---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 95 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/95/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 95. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/95/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 95. Part Three · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/95/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/95/#p-N

[¶0] Sviazhsky was the marshal of his district. He was five years older than Levin, and had long been married. His sister-in-law, a young girl Levin liked very much, lived in his house; and Levin knew that Sviazhsky and his wife would have greatly liked to marry the girl to him. He knew this with certainty, as so-called eligible young men always know it, though he could never have brought himself to speak of it to anyone; and he knew too that, although he wanted to get married, and although by every token this very attractive girl would make an excellent wife, he could no more have married her, even if he had not been in love with Kitty Shtcherbatskaya, than he could have flown up to the sky. And this knowledge poisoned the pleasure he had hoped to find in the visit to Sviazhsky.

> Russian: Свияжский был предводителем в своем уезде. Он был пятью годами старше Левина и давно женат. В доме его жила молодая его свояченица, очень симпатичная Левину девушка. И Левин знал, что Свияжский и его жена очень желали выдать за него эту девушку. Он знал это несомненно, как знают это всегда молодые люди, так называемые женихи, хотя никогда никому не решился бы сказать этого, и знал тоже и то, что, несмотря на то, что он хотел жениться, несмотря на то, что по всем данным эта весьма привлекательная девушка должна была быть прекрасною женой, он так же мало мог жениться на ней, даже еслиб он и не был влюблен в Кити Щербацкую, как улететь на небо. И это знание отравляло ему то удовольствие, которое он надеялся иметь от поездки к Свияжскому.

[¶1] On getting Sviazhsky’s letter with the invitation for shooting, Levin had immediately thought of this; but in spite of it he had made up his mind that Sviazhsky’s having such views for him was simply his own groundless supposition, and so he would go, all the same. Besides, at the bottom of his heart he had a desire to try himself, put himself to the test in regard to this girl. The Sviazhskys’ home-life was exceedingly pleasant, and Sviazhsky himself, the best type of man taking part in local affairs that Levin knew, was very interesting to him.

> Russian: Получив письмо Свияжского с приглашением на охоту, Левин тотчас же подумал об этом, но, несмотря на это, решил, что такие виды на него Свияжского есть только его ни на чем не основанное предположение, и потому он всё-таки поедет. Кроме того, в глубине души ему хотелось испытать себя, примериться опять к этой девушке. Домашняя же жизнь Свияжских была в высшей степени приятна, и сам Свияжский, самый лучший тип земского деятеля, какой только знал Левин, был для Левина всегда чрезвычайно интересен.

[¶2] Sviazhsky was one of those people, always a source of wonder to Levin, whose convictions, very logical though never original, go one way by themselves, while their life, exceedingly definite and firm in its direction, goes its way quite apart and almost always in direct contradiction to their convictions. Sviazhsky was an extremely advanced man. He despised the nobility, and believed the mass of the nobility to be secretly in favor of serfdom, and only concealing their views from cowardice. He regarded Russia as a ruined country, rather after the style of Turkey, and the government of Russia as so bad that he never permitted himself to criticize its doings seriously, and yet he was a functionary of that government and a model marshal of nobility, and when he drove about he always wore the cockade of office and the cap with the red band. He considered human life only tolerable abroad, and went abroad to stay at every opportunity, and at the same time he carried on a complex and improved system of agriculture in Russia, and with extreme interest followed everything and knew everything that was being done in Russia. He considered the Russian peasant as occupying a stage of development intermediate between the ape and the man, and at the same time in the local assemblies no one was readier to shake hands with the peasants and listen to their opinion. He believed neither in God nor the devil, but was much concerned about the question of the improvement of the clergy and the maintenance of their revenues, and took special trouble to keep up the church in his village.

> Russian: Свияжский был один из тех, всегда удивительных для Левина людей, рассуждение которых, очень последовательное, хотя и никогда не самостоятельное, идет само по себе, а жизнь, чрезвычайно определенная и твердая в своем направлении, идет сама по себе, совершенно независимо и почти всегда в разрез с рассуждением. Свияжский был человек чрезвычайно либеральный. Он презирал дворянство и считал большинство дворян тайными, от робости только не выражавшимися крепостниками. Он считал Россию погибшею страной, в роде Турции, и правительство России столь дурным, что никогда не позволял себе даже серьезно критиковать действия правительства, и вместе с тем служил и был образцовым дворянским предводителем и в дорогу всегда надевал с кокардой и с красным околышем фуражку. Он полагал, что жизнь человеческая возможна только за границей, куда он и уезжал жить при первой возможности, а вместе с тем вел в России очень сложное и усовершенствованное хозяйство и с чрезвычайным интересом следил за всем и знал всё, что делалось в России. Он считал русского мужика стоящим по развитию на переходной ступени от обезьяны к человеку, а вместе с тем на земских выборах охотнее всех пожимал руку мужикам и выслушивал их мнения. Он не верил ни в чох, ни в смерть, но был очень озабочен вопросом улучшения быта духовенства и сокращения приходов, причем особенно хлопотал, чтобы церковь осталась в его селе.

