---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 94 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/94/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 94. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/94/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 94. Part Three · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/94/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/94/#p-N

[¶0] In the Surovsky district there was no railway nor service of post horses, and Levin drove there with his own horses in his big, old-fashioned carriage.

> Russian: В Суровский уезд не было ни железной, ни почтовой дороги, и Левин ехал на своих в тарантасе.

[¶1] He stopped halfway at a well-to-do peasant’s to feed his horses. A bald, well-preserved old man, with a broad, red beard, gray on his cheeks, opened the gate, squeezing against the gatepost to let the three horses pass. Directing the coachman to a place under the shed in the big, clean, tidy yard, with charred, old-fashioned ploughs in it, the old man asked Levin to come into the parlor. A cleanly dressed young woman, with clogs on her bare feet, was scrubbing the floor in the new outer room. She was frightened of the dog, that ran in after Levin, and uttered a shriek, but began laughing at her own fright at once when she was told the dog would not hurt her. Pointing Levin with her bare arm to the door into the parlor, she bent down again, hiding her handsome face, and went on scrubbing.

> Russian: На половине дороги он остановился кормить у богатого мужика. Лысый, свежий старик, с широкою рыжею бородой, седою у щек, отворил ворота, прижавшись к верее, чтобы пропустить тройку. Указав кучеру место под навесом на большом, чистом и прибранном новом дворе с обгоревшими сохами, старик попросил Левина в горницу. Чисто одетая молодайка, в калошках на босу ногу, согнувшись, подтирала пол в новых сенях. Она испугалась вбежавшей зa Левиным собаки и вскрикнула, но тотчас же засмеялась своему испугу, узнав, что собака не тронет. Показав Левину засученною рукой на дверь в горницу, она спрятала опять, согнувшись, свое красивое лицо и продолжала мыть.

[¶2] “Would you like the samovar?” she asked.

> Russian: — Самовар, что ли? — спросила она.

[¶3] “Yes, please.”

> Russian: — Да, пожалуйста.

[¶4] The parlor was a big room, with a Dutch stove, and a screen dividing it into two. Under the holy pictures stood a table painted in patterns, a bench, and two chairs. Near the entrance was a dresser full of crockery. The shutters were closed, there were few flies, and it was so clean that Levin was anxious that Laska, who had been running along the road and bathing in puddles, should not muddy the floor, and ordered her to a place in the corner by the door. After looking round the parlor, Levin went out in the back yard. The good-looking young woman in clogs, swinging the empty pails on the yoke, ran on before him to the well for water.

> Russian: Горница была большая, с голландскою печью и перегородкой. Под образами стоял раскрашенный узорами стол, лавка и два стула. У входа был шкафчик с посудой. Ставни были закрыты, мух было мало, и так чисто, что Левин позаботился о том, чтобы Ласка, бежавшая дорогой и купавшаяся в лужах, не натоптала пол, и указал ей место в углу у двери. Оглядев горницу, Левин вышел на задний двор. Благовидная молодайка в калошках, качая пустыми ведрами на коромысле, сбежала впереди его зa водой к колодцу.

[¶5] “Look sharp, my girl!” the old man shouted after her, good-humoredly, and he went up to Levin. “Well, sir, are you going to Nikolay Ivanovitch Sviazhsky? His honor comes to us too,” he began, chatting, leaning his elbows on the railing of the steps. In the middle of the old man’s account of his acquaintance with Sviazhsky, the gates creaked again, and laborers came into the yard from the fields, with wooden ploughs and harrows. The horses harnessed to the ploughs and harrows were sleek and fat. The laborers were obviously of the household: two were young men in cotton shirts and caps, the two others were hired laborers in homespun shirts, one an old man, the other a young fellow. Moving off from the steps, the old man went up to the horses and began unharnessing them.

> Russian: — Живо у меня! — весело крикнул на нее старик и подошел к Левину. — Что, сударь, к Николаю Ивановичу Свияжскому едете? Тоже к нам заезжают, — словоохотно начал он, облокачиваясь на перила крыльца. В середине рассказа старика об его знакомстве с Свияжским ворота опять заскрипели, и на двор въехали работники с поля с сохами и боронами. Запряженные в сохи и бороны лошади были сытые и крупные. Работники, очевидно, были семейные: двое были молодые, в ситцевых рубахах и картузах; другие двое были наемные, в посконных рубахах, — один старик, другой молодой малый. Отойдя от крыльца, старик подошел к лошадям и принялся распрягать.

