---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 96 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/96/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 96. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/96/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 96. Part Three · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/96/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/96/#p-N

[¶0] “If I’d only the heart to throw up what’s been set going ... such a lot of trouble wasted ... I’d turn my back on the whole business, sell up, go off like Nikolay Ivanovitch ... to hear _La Belle Hélène_,” said the landowner, a pleasant smile lighting up his shrewd old face.

> Russian: — Только если бы не жалко бросить, что заведено... трудов положено много... махнул бы на всё рукой, продал бы, поехал бы, как Николай Иваныч... Елену слушать, — сказал помещик с осветившею его умное старое лицо приятною улыбкой.

[¶1] “But you see you don’t throw it up,” said Nikolay Ivanovitch Sviazhsky; “so there must be something gained.”

> Russian: — Да вот не бросаете же, — сказал Николай Иванович Свияжский, — стало-быть, расчеты есть.

[¶2] “The only gain is that I live in my own house, neither bought nor hired. Besides, one keeps hoping the people will learn sense. Though, instead of that, you’d never believe it—the drunkenness, the immorality! They keep chopping and changing their bits of land. Not a sight of a horse or a cow. The peasant’s dying of hunger, but just go and take him on as a laborer, he’ll do his best to do you a mischief, and then bring you up before the justice of the peace.”

> Russian: — Расчет один, что дома живу, не покупное, не нанятое. Да еще всё надеешься, что образумится народ. А то, верите ли, — это пьянство, распутство! Все переделились, ни лошаденки, ни коровенки. С голоду дохнет, а возьмите его в работники наймите, — он вам норовит напортить, да еще к мировому судье.

[¶3] “But then you make complaints to the justice too,” said Sviazhsky.

> Russian: — Зато и вы пожалуетесь мировому судье, — сказал Свияжский.

[¶4] “I lodge complaints? Not for anything in the world! Such a talking, and such a to-do, that one would have cause to regret it. At the works, for instance, they pocketed the advance-money and made off. What did the justice do? Why, acquitted them. Nothing keeps them in order but their own communal court and their village elder. He’ll flog them in the good old style! But for that there’d be nothing for it but to give it all up and run away.”

> Russian: — Я пожалуюсь? Да ни за что в свете! Разговоры такие пойдут, что и не рад жалобе! Вот на заводе — взяли задатки, ушли. Что ж мировой судья? Оправдал. Только и держится всё волостным судом да старшиной. Этот отпорет его по старинному. А не будь этого — бросай всё! Беги на край света!

[¶5] Obviously the landowner was chaffing Sviazhsky, who, far from resenting it, was apparently amused by it.

> Russian: Очевидно, помещик дразнил Свияжского, но Свияжский не только не сердился, но, видимо, забавлялся этим.

[¶6] “But you see we manage our land without such extreme measures,” said he, smiling: “Levin and I and this gentleman.”

> Russian: — Да вот ведем же мы свое хозяйство без этих мер, — сказал он улыбаясь, — я, Левин, они.

[¶7] He indicated the other landowner.

> Russian: Он указал на другого помещика.

[¶8] “Yes, the thing’s done at Mihail Petrovitch’s, but ask him how it’s done. Do you call that a rational system?” said the landowner, obviously rather proud of the word “rational.”

> Russian: — Да, у Михаила Петровича идет, а спросите-ка как? Это разве рациональное хозяйство? — сказал помещик, очевидно щеголяя словом «рациональное».

[¶9] “My system’s very simple,” said Mihail Petrovitch, “thank God. All my management rests on getting the money ready for the autumn taxes, and the peasants come to me, ‘Father, master, help us!’ Well, the peasants are all one’s neighbors; one feels for them. So one advances them a third, but one says: ‘Remember, lads, I have helped you, and you must help me when I need it—whether it’s the sowing of the oats, or the haycutting, or the harvest’; and well, one agrees, so much for each taxpayer—though there are dishonest ones among them too, it’s true.”