[¶3] On the woman question he was on the side of the extreme advocates of complete liberty for women, and especially their right to labor. But he lived with his wife on such terms that their affectionate childless home life was the admiration of everyone, and arranged his wife’s life so that she did nothing and could do nothing but share her husband’s efforts that her time should pass as happily and as agreeably as possible.

> Russian: В женском вопросе он был на стороне крайних сторонников полной свободы женщин и в особенности их права на труд, но жил с женою так, что все любовались их дружною бездетною семейною жизнью, и устроил жизнь своей жены так, что она ничего не делала и не могла делать, кроме общей с мужем заботы, как получше и повеселее провести время.

[¶4] If it had not been a characteristic of Levin’s to put the most favorable interpretation on people, Sviazhsky’s character would have presented no doubt or difficulty to him: he would have said to himself, “a fool or a knave,” and everything would have seemed clear. But he could not say “a fool,” because Sviazhsky was unmistakably clever, and moreover, a highly cultivated man, who was exceptionally modest over his culture. There was not a subject he knew nothing of. But he did not display his knowledge except when he was compelled to do so. Still less could Levin say that he was a knave, as Sviazhsky was unmistakably an honest, good-hearted, sensible man, who worked good-humoredly, keenly, and perseveringly at his work; he was held in high honor by everyone about him, and certainly he had never consciously done, and was indeed incapable of doing, anything base.

> Russian: Если бы Левин не имел свойства объяснять себе людей с самой хорошей стороны, характер Свияжского не представлял бы для него никакого затруднения и вопроса; он бы сказал себе: дурак или дрянь, и всё бы было ясно. Но он не мог сказать дурак, потому что Свияжский был несомненно не только очень умный, но очень образованный и необыкновенно просто носящий свое образование человек. Не было предмета, которого бы он не знал; но он показывал свое знание, только когда бывал вынуждаем к этому. Еще меньше мог Левин сказать, что он был дрянь, потому что Свияжский был несомненно честный, добрый, умный человек, который весело, оживленно, постоянно делал дело, высоко ценимое всеми его окружающими, и уже наверное никогда сознательно не делал и не мог сделать ничего дурного.

[¶5] Levin tried to understand him, and could not understand him, and looked at him and his life as at a living enigma.

> Russian: Левин старался понять и не понимал и всегда, как на живую загадку, смотрел на него и на его жизнь.

[¶6] Levin and he were very friendly, and so Levin used to venture to sound Sviazhsky, to try to get at the very foundation of his view of life; but it was always in vain. Every time Levin tried to penetrate beyond the outer chambers of Sviazhsky’s mind, which were hospitably open to all, he noticed that Sviazhsky was slightly disconcerted; faint signs of alarm were visible in his eyes, as though he were afraid Levin would understand him, and he would give him a kindly, good-humored repulse.

> Russian: Они были дружны с Левиным, и поэтому Левин позволял себе допытывать Свияжского, добираться до самой основы его взгляда на жизнь; но всегда это было тщетно. Каждый раз, как Левин пытался проникнуть дальше открытых для всех дверей приемных комнат ума Свияжского, он замечал, что Свияжский слегка смущался; чуть-заметный испуг выражался в его взгляде, как будто он боялся, что Левин поймет его, и он давал добродушный и веселый отпор.

[¶7] Just now, since his disenchantment with farming, Levin was particularly glad to stay with Sviazhsky. Apart from the fact that the sight of this happy and affectionate couple, so pleased with themselves and everyone else, and their well-ordered home had always a cheering effect on Levin, he felt a longing, now that he was so dissatisfied with his own life, to get at that secret in Sviazhsky that gave him such clearness, definiteness, and good courage in life. Moreover, Levin knew that at Sviazhsky’s he should meet the landowners of the neighborhood, and it was particularly interesting for him just now to hear and take part in those rural conversations concerning crops, laborers’ wages, and so on, which, he was aware, are conventionally regarded as something very low, but which seemed to him just now to constitute the one subject of importance. “It was not, perhaps, of importance in the days of serfdom, and it may not be of importance in England. In both cases the conditions of agriculture are firmly established; but among us now, when everything has been turned upside down and is only just taking shape, the question what form these conditions will take is the one question of importance in Russia,” thought Levin.