[¶6] “What have they been ploughing?” asked Levin.

> Russian: — Что это пахали? — спросил Левин.

[¶7] “Ploughing up the potatoes. We rent a bit of land too. Fedot, don’t let out the gelding, but take it to the trough, and we’ll put the other in harness.”

> Russian: — Картошки пропахивали. Тоже землицу держим. Ты, Федот, мерина-то не пускай, а к колоде поставь, иную запряжем.

[¶8] “Oh, father, the ploughshares I ordered, has he brought them along?” asked the big, healthy-looking fellow, obviously the old man’s son.

> Russian: — Что, батюшка, сошники-то я приказывал взять, принес, что ли? — спросил большой ростом, здоровенный малый, очевидно сын старика.

[¶9] “There ... in the outer room,” answered the old man, bundling together the harness he had taken off, and flinging it on the ground. “You can put them on, while they have dinner.”

> Russian: — Во... в санях, — отвечал старик, сматывая кругом снятые вожжи и бросая их на земь. — Наладь, поколе пообедают.

[¶10] The good-looking young woman came into the outer room with the full pails dragging at her shoulders. More women came on the scene from somewhere, young and handsome, middle-aged, old and ugly, with children and without children.

> Russian: Благовидная молодайка с полными, оттягивавшими ей плечи ведрами прошла в сени. Появились откуда-то еще бабы молодые, красивые, средние и старые некрасивые, с детьми и без детей.

[¶11] The samovar was beginning to sing; the laborers and the family, having disposed of the horses, came in to dinner. Levin, getting his provisions out of his carriage, invited the old man to take tea with him.

> Russian: Самовар загудел в трубе; рабочие и семейные, убравшись с лошадьми, пошли обедать. Левин, достав из коляски свою провизию, пригласил с собою старика напиться чаю.

[¶12] “Well, I have had some today already,” said the old man, obviously accepting the invitation with pleasure. “But just a glass for company.”

> Russian: — Да что, уже пили нынче, — сказал старик, очевидно с удовольствием принимая это предложение. — Нешто для компании.

[¶13] Over their tea Levin heard all about the old man’s farming. Ten years before, the old man had rented three hundred acres from the lady who owned them, and a year ago he had bought them and rented another three hundred from a neighboring landowner. A small part of the land—the worst part—he let out for rent, while a hundred acres of arable land he cultivated himself with his family and two hired laborers. The old man complained that things were doing badly. But Levin saw that he simply did so from a feeling of propriety, and that his farm was in a flourishing condition. If it had been unsuccessful he would not have bought land at thirty-five roubles the acre, he would not have married his three sons and a nephew, he would not have rebuilt twice after fires, and each time on a larger scale. In spite of the old man’s complaints, it was evident that he was proud, and justly proud, of his prosperity, proud of his sons, his nephew, his sons’ wives, his horses and his cows, and especially of the fact that he was keeping all this farming going. From his conversation with the old man, Levin thought he was not averse to new methods either. He had planted a great many potatoes, and his potatoes, as Levin had seen driving past, were already past flowering and beginning to die down, while Levin’s were only just coming into flower. He earthed up his potatoes with a modern plough borrowed from a neighboring landowner. He sowed wheat. The trifling fact that, thinning out his rye, the old man used the rye he thinned out for his horses, specially struck Levin. How many times had Levin seen this splendid fodder wasted, and tried to get it saved; but always it had turned out to be impossible. The peasant got this done, and he could not say enough in praise of it as food for the beasts.

