struggle he saw that with immense expenditure of force on his side, and with no effort or even intention on the other side, all that was attained was that the work did not go to the liking of either side, and that splendid tools, splendid cattle and land were spoiled with no good to anyone. Worst of all, the energy expended on this work was not simply wasted. He could not help feeling now, since the meaning of this system had become clear to him, that the aim of his energy was a most unworthy one. In reality, what was the struggle about? He was struggling for every farthing of his share (and he could not help it, for he had only to relax his efforts, and he would not have had the money to pay his laborers’ wages), while they were only struggling to be able to do their work easily and agreeably, that is to say, as they were used to doing it. It was for his interests that every laborer should work as hard as possible, and that while doing so he should keep his wits about him, so as to try not to break the winnowing machines, the horse rakes, the thrashing machines, that he should attend to what he was doing. What the laborer wanted was to work as pleasantly as possible, with rests, and above all, carelessly and heedlessly, without thinking. That summer Levin saw this at every step. He sent the men to mow some clover for hay, picking out the worst patches where the clover was overgrown with grass and weeds and of no use for seed; again and again they mowed the best acres of clover, justifying themselves by the pretense that the bailiff had told them to, and trying to pacify him with the assurance that it would be splendid hay; but he knew that it was owing to those acres being so much easier to mow. He sent out a hay machine for pitching the hay—it was broken at the first row because it was dull work for a peasant to sit on the seat in front with the great wings waving above him. And he was told, “Don’t trouble, your honor, sure, the womenfolks will pitch it quick enough.” The ploughs were practically useless, because it never occurred to the laborer to raise the share when he turned the plough, and forcing it round, he strained the horses and tore up the ground, and Levin was begged not to mind about it. The horses were allowed to stray into the wheat because not a single laborer would consent to be night-watchman, and in spite of orders to the contrary, the laborers insisted on taking turns for night duty, and Ivan, after working all day long, fell asleep, and was very penitent for his fault, saying, “Do what you will to me, your honor.” They killed three of the best calves by letting them into the clover aftermath without care as to their drinking, and nothing would make the men believe that they had been blown out by the clover, but they told him, by way of consolation, that one of his neighbors had lost a hundred and twelve head of cattle in three days. All this happened, not because anyone felt ill-will to Levin or his farm; on the contrary, he knew that they liked him, thought him a simple gentleman (their highest praise); but it happened simply because all they wanted was to work merrily and carelessly, and his interests were not only remote and incomprehensible to them, but fatally opposed to their most just claims. Long before, Levin had felt dissatisfaction with his own position in regard to the land. He saw where his boat leaked, but he did not look for the leak, perhaps purposely deceiving himself. (Nothing would be left him if he lost faith in it.) But now he could deceive himself no longer. The farming of the land, as he was managing it, had become not merely unattractive but revolting to him, and he could take no further interest in it.