> Russian: — У меня хозяйство простое, — сказал Михаил Петрович. — Благодарю Бога. Мое хозяйство всё, чтобы денежки к осенним податям были готовы. Приходят мужички: батюшка, отец, вызволь! Ну, свои всё соседи мужики, жалко. Ну, дашь на первую треть, только скажешь: помнить, ребята, я вам помог, и вы помогите, когда нужда — посев ли овсяный, уборка сена, жнитво, ну и выговоришь, по скольку с тягла. Тоже есть бессовестные и из них, это правда.

[¶10] Levin, who had long been familiar with these patriarchal methods, exchanged glances with Sviazhsky and interrupted Mihail Petrovitch, turning again to the gentleman with the gray whiskers.

> Russian: Левин, зная давно эти патриархальные приемы, переглянулся с Свияжским и перебил Михаила Петровича, обращаясь опять к помещику с седыми усами.

[¶11] “Then what do you think?” he asked; “what system is one to adopt nowadays?”

> Russian: — Так вы как же полагаете? — спросил он, — как же теперь надо вести хозяйство?

[¶12] “Why, manage like Mihail Petrovitch, or let the land for half the crop or for rent to the peasants; that one can do—only that’s just how the general prosperity of the country is being ruined. Where the land with serf-labor and good management gave a yield of nine to one, on the half-crop system it yields three to one. Russia has been ruined by the emancipation!”

> Russian: — Да так же и вести, как Михаил Петрович: или отдать исполу, или внаймы мужикам; это можно, но только этим самым уничтожается общее богатство государства. Где земля у меня при крепостном труде и хорошем хозяйстве приносила сам-девять, она исполу принесет сам-третей. Погубила Россию эмансипация!

[¶13] Sviazhsky looked with smiling eyes at Levin, and even made a faint gesture of irony to him; but Levin did not think the landowner’s words absurd, he understood them better than he did Sviazhsky. A great deal more of what the gentleman with the gray whiskers said to show in what way Russia was ruined by the emancipation struck him indeed as very true, new to him, and quite incontestable. The landowner unmistakably spoke his own individual thought—a thing that very rarely happens—and a thought to which he had been brought not by a desire of finding some exercise for an idle brain, but a thought which had grown up out of the conditions of his life, which he had brooded over in the solitude of his village, and had considered in every aspect.

> Russian: Свияжский поглядел улыбающимися глазами на Левина и даже сделал ему чуть заметный насмешливый знак; но Левин не находил слов помещика смешными, — он понимал их больше, чем он понимал Свияжского. Многое же из того, что дальше говорил помещик, доказывая, почему Россия погублена эмансипацией, показалось ему даже очень верным, для него новым и неопровержимым. Помещик, очевидно, говорил свою собственную мысль, что так редко бывает, и мысль, к которой он приведен был не желанием занять чем-нибудь праздный ум, а мысль, которая выросла из условий его жизни, которую он высидел в своем деревенском уединении и со всех сторон обдумал.

[¶14] “The point is, don’t you see, that progress of every sort is only made by the use of authority,” he said, evidently wishing to show he was not without culture. “Take the reforms of Peter, of Catherine, of Alexander. Take European history. And progress in agriculture more than anything else—the potato, for instance, that was introduced among us by force. The wooden plough too wasn’t always used. It was introduced maybe in the days before the Empire, but it was probably brought in by force. Now, in our own day, we landowners in the serf times used various improvements in our husbandry: drying machines and thrashing machines, and carting manure and all the modern implements—all that we brought into use by our authority, and the peasants opposed it at first, and ended by imitating us. Now, by the abolition of serfdom we have been deprived of our authority; and so our husbandry, where it had been raised to a high level, is bound to sink to the most savage primitive condition. That’s how I see it.”

