---
title: "Anna Karenina · Анна Каренина"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Анна Каренина"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 98 of 239
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/98/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett, Anna Karenina · Анна Каренина, section 98. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/98/"
---

# Anna Karenina · Анна Каренина

*Leo Tolstoy, tr. Constance Garnett*

Russian: Анна Каренина, Лев Толстой

“Happy families are all alike.” Tolstoy’s novel of love, society and faith, in Russian, English and French.

## 98. Part Three · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/98/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-anna-karenina/98/#p-N

[¶0] The carrying out of Levin’s plan presented many difficulties; but he struggled on, doing his utmost, and attained a result which, though not what he desired, was enough to enable him, without self-deception, to believe that the attempt was worth the trouble. One of the chief difficulties was that the process of cultivating the land was in full swing, that it was impossible to stop everything and begin it all again from the beginning, and the machine had to be mended while in motion.

> Russian: Исполнение плана Левина представляло много трудностей; но он бился, сколько было сил, и достиг хотя и не того, чего он желал, но того, что он мог, не обманывая себя, верить, что дело это стоит работы. Одна из главных трудностей была та, что хозяйство уже шло, что нельзя было остановить всё и начать всё сначала, а надо было на ходу перелаживать машину.

[¶1] When on the evening that he arrived home he informed the bailiff of his plans, the latter with visible pleasure agreed with what he said so long as he was pointing out that all that had been done up to that time was stupid and useless. The bailiff said that he had said so a long while ago, but no heed had been paid him. But as for the proposal made by Levin—to take a part as shareholder with his laborers in each agricultural undertaking—at this the bailiff simply expressed a profound despondency, and offered no definite opinion, but began immediately talking of the urgent necessity of carrying the remaining sheaves of rye the next day, and of sending the men out for the second ploughing, so that Levin felt that this was not the time for discussing it.

> Russian: Когда он, в тот же вечер, как приехал домой, сообщил приказчику свои планы, приказчик с видимым удовольствием согласился с тою частью речи, которая показывала, что всё делаемое до сих пор было вздор и невыгодно. Приказчик сказал, что он давно говорил это, но что его не хотели слушать. Что же касалось до предложения, сделанного Левиным, — принять участие, как пайщику, вместе с работниками во всем хозяйственном предприятии, — то приказчик на это выразил только большое уныние и никакого определенного мнения, а тотчас заговорил о необходимости на завтра свезти остальные снопы ржи и послать двоить, так что Левин почувствовал, что теперь не до этого.

[¶2] On beginning to talk to the peasants about it, and making a proposition to cede them the land on new terms, he came into collision with the same great difficulty that they were so much absorbed by the current work of the day, that they had not time to consider the advantages and disadvantages of the proposed scheme.

> Russian: Заговаривая с мужиками о том же и делая им предложения сдачи на новых условиях земель, он тоже сталкивался с тем главным затруднением, что они были так заняты текущей работой дня, что им некогда было обдумывать выгоды и невыгоды предприятия.

[¶3] The simple-hearted Ivan, the cowherd, seemed completely to grasp Levin’s proposal—that he should with his family take a share of the profits of the cattle-yard—and he was in complete sympathy with the plan. But when Levin hinted at the future advantages, Ivan’s face expressed alarm and regret that he could not hear all he had to say, and he made haste to find himself some task that would admit of no delay: he either snatched up the fork to pitch the hay out of the pens, or ran to get water or to clear out the dung.

> Russian: Наивный мужик Иван скотник, казалось, понял вполне предложение Левина — принять с семьей участие в выгодах скотного двора — и вполне сочувствовал этому предприятию. Но когда Левин внушал ему будущие выгоды, на лице Ивана выражалась тревога и сожаление, что он не может всего дослушать, и он поспешно находил себе какое-нибудь не терпящее отлагательства дело: или брался за вилы докидывать сено из денника, или наливать воду, или подчищать навоз.