> Russian: Теперь, после своего разочарования в хозяйстве, Левину особенно приятно было побывать у Свияжского. Не говоря о том, что на него весело действовал вид этих счастливых, довольных собою и всеми голубков, их благоустроенного гнезда, ему хотелось теперь, чувствуя себя столь недовольным своею жизнью, добраться в Свияжском до того секрета, который давал ему такую ясность, определенность и веселость в жизни. Кроме того, Левин знал, что он увидит у Свияжского помещиков соседей, и ему теперь особенно интересно было поговорить, послушать о хозяйстве те самые разговоры об урожае, найме рабочих и т. п., которые, Левин знал, принято считать чем-то очень низким, но которые теперь для Левина казались одними важными. «Это, может быть, неважно было при крепостном праве или не важно в Англии. В обоих случаях самые условия определены; но у нас теперь, когда всё это переворотилось и только укладывается, вопрос о том, как уложатся эти условия, есть только один важный вопрос в России», думал Левин.

[¶8] The shooting turned out to be worse than Levin had expected. The marsh was dry and there were no grouse at all. He walked about the whole day and only brought back three birds, but to make up for that—he brought back, as he always did from shooting, an excellent appetite, excellent spirits, and that keen, intellectual mood which with him always accompanied violent physical exertion. And while out shooting, when he seemed to be thinking of nothing at all, suddenly the old man and his family kept coming back to his mind, and the impression of them seemed to claim not merely his attention, but the solution of some question connected with them.

> Russian: Охота оказалась хуже, чем ожидал Левин. Болото высохло, и дупелей совсем не было. Он проходил целый день и принес только три штуки, но зато принес, как и всегда с охоты, отличный аппетит, отличное расположение духа и то возбужденное умственное состояние, которым всегда сопровождалось у него сильное физическое движение. И на охоте, в то время когда он, казалось, ни о чем не думал, нет-нет, и опять ему вспоминался старик со своею семьей, и впечатление это как будто требовало к себе не только внимания, но и разрешения чего-то с ним связанного.

[¶9] In the evening at tea, two landowners who had come about some business connected with a wardship were of the party, and the interesting conversation Levin had been looking forward to sprang up.

> Russian: Вечером, за чаем, в присутствии двух помещиков, приехавших по каким-то делам опеки, завязался тот самый интересный разговор, какого и ожидал Левин.

[¶10] Levin was sitting beside his hostess at the tea table, and was obliged to keep up a conversation with her and her sister, who was sitting opposite him. Madame Sviazhskaya was a round-faced, fair-haired, rather short woman, all smiles and dimples. Levin tried through her to get a solution of the weighty enigma her husband presented to his mind; but he had not complete freedom of ideas, because he was in an agony of embarrassment. This agony of embarrassment was due to the fact that the sister-in-law was sitting opposite to him, in a dress, specially put on, as he fancied, for his benefit, cut particularly open, in the shape of a trapeze, on her white bosom. This quadrangular opening, in spite of the bosom’s being very white, or just because it was very white, deprived Levin of the full use of his faculties. He imagined, probably mistakenly, that this low-necked bodice had been made on his account, and felt that he had no right to look at it, and tried not to look at it; but he felt that he was to blame for the very fact of the low-necked bodice having been made. It seemed to Levin that he had deceived someone, that he ought to explain something, but that to explain it was impossible, and for that reason he was continually blushing, was ill at ease and awkward. His awkwardness infected the pretty sister-in-law too. But their hostess appeared not to observe this, and kept purposely drawing her into the conversation.

> Russian: Левин сидел подле хозяйки у чайного стола и должен был вести разговор с нею и свояченицей, сидевшею против него. Хозяйка была круглолицая, белокурая и невысокая женщина, вся сияющая ямочками и улыбками. Левин старался чрез нее выпытать решение той для него важной загадки, которую представлял ее муж; но он не имел полной свободы мыслей, потому что ему было мучительно неловко. Мучительно неловко ему было оттого, что против него сидела свояченица в особенном, для него, как ему казалось, надетом платье, с особенным в виде трапеции вырезом на белой груди; этот четвероугольный вырез, несмотря на то, что грудь была очень белая, или особенно потому, что она была очень белая, лишал Левина свободы мысли. Он воображал себе, вероятно ошибочно, что вырез этот сделан на его счет, и считал себя не в праве смотреть на него и старался не смотреть на него; но чувствовал, что он виноват уж за одно то, что вырез сделан. Левину казалось, что он кого-то обманывает, что ему следует объяснить что-то, но что объяснить этого никак нельзя, и потому он беспрестанно краснел, был беспокоен и неловок. Неловкость его сообщалась и хорошенькой свояченице. Но хозяйка, казалось, не замечала этого и нарочно втягивала ее в разговор.