> Russian: — Дело, изволите видеть, в том, что всякий прогресс совершается только властью, — говорил он, очевидно желая показать, что он не чужд образованию. — Возьмите реформы Петра, Екатерины, Александра. Возьмите европейскую историю. Тем более прогресс в земледельческом быту. Хоть картофель — и тот вводился у нас силой. Ведь сохой тоже не всегда пахали. Тоже ввели ее, может быть, при уделах, но, наверно, ввели силою. Теперь, в наше время, мы, помещики, при крепостном праве вели свое хозяйство с усовершенствованиями; и сушилки, и веялки, и возка навоза, и все орудия — всё мы вводили своею властью, и мужики сначала противились, а потом подражали нам. Теперь-с, при уничтожении крепостного права, у нас отняли власть, и хозяйство наше, то, где оно поднято на высокий уровень, должно опуститься к самому дикому, первобытному состоянию. Так я понимаю.

[¶15] “But why so? If it’s rational, you’ll be able to keep up the same system with hired labor,” said Sviazhsky.

> Russian: — Да почему же? Если оно рационально, то вы можете наймом вести его, — сказал Свияжский.

[¶16] “We’ve no power over them. With whom am I going to work the system, allow me to ask?”

> Russian: — Власти нет-с. Кем я его буду вести? позвольте спросить.

[¶17] “There it is—the labor force—the chief element in agriculture,” thought Levin.

> Russian: «Вот она — рабочая сила, главный элемент хозяйства», подумал Левин.

[¶18] “With laborers.”

> Russian: — Рабочими.

[¶19] “The laborers won’t work well, and won’t work with good implements. Our laborer can do nothing but get drunk like a pig, and when he’s drunk he ruins everything you give him. He makes the horses ill with too much water, cuts good harness, barters the tires of the wheels for drink, drops bits of iron into the thrashing machine, so as to break it. He loathes the sight of anything that’s not after his fashion. And that’s how it is the whole level of husbandry has fallen. Lands gone out of cultivation, overgrown with weeds, or divided among the peasants, and where millions of bushels were raised you get a hundred thousand; the wealth of the country has decreased. If the same thing had been done, but with care that....”

> Russian: — Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями. Рабочий наш только одно знает — напиться, как свинья, пьяный и испортит всё, что вы ему дадите. Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать. Ему тошно видеть всё, что не по его. От этого и спустился весь уровень хозяйства. Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось. Если бы сделали то же, да с расчетом...

[¶20] And he proceeded to unfold his own scheme of emancipation by means of which these drawbacks might have been avoided.

> Russian: И он начал развивать свой план освобождения, при котором были бы устранены эти неудобства.

[¶21] This did not interest Levin, but when he had finished, Levin went back to his first position, and, addressing Sviazhsky, and trying to draw him into expressing his serious opinion:—

> Russian: Левина не интересовало это, но, когда он кончил, Левин вернулся к первому его положению и сказал, обращаясь к Свияжскому и стараясь вызвать его на высказывание своего серьезного мнения:

[¶22] “That the standard of culture is falling, and that with our present relations to the peasants there is no possibility of farming on a rational system to yield a profit—that’s perfectly true,” said he.

> Russian: — То, что уровень хозяйства спускается и что при наших отношениях к рабочим нет возможности вести выгодно рациональное хозяйство, это совершенно справедливо, — сказал он.

[¶23] “I don’t believe it,” Sviazhsky replied quite seriously; “all I see is that we don’t know how to cultivate the land, and that our system of agriculture in the serf days was by no means too high, but too low. We have no machines, no good stock, no efficient supervision; we don’t even know how to keep accounts. Ask any landowner; he won’t be able to tell you what crop’s profitable, and what’s not.”

> Russian: — Я не нахожу, — уже серьезно возразил Свияжский, — я только вижу то, что мы не умеем вести хозяйство и что, напротив, то хозяйство, которое мы вели при крепостном праве, не то что слишком высоко, а слишком низко. У нас нет ни машин, ни рабочего скота хорошего, ни управления настоящего, ни считать мы не умеем. Спросите у хозяина, — он не знает, что ему выгодно, что невыгодно.

[¶24] “Italian bookkeeping,” said the gentleman of the gray whiskers ironically. “You may keep your books as you like, but if they spoil everything for you, there won’t be any profit.”