[¶4] Another difficulty lay in the invincible disbelief of the peasant that a landowner’s object could be anything else than a desire to squeeze all he could out of them. They were firmly convinced that his real aim (whatever he might say to them) would always be in what he did not say to them. And they themselves, in giving their opinion, said a great deal but never said what was their real object. Moreover (Levin felt that the irascible landowner had been right) the peasants made their first and unalterable condition of any agreement whatever that they should not be forced to any new methods of tillage of any kind, nor to use new implements. They agreed that the modern plough ploughed better, that the scarifier did the work more quickly, but they found thousands of reasons that made it out of the question for them to use either of them; and though he had accepted the conviction that he would have to lower the standard of cultivation, he felt sorry to give up improved methods, the advantages of which were so obvious. But in spite of all these difficulties he got his way, and by autumn the system was working, or at least so it seemed to him.

> Russian: Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель. Кроме того (Левин чувствовал, что желчный помещик был прав), крестьяне первым и неизменным условием какого бы то ни было соглашения ставили то, чтобы они не были принуждаемы к каким бы то ни было новым приемам хозяйства и к употреблению новых орудий. Они соглашались, что плуг пашет лучше, что скоропашка работает успешнее, но они находили тысячи причин, почему нельзя было им употреблять ни то, ни другое, и хотя он и убежден был, что надо спустить уровень хозяйства, ему жалко было отказаться от усовершенствований, выгода которых была так очевидна. Но, несмотря на все эти трудности, он добился своего, и к осени дело пошло или, по крайней мере, ему так казалось.

[¶5] At first Levin had thought of giving up the whole farming of the land just as it was to the peasants, the laborers, and the bailiff on new conditions of partnership; but he was very soon convinced that this was impossible, and determined to divide it up. The cattle-yard, the garden, hay fields, and arable land, divided into several parts, had to be made into separate lots. The simple-hearted cowherd, Ivan, who, Levin fancied, understood the matter better than any of them, collecting together a gang of workers to help him, principally of his own family, became a partner in the cattle-yard. A distant part of the estate, a tract of waste land that had lain fallow for eight years, was with the help of the clever carpenter, Fyodor Ryezunov, taken by six families of peasants on new conditions of partnership, and the peasant Shuraev took the management of all the vegetable gardens on the same terms. The remainder of the land was still worked on the old system, but these three associated partnerships were the first step to a new organization of the whole, and they completely took up Levin’s time.

> Russian: Сначала Левин думал сдать всё хозяйство, как оно было, мужикам работникам и приказчику на новых товарищеских условиях, но очень скоро убедился, что это невозможно, и решился подразделить хозяйство. Скотный двор, сад, огород, покосы, поля, разделенные на несколько отделов, должны были составить отдельные статьи. Наивный Иван скотник, лучше всех, казалось Левину, понявший дело, подобрав себе артель, преимущественно из своей семьи, стал участником скотного двора. Дальнее поле, лежавшее восемь лет в залежах под пусками, было взято с помощью умного плотника Федора Резунова шестью семьями мужиков на новых общественных основаниях, и мужик Шураев снял на тех же условиях все огороды. Остальное еще было по старому, но эти три статьи были началом нового устройства и вполне занимали Левина.

[¶6] It is true that in the cattle-yard things went no better than before, and Ivan strenuously opposed warm housing for the cows and butter made of fresh cream, affirming that cows require less food if kept cold, and that butter is more profitable made from sour cream, and he asked for wages just as under the old system, and took not the slightest interest in the fact that the money he received was not wages but an advance out of his future share in the profits.

> Russian: Правда, что на скотном дворе дело шло до сих пор не лучше, чем прежде, и Иван сильно противодействовал теплому помещению коров и сливочному маслу, утверждая, что корове на холоду потребуется меньше корму и что сметанное масло спорее, и требовал жалованья, как и в старину, и нисколько не интересовался тем, что деньги, получаемые им, были не жалованье, а выдача вперед доли барыша.