[¶11] “You say,” she said, pursuing the subject that had been started, “that my husband cannot be interested in what’s Russian. It’s quite the contrary; he is always in cheerful spirits abroad, but not as he is here. Here, he feels in his proper place. He has so much to do, and he has the faculty of interesting himself in everything. Oh, you’ve not been to see our school, have you?”

> Russian: — Вы говорите, — продолжала хозяйка начатый разговор, — что мужа не может интересовать всё русское. Напротив, он весел бывает за границей, но никогда так, как здесь. Здесь он чувствует себя в своей сфере. Ему столько дела, и он имеет дар всем интересоваться. Ах, вы не были в нашей школе?

[¶12] “I’ve seen it.... The little house covered with ivy, isn’t it?”

> Russian: — Я видел.... Это плющом обвитый домик?

[¶13] “Yes; that’s Nastia’s work,” she said, indicating her sister.

> Russian: — Да, это Настино дело, — сказала она, указывая на сестру.

[¶14] “You teach in it yourself?” asked Levin, trying to look above the open neck, but feeling that wherever he looked in that direction he should see it.

> Russian: — Вы сами учите? — спросил Левин, стараясь смотреть мимо выреза, но чувствуя, что, куда бы он ни смотрел в ту сторону, он будет видеть вырез.

[¶15] “Yes; I used to teach in it myself, and do teach still, but we have a first-rate schoolmistress now. And we’ve started gymnastic exercises.”

> Russian: — Да, я сама учила и учу, но у нас прекрасная учительница. И гимнастику мы ввели.

[¶16] “No, thank you, I won’t have any more tea,” said Levin, and conscious of doing a rude thing, but incapable of continuing the conversation, he got up, blushing. “I hear a very interesting conversation,” he added, and walked to the other end of the table, where Sviazhsky was sitting with the two gentlemen of the neighborhood. Sviazhsky was sitting sideways, with one elbow on the table, and a cup in one hand, while with the other hand he gathered up his beard, held it to his nose and let it drop again, as though he were smelling it. His brilliant black eyes were looking straight at the excited country gentleman with gray whiskers, and apparently he derived amusement from his remarks. The gentleman was complaining of the peasants. It was evident to Levin that Sviazhsky knew an answer to this gentleman’s complaints, which would at once demolish his whole contention, but that in his position he could not give utterance to this answer, and listened, not without pleasure, to the landowner’s comic speeches.

> Russian: — Нет, я благодарю, я не хочу больше чаю, — сказал Левин и, чувствуя, что он делает неучтивость, но не в силах более продолжать этот разговор, краснея встал. — Я слышу очень интересный разговор, — прибавил он и подошел к другому концу стола, у которого сидел хозяин с двумя помещиками. Свияжский сидел боком к столу, облокоченною рукой поворачивая чашку, другою собирая в кулак свою бороду и поднося ее к носу и опять выпуская, как бы нюхая. Он блестящими черными глазами смотрел прямо на горячившегося помещика с седыми усами и, видимо, находил забаву в его речах. Помещик жаловался на народ. Левину ясно было, что Свияжский знает такой ответ на жалобы помещика, который сразу уничтожит весь смысл его речи, но что по своему положению он не может сказать этого ответа и слушает не без удовольствия комическую речь помещика.

[¶17] The gentleman with the gray whiskers was obviously an inveterate adherent of serfdom and a devoted agriculturist, who had lived all his life in the country. Levin saw proofs of this in his dress, in the old-fashioned threadbare coat, obviously not his everyday attire, in his shrewd, deep-set eyes, in his idiomatic, fluent Russian, in the imperious tone that had become habitual from long use, and in the resolute gestures of his large, red, sunburnt hands, with an old betrothal ring on the little finger.

> Russian: Помещик с седыми усами был, очевидно, закоренелый крепостник и деревенский старожил, страстный сельский хозяин. Признаки эти Левин видел и в одежде — старомодном, потертом сюртуке, видимо непривычном помещику, и в его умных, нахмуренных глазах, и в складной русской речи, и в усвоенном, очевидно, долгим опытом повелительном тоне, и в решительных движениях больших, красивых, загорелых рук с одним старым обручальным кольцом на безыменке.