> Russian: — Итальянская бухгалтерия, — сказал иронически помещик. — Там как ни считай, как вам всё перепортят, барыша не будет.

[¶25] “Why do they spoil things? A poor thrashing machine, or your Russian presser, they will break, but my steam press they don’t break. A wretched Russian nag they’ll ruin, but keep good dray-horses—they won’t ruin them. And so it is all round. We must raise our farming to a higher level.”

> Russian: — Зачем же перепортят? Дрянную молотилку, российский топчачек ваш, сломают, а мою паровую не сломают. Лошаденку рассейскую, как это? тасканской породы, что за хвост таскать, вам испортят, а заведите першеронов или хоть битюков, их не испортят. И так всё. Нам выше надо поднимать хозяйство.

[¶26] “Oh, if one only had the means to do it, Nikolay Ivanovitch! It’s all very well for you; but for me, with a son to keep at the university, lads to be educated at the high school—how am I going to buy these dray-horses?”

> Russian: — Да было бы из чего, Николай Иваныч! Вам хорошо, а я сына в университете содержи, малых в гимназии воспитывай, — так мне першеронов не купить.

[¶27] “Well, that’s what the land banks are for.”

> Russian: — А на это банки.

[¶28] “To get what’s left me sold by auction? No, thank you.”

> Russian: — Чтобы последнее с молотка продали? Нет, благодарю!

[¶29] “I don’t agree that it’s necessary or possible to raise the level of agriculture still higher,” said Levin. “I devote myself to it, and I have means, but I can do nothing. As to the banks, I don’t know to whom they’re any good. For my part, anyway, whatever I’ve spent money on in the way of husbandry, it has been a loss: stock—a loss, machinery—a loss.”

> Russian: — Я несогласен, что нужно и можно поднять еще выше уровень хозяйства, — сказал Левин. — Я занимаюсь этим, и у меня есть средства, а я ничего не мог сделать. Банки не знаю кому полезны. Я, по крайней мере, на что ни затрачивал деньги в хозяйстве, всё с убытком: скотина — убыток, машина — убыток.

[¶30] “That’s true enough,” the gentleman with the gray whiskers chimed in, positively laughing with satisfaction.

> Russian: — Вот это верно, — засмеявшись даже от удовольствия, подтвердил помещик с седыми усами.

[¶31] “And I’m not the only one,” pursued Levin. “I mix with all the neighboring landowners, who are cultivating their land on a rational system; they all, with rare exceptions, are doing so at a loss. Come, tell us how does your land do—does it pay?” said Levin, and at once in Sviazhsky’s eyes he detected that fleeting expression of alarm which he had noticed whenever he had tried to penetrate beyond the outer chambers of Sviazhsky’s mind.

> Russian: — И я не один, — продолжал Левин, — я сошлюсь на всех хозяев, ведущих рационально дело; все, зa редкими исключениями, ведут дело в убыток. Ну, вы скажите, чтò ваше хозяйство — выгодно? — сказал Левин, и тотчас же во взгляде Свияжского Левин заметил то мимолетное выражение испуга, которое он замечал, когда хотел проникнуть далее приемных комнат ума Свияжского.

[¶32] Moreover, this question on Levin’s part was not quite in good faith. Madame Sviazhskaya had just told him at tea that they had that summer invited a German expert in bookkeeping from Moscow, who for a consideration of five hundred roubles had investigated the management of their property, and found that it was costing them a loss of three thousand odd roubles. She did not remember the precise sum, but it appeared that the German had worked it out to the fraction of a farthing.

> Russian: Кроме того, этот вопрос со стороны Левина был не совсем добросовестен. Хозяйка зa чаем только что говорила ему, что они нынче летом приглашали из Москвы Немца, знатока бухгалтерии, который за пятьсот рублей вознаграждения учел их хозяйство и нашел, что оно приносит убытка 3000 с чем-то рублей. Она не помнила именно сколько, но, кажется, Немец высчитал до четверти копейки.