> Russian: Ночь, проведенная Левиным на копне, не прошла для него даром: то хозяйство, которое он вел, опротивело ему и потеряло для него всякий интерес. Несмотря на превосходный урожай, никогда не было или, по крайней мере, никогда ему не казалось, чтобы было столько неудач и столько враждебных отношений между им и мужиками, как нынешний год, и причина неудач и этой враждебности была теперь совершенно понятна ему. Прелесть, которую он испытывал в самой работе, происшедшее вследствие того сближение с мужиками, зависть, которую он испытывал к ним, к их жизни, желание перейти в эту жизнь, которое в эту ночь было для него уже не мечтою, но намерением, подробности исполнения которого он обдумывал, — всё это так изменило его взгляд на заведенное у него хозяйство, что он не мог уже никак находить в нем прежнего интереса и не мог не видеть того неприятного отношения своего к работникам, которое было основой всего дела. Стада улучшенных коров, таких же, как Пава, вся удобренная, вспаханная плугами земля, девять равных полей, обсаженных лозинами, девяносто десятин глубоко запаханного навоза, рядовые сеялки, и т. п., — всё это было прекрасно, если б это делалось только им самим или им с товарищами, людьми сочувствующими ему. Но он ясно видел теперь (работа его над книгой о сельском хозяйстве, в котором главным элементом хозяйства должен был быть работник, много помогла ему в этом), — он ясно видел теперь, что то хозяйство, которое он вел, была только жестокая и упорная борьба между им и работниками, в которой на одной стороне, на его стороне, было постоянное напряженное стремление переделать всё на считаемый лучшим образец, на другой же стороне — естественный порядок вещей. И в этой борьбе он видел, что, при величайшем напряжении сил с его стороны и безо всякого усилия и даже намерения с другой, достигалось только то, что хозяйство шло ни в чью, и совершенно напрасно портились прекрасные орудия, прекрасная скотина и земля. Главное же — не только совершенно даром пропадала направленная на это дело энергия, но он не мог не чувствовать теперь, когда смысл его хозяйства обнажился для него, что цель его энергии была самая недостойная. В сущности, в чем состояла борьба? Он стоял за каждый свой грош (и не мог не стоять, потому что стоило ему ослабить энергию, и ему бы не достало денег расплачиваться с рабочими), а они только стояли зa то, чтобы работать спокойно и приятно, то есть так, как они привыкли. В его интересах было то, чтобы каждый работник сработал как можно больше, притом чтобы не забывался, чтобы старался не сломать веялки, конных граблей, молотилки, чтоб он обдумывал то, что он делает; работнику же хотелось работать как можно приятнее, с отдыхом, и главное — беззаботно и забывшись, не размышляя. В нынешнее лето на каждом шагу Левин видел это. Он посылал скосить клевер на сено, выбрав плохие десятины, проросшие травой и полынью, негодные на семена, — ему скашивали под ряд лучшие семенные десятины, оправдываясь тем, что так приказал приказчик, и утешали его тем, что сено будет отличное; но он знал, что это происходило оттого, что эти десятины было косить легче. Он посылал сеноворошилку трясти сено, — ее ломали на первых рядах, потому что скучно было мужику сидеть на козлах под махающими над ним крыльями. И ему говорили: «не извольте беспокоиться, бабы живо растрясут». Плуги оказывались негодящимися, потому что работнику не приходило в голову опустить поднятый резец и, ворочая силом, он мучал лошадей и портил землю; и его просили быть покойным. Лошадей запускали в пшеницу, потому что ни один работник не хотел быть ночным сторожем, и, несмотря на приказание этого не делать, работники чередовались стеречь ночное, и Ванька, проработав весь день, заснул и каялся в своем грехе, говоря: «воля ваша». Трех лучших телок окормили, потому что без водопоя выпустили на клеверную отаву и никак не хотели верить, что их раздуло клевером, а рассказывали в утешение, как у соседа сто двенадцать голов в три дня выпало. Всё это делалось не потому, что кто-нибудь желал зла Левину или его хозяйству; напротив, он знал, что его любили, считали простым барином (что есть высшая похвала); но делалось это только потому, что хотелось весело и беззаботно работать, и интересы его были им не только чужды и непонятны, но фатально противоположны их самым справедливым интересам. Уже давно Левин чувствовал недовольство своим отношением к хозяйству. Он видел, что лодка его течет, но он не находил и не искал течи, может быть, нарочно обманывая себя. Но теперь он не мог более себя обманывать. То хозяйство, которое он вел, стало ему не только не интересно, но отвратительно, и он не мог больше им заниматься.

[¶1] To this now was joined the presence, only twenty-five miles off, of Kitty Shtcherbatskaya, whom he longed to see and could not see. Darya Alexandrovna Oblonskaya had invited him, when he was over there, to come; to come with the object of renewing his offer to her sister, who would, so she gave him to understand, accept him now. Levin himself had felt on seeing Kitty Shtcherbatskaya that he had never ceased to love her; but he could not go over to the Oblonskys’, knowing she was there. The fact that he had made her an offer, and she had refused him, had placed an insuperable barrier between her and him. “I can’t ask her to be my wife merely because she can’t be the wife of the man she wanted to marry,” he said to himself. The thought of this made him cold and hostile to her. “I should not be able to speak to her without a feeling of reproach; I could not look at her without resentment; and she will only hate me all the more, as she’s bound to. And besides, how can I now, after what Darya Alexandrovna told me, go to see them? Can I help showing that I know what she told me? And me to go magnanimously to forgive her, and have pity on her! Me go through a performance before her of forgiving, and deigning to bestow my love on her!... What induced Darya Alexandrovna to tell me that? By chance I might have seen her, then everything would have happened of itself; but, as it is, it’s out of the question, out of the question!”