[¶7] It is true that Fyodor Ryezunov’s company did not plough over the ground twice before sowing, as had been agreed, justifying themselves on the plea that the time was too short. It is true that the peasants of the same company, though they had agreed to work the land on new conditions, always spoke of the land, not as held in partnership, but as rented for half the crop, and more than once the peasants and Ryezunov himself said to Levin, “If you would take a rent for the land, it would save you trouble, and we should be more free.” Moreover the same peasants kept putting off, on various excuses, the building of a cattleyard and barn on the land as agreed upon, and delayed doing it till the winter.

> Russian: Правда, что компания Федора Резунова не передвоила под посев плугами, как было уговорено, оправдываясь тем, что время коротко. Правда, мужики этой компании, хотя и условились вести это дело на новых основаниях, называли эту землю не общею, а испольною, и не раз и мужики этой артели и сам Резунов говорили Левину: «получили бы денежки за землю, и вам покойнее и нам бы развяза». Кроме того, мужики эти всё откладывали под разными предлогами условленную с ними постройку на этой земле скотного двора и риги и оттянули до зимы.

[¶8] It is true that Shuraev would have liked to let out the kitchen gardens he had undertaken in small lots to the peasants. He evidently quite misunderstood, and apparently intentionally misunderstood, the conditions upon which the land had been given to him.

> Russian: Правда, Шураев снятые им огороды хотел было раздать по мелочам мужикам. Он, очевидно, совершенно превратно и, казалось умышленно превратно понял условия, на которых ему была сдана земля.

[¶9] Often, too, talking to the peasants and explaining to them all the advantages of the plan, Levin felt that the peasants heard nothing but the sound of his voice, and were firmly resolved, whatever he might say, not to let themselves be taken in. He felt this especially when he talked to the cleverest of the peasants, Ryezunov, and detected the gleam in Ryezunov’s eyes which showed so plainly both ironical amusement at Levin, and the firm conviction that, if anyone were to be taken in, it would not be he, Ryezunov. But in spite of all this Levin thought the system worked, and that by keeping accounts strictly and insisting on his own way, he would prove to them in the future the advantages of the arrangement, and then the system would go of itself.

> Russian: Правда, часто, разговаривая с мужиками и разъясняя им все выгоды предприятия, Левин чувствовал, что мужики слушают при этом только пение его голоса и знают твердо, что, что бы он ни говорил, они не дадутся ему в обман. В особенности чувствовал он это, когда говорил с самым умным из мужиков, Резуновым, и заметил ту игру в глазах Резунова, которая ясно показывала и насмешку над Левиным и твердую уверенность, что если будет кто обманут, то уж никак не он, Резунов. Но, несмотря на всё это, Левин думал, что дело шло и что, строго ведя счеты и настаивая на своем, он докажет им в будущем выгоды такого устройства и что тогда дело пойдет само собой.

[¶10] These matters, together with the management of the land still left on his hands, and the indoor work over his book, so engrossed Levin the whole summer that he scarcely ever went out shooting. At the end of August he heard that the Oblonskys had gone away to Moscow, from their servant who brought back the side-saddle. He felt that in not answering Darya Alexandrovna’s letter he had by his rudeness, of which he could not think without a flush of shame, burned his ships, and that he would never go and see them again. He had been just as rude with the Sviazhskys, leaving them without saying good-bye. But he would never go to see them again either. He did not care about that now. The business of reorganizing the farming of his land absorbed him as completely as though there would never be anything else in his life. He read the books lent him by Sviazhsky, and copying out what he had not got, he read both the economic and socialistic books on the subject, but, as he had anticipated, found nothing bearing on the scheme he had undertaken. In the books on political economy—in Mill, for instance, whom he studied first with great ardor, hoping every minute to find an answer to the questions that were engrossing him—he found laws deduced from the condition of land culture in Europe; but he did not see why these laws, which did not apply in Russia, must be general. He saw just the same thing in the socialistic books: either they were the beautiful but impracticable fantasies which had fascinated him when he was a student, or they were attempts at improving, rectifying the economic position in which Europe was placed, with which the system of land tenure in Russia had nothing in common. Political economy told him that the laws by which the wealth of Europe had been developed, and was developing, were universal and unvarying. Socialism told him that development along these lines leads to ruin. And neither of them gave an answer, or even a hint, in reply to the question what he, Levin, and all the Russian peasants and landowners, were to do with their millions of hands and millions of acres, to make them as productive as possible for the common weal.