[¶33] The gray-whiskered landowner smiled at the mention of the profits of Sviazhsky’s farming, obviously aware how much gain his neighbor and marshal was likely to be making.

> Russian: Помещик при упоминании о выгодах хозяйства Свияжского улыбнулся, очевидно зная, какой мог быть барыш у соседа и предводителя.

[¶34] “Possibly it does not pay,” answered Sviazhsky. “That merely proves either that I’m a bad manager, or that I’ve sunk my capital for the increase of my rents.”

> Russian: — Может быть, невыгодно, — отвечал Свияжский. — Это только доказывает, или что я плохой хозяин, или что я затрачиваю капитал на увеличение ренты.

[¶35] “Oh, rent!” Levin cried with horror. “Rent there may be in Europe, where land has been improved by the labor put into it, but with us all the land is deteriorating from the labor put into it—in other words they’re working it out; so there’s no question of rent.”

> Russian: — Ах, рента! — с ужасом воскликнул Левин. — Может быть, есть рента в Европе, где земля стала лучше от положенного на нее труда, но у нас вся земля становится хуже от положенного труда, т. е. что ее выпашут, — стало быть, нет ренты.

[¶36] “How no rent? It’s a law.”

> Russian: — Как нет ренты? Это закон.

[¶37] “Then we’re outside the law; rent explains nothing for us, but simply muddles us. No, tell me how there can be a theory of rent?...”

> Russian: — То мы вне закона: рента ничего для нас не объяснит, а, напротив, запутает. Нет, вы скажите, как учение о ренте может быть...

[¶38] “Will you have some junket? Masha, pass us some junket or raspberries.” He turned to his wife. “Extraordinarily late the raspberries are lasting this year.”

> Russian: — Хотите простокваши? Маша, пришли нам сюда простокваши или малины, — обратился он к жене. — Нынче замечательно поздно малина держится.

[¶39] And in the happiest frame of mind Sviazhsky got up and walked off, apparently supposing the conversation to have ended at the very point when to Levin it seemed that it was only just beginning.

> Russian: И в самом приятном расположении духа Свияжский встал и отошел, видимо, предполагая, что разговор окончен на том самом месте, где Левину казалось, что он только начинается.

[¶40] Having lost his antagonist, Levin continued the conversation with the gray-whiskered landowner, trying to prove to him that all the difficulty arises from the fact that we don’t find out the peculiarities and habits of our laborer; but the landowner, like all men who think independently and in isolation, was slow in taking in any other person’s idea, and particularly partial to his own. He stuck to it that the Russian peasant is a swine and likes swinishness, and that to get him out of his swinishness one must have authority, and there is none; one must have the stick, and we have become so liberal that we have all of a sudden replaced the stick that served us for a thousand years by lawyers and model prisons, where the worthless, stinking peasant is fed on good soup and has a fixed allowance of cubic feet of air.

> Russian: Лишившись собеседника, Левин продолжал разговор с помещиком, стараясь доказать ему, что всё затруднение происходит оттого, что мы не хотим знать свойств, привычек нашего рабочего; но помещик был, как и все люди, самобытно и уединенно думающие, туг к пониманию чужой мысли и особенно пристрастен к своей. Он настаивал на том, что русский мужик есть свинья и любит свинство, и, чтобы вывести его из свинства, нужна власть, а ее нет, нужна палка, а мы стали так либеральны, что заменили тысячелетнюю палку вдруг какими-то адвокатами и заключениями, при которых негодных вонючих мужиков кормят хорошим супом и высчитывают им кубические футы воздуха.

[¶41] “What makes you think,” said Levin, trying to get back to the question, “that it’s impossible to find some relation to the laborer in which the labor would become productive?”

> Russian: — Отчего вы думаете, — говорил Левин, стараясь вернуться к вопросу, что нельзя найти такого отношения к рабочей силе, при которой работа была бы производительна.

[¶42] “That never could be so with the Russian peasantry; we’ve no power over them,” answered the landowner.