> Russian: За чаем Левин узнал всю историю старикова хозяйства. Старик снял десять лет тому назад у помещицы сто двадцать десятин, а в прошлом году купил их и снимал еще триста у соседнего помещика. Малую часть земли, самую плохую, он раздавал внаймы, а десятин сорок в поле пахал сам своею семьей и двумя наемными рабочими. Старик жаловался, что дело шло плохо. Но Левин понимал, что он жаловался только из приличия, а что хозяйство его процветало. Если бы было плохо, он не купил бы по ста пяти рублей землю, не женил бы трех сыновей и племянника, не построился бы два раза после пожаров, и всё лучше и лучше. Несмотря на жалобы старика, видно было, что он справедливо горд своим благосостоянием, горд своими сыновьями, племянником, невестками, лошадьми, коровами и в особенности тем, что держится всё это хозяйство. Из разговора со стариком Левин узнал, что он был и не прочь от нововведений. Он сеял много картофелю, и картофель его, который Левин видел подъезжая, уже отцветал и завязывался, тогда как у Левина только зацветал. Он пахал под картофель плугою, как он называл плуг, взятый у помещика. Он сеял пшеницу. Маленькая подробность о том, что, пропалывая рожь, старик прополонною рожью кормил лошадей, особенно поразила Левина. Сколько раз Левин, видя этот пропадающий прекрасный корм, хотел собирать его; но всегда это оказывалось невозможным. У мужика же это делалось, и он не мог нахвалиться этим кормом.

[¶14] “What have the wenches to do? They carry it out in bundles to the roadside, and the cart brings it away.”

> Russian: — Чего же бабенкам делать? Вынесут кучки на дорогу, а телега подъедет.

[¶15] “Well, we landowners can’t manage well with our laborers,” said Levin, handing him a glass of tea.

> Russian: — А вот у нас, помещиков, всё плохо идет с работниками, — сказал Левин, подавая ему стакан с чаем.

[¶16] “Thank you,” said the old man, and he took the glass, but refused sugar, pointing to a lump he had left. “They’re simple destruction,” said he. “Look at Sviazhsky’s, for instance. We know what the land’s like—first-rate, yet there’s not much of a crop to boast of. It’s not looked after enough—that’s all it is!”

> Russian: — Благодарим, — отвечал старик, взял стакан, но отказался от сахара, указав на оставшийся обгрызенный им комок. — Где же с работниками вести дело? — сказал он. — Раззор один. Вот хоть бы Свияжсков. Мы знаем, какая земля — мак, а тоже не больно хвалятся урожаем. Всё недосмотр!

[¶17] “But you work your land with hired laborers?”

> Russian: — Да вот ты же хозяйничаешь с работниками?

[¶18] “We’re all peasants together. We go into everything ourselves. If a man’s no use, he can go, and we can manage by ourselves.”

> Russian: — Наше дело мужицкое. Мы до всего сами. Плох — и вон; и своими управимся.

[¶19] “Father, Finogen wants some tar,” said the young woman in the clogs, coming in.

> Russian: — Батюшка, Финоген велел дегтю достать, — сказала вошедшая баба в калошках.

[¶20] “Yes, yes, that’s how it is, sir!” said the old man, getting up, and crossing himself deliberately, he thanked Levin and went out.

> Russian: — Так-то, сударь! — сказал старик вставая, перекрестился продолжительно, поблагодарил Левина и вышел.

[¶21] When Levin went into the kitchen to call his coachman he saw the whole family at dinner. The women were standing up waiting on them. The young, sturdy-looking son was telling something funny with his mouth full of pudding, and they were all laughing, the woman in the clogs, who was pouring cabbage soup into a bowl, laughing most merrily of all.

> Russian: Когда Левин вошел в черную избу, чтобы вызвать своего кучера, он увидал всю семью мужчин за столом. Бабы прислуживали стоя. Молодой здоровенный сын, с полным ртом каши, что-то рассказывал смешное, и все хохотали, и в особенности весело баба в калошках, подливавшая щи в чашку.

[¶22] Very probably the good-looking face of the young woman in the clogs had a good deal to do with the impression of well-being this peasant household made upon Levin, but the impression was so strong that Levin could never get rid of it. And all the way from the old peasant’s to Sviazhsky’s he kept recalling this peasant farm as though there were something in this impression that demanded his special attention.

> Russian: Очень может быть, что благовидное лицо бабы в калошках много содействовало тому впечатлению благоустройства, которое произвел на Левина этот крестьянский дом, но впечатление это было так сильно, что Левин никак не мог отделаться от него. И всю дорогу от старика до Свияжского нет-нет и опять вспоминал об этом хозяйстве, как будто что-то в этом впечатлении требовало его особенного внимания.