> Russian: Дела эти вместе с остальным хозяйством, оставшимся на его руках, вместе с работой кабинетною над своею книгой, так занимали всё лето Левина, что он почти и не ездил на охоту. Он узнал в конце августа о том, что Облонские уехали в Москву, от их человека, привезшего назад седло. Он чувствовал, что, не ответив на письмо Дарьи Александровны, своею невежливостью, о которой он без краски стыда не мог вспомнить, он сжег свои корабли и никогда уж не поедет к ним. Точно так же он поступил и со Свияжским, уехав, не простившись. Но он к ним тоже никогда не поедет. Теперь это ему было всё равно. Дело нового устройства своего хозяйства занимало его так, как еще ничто никогда в жизни. Он перечитал книги, данные ему Свияжским, и, выписав то, чего у него не было, перечитал и политико-экономические и социалистические книги по этому предмету и, как он ожидал, ничего не нашел такого, что относилось бы до предпринятого им дела. В политико-экономических книгах, в Милле, например, которого он изучал первого с большим жаром, надеясь всякую минуту найти разрешение занимавших его вопросов, он нашел выведенные из положения европейского хозяйства законы; но он никак не видел, почему эти законы, неприложимые к России, должны быть общие. То же самое он видел и в социалистических книгах: или это были прекрасные фантазии, но неприложимые, которыми он увлекался, еще бывши студентом, — или поправки, починки того положения дела, в которое поставлена была Европа и с которым земледельческое дело в России не имело ничего общего. Политическая экономия говорила, что законы, по которым развилось и развивается богатство Европы, суть законы всеобщие и несомненные. Социалистическое учение говорило, что развитие по этим законам ведет к погибели. И ни то, ни другое не давало не только ответа, но ни малейшего намека на то, что ему, Левину, и всем русским мужикам и землевладельцам делать с своими миллионами рук и десятин, чтоб они были наиболее производительны для общего благосостояния.

[¶11] Having once taken the subject up, he read conscientiously everything bearing on it, and intended in the autumn to go abroad to study land systems on the spot, in order that he might not on this question be confronted with what so often met him on various subjects. Often, just as he was beginning to understand the idea in the mind of anyone he was talking to, and was beginning to explain his own, he would suddenly be told: “But Kauffmann, but Jones, but Dubois, but Michelli? You haven’t read them: they’ve thrashed that question out thoroughly.”

> Russian: Уже раз взявшись за это дело, он добросовестно перечитывал всё, что относилось к его предмету, и намеревался осенью ехать зa границу, чтоб изучить еще это дело на месте, с тем чтобы с ним уже не случалось более по этому вопросу того, что так часто случалось с ним по различным вопросам. Только начнет он, бывало, понимать мысль собеседника и излагать свою, как вдруг ему говорят: «А Кауфман, а Джонс, а Дюбуа, а Мичели? Вы не читали их. Прочтите; они разработали этот вопрос».

[¶12] He saw now distinctly that Kauffmann and Michelli had nothing to tell him. He knew what he wanted. He saw that Russia has splendid land, splendid laborers, and that in certain cases, as at the peasant’s on the way to Sviazhsky’s, the produce raised by the laborers and the land