> Russian: — Никогда этого с русским народом не будет! Власти нет, — отвечал помещик.

[¶43] “How can new conditions be found?” said Sviazhsky. Having eaten some junket and lighted a cigarette, he came back to the discussion. “All possible relations to the labor force have been defined and studied,” he said. “The relic of barbarism, the primitive commune with each guarantee for all, will disappear of itself; serfdom has been abolished—there remains nothing but free labor, and its forms are fixed and ready made, and must be adopted. Permanent hands, day-laborers, rammers—you can’t get out of those forms.”

> Russian: — Как же новые условия могут быть найдены? — сказал Свияжский, поев простокваши, закурив папиросу и опять подойдя к спорящим. — Все возможные отношения к рабочей силе определены и изучены, сказал он. — Остаток варварства — первобытная община с круговою порукой сама собой распадается, крепостное право уничтожилось, остается только свободный труд, и формы его определены и готовы, и надо брать их. Батрак, поденный, фермер — и из этого вы не выйдете.

[¶44] “But Europe is dissatisfied with these forms.”

> Russian: — Но Европа недовольна этими формами.

[¶45] “Dissatisfied, and seeking new ones. And will find them, in all probability.”

> Russian: — Недовольна и ищет новых. И найдет, вероятно.

[¶46] “That’s just what I was meaning,” answered Levin. “Why shouldn’t we seek them for ourselves?”

> Russian: — Я про то только и говорю, — отвечал Левин. — Почему же нам не искать с своей стороны?

[¶47] “Because it would be just like inventing afresh the means for constructing railways. They are ready, invented.”

> Russian: — Потому что это всё равно, что придумывать вновь приемы для постройки железных дорог. Они готовы, придуманы.

[¶48] “But if they don’t do for us, if they’re stupid?” said Levin.

> Russian: — Но если они нам не приходятся, если они глупы? — сказал Левин.

[¶49] And again he detected the expression of alarm in the eyes of Sviazhsky.

> Russian: И опять он заметил выражение испуга в глазах Свияжского.

[¶50] “Oh, yes; we’ll bury the world under our caps! We’ve found the secret Europe was seeking for! I’ve heard all that; but, excuse me, do you know all that’s been done in Europe on the question of the organization of labor?”

> Russian: — Да, это: мы шапками закидаем, мы нашли то, чего ищет Европа! Всё это я знаю, но, извините меня, вы знаете ли всё, что сделано в Европе по вопросу об устройстве рабочих?

[¶51] “No, very little.”

> Russian: — Нет, плохо.

[¶52] “That question is now absorbing the best minds in Europe. The Schulze-Delitsch movement.... And then all this enormous literature of the labor question, the most liberal Lassalle movement ... the Mulhausen experiment? That’s a fact by now, as you’re probably aware.”

> Russian: — Этот вопрос занимает теперь лучшие умы в Европе. Шульце-Деличевское направление... Потом вся эта громадная литература рабочего вопроса, самого либерального Лассалевского направления... Мильгаузенское устройство — это уже факт, вы, верно, знаете.

[¶53] “I have some idea of it, but very vague.”

> Russian: — Я имею понятие, но очень смутное.

[¶54] “No, you only say that; no doubt you know all about it as well as I do. I’m not a professor of sociology, of course, but it interested me, and really, if it interests you, you ought to study it.”

> Russian: — Нет, вы только говорите; вы, верно, знаете всё это не хуже меня. Я, разумеется, не социальный профессор, но меня это интересовало, и, право, если вас интересует, вы займитесь.

[¶55] “But what conclusion have they come to?”

> Russian: — Но к чему же они пришли?

[¶56] “Excuse me....”

> Russian: — Виноват....

[¶57] The two neighbors had risen, and Sviazhsky, once more checking Levin in his inconvenient habit of peeping into what was beyond the outer chambers of his mind, went to see his guests out.

> Russian: Помещики встали, и Свияжский, опять остановив Левина в его неприятной привычке заглядывать в то, что сзади приемных комнат его ума, пошел провожать своих гостей.