> Russian: К этому еще присоединилось присутствие в тридцати верстах от него Кити Щербацкой, которую он хотел и не мог видеть, Дарья Александровна Облонская, когда он был у нее, звала его приехать: приехать с тем, чтобы возобновить предложение ее сестре, которая, как она давала чувствовать, теперь примет его. Сам Левин, увидав Кити Щербацкую, понял, что он не переставал любить ее; но он не мог ехать к Облонским, зная, что она там. То, что он сделал ей предложение и она отказала ему, клало между им и ею непреодолимую преграду. «Я не могу просить ее быть моею женой потому только, что она не может быть женою того, кого она хотела», говорил он сам себе. Мысль об этом делала его холодным и враждебным к ней. «Я не в силах буду говорить с нею без чувства упрека, смотреть на нее без злобы, и она только еще больше возненавидит меня, как и должно быть. И потом, как я могу теперь, после того, чтò мне сказала Дарья Александровна, ехать к ним? Разве я могу не показать, что я знаю то, что она сказала мне? И я приеду с великодушием — простить, помиловать ее. Я пред нею в роли прощающего и удостоивающего ее своей любви!.. Зачем мне Дарья Александровна сказала это? Случайно бы я мог увидать ее, и тогда всё бы сделалось само собой, но теперь это невозможно, невозможно!»

[¶2] Darya Alexandrovna sent him a letter, asking him for a side-saddle for Kitty’s use. “I’m told you have a side-saddle,” she wrote to him; “I hope you will bring it over yourself.”

> Russian: Дарья Александровна прислала ему записку, прося у него дамского седла для Кити. «Мне сказали, что у вас есть седло, — писала она ему. — Надеюсь, что вы привезете его сами».

[¶3] This was more than he could stand. How could a woman of any intelligence, of any delicacy, put her sister in such a humiliating position! He wrote ten notes, and tore them all up, and sent the saddle without any reply. To write that he would go was impossible, because he could not go; to write that he could not come because something prevented him, or that he would be away, that was still worse. He sent the saddle without an answer, and with a sense of having done something shameful; he handed over all the now revolting business of the estate to the bailiff, and set off next day to a remote district to see his friend Sviazhsky, who had splendid marshes for grouse in his neighborhood, and had lately written to ask him to keep a long-standing promise to stay with him. The grouse-marsh, in the Surovsky district, had long tempted Levin, but he had continually put off this visit on account of his work on the estate. Now he was glad to get away from the neighborhood of the Shtcherbatskys, and still more from his farm work, especially on a shooting expedition, which always in trouble served as the best consolation.

> Russian: Этого уже он не мог переносить. Как умная, деликатная женщина могла так унижать сестру! Он написал десять записок и все разорвал и послал седло без всякого ответа. Написать, что он приедет, — нельзя, потому что он не может приехать; написать, что он не может приехать, потому что что-нибудь мешает или он уезжает — это еще хуже. Он послал седло без ответа и с сознанием, что он сделал что то стыдное, на другой же день, передав всё опостылевшее хозяйство приказчику, уехал в дальний уезд к приятелю своему Свияжскому, около которого были прекрасные дупелиные болота и который недавно писал ему, прося исполнить давнишнее намерение побывать у него. Дупелиные болота в Суровском уезде давно соблазняли Левина, но он за хозяйственными делами всё откладывал эту поездку. Теперь же он рад был уехать и от соседства Щербацких и, главное, от хозяйства, именно на охоту, которая во всех горестях служила ему лучшим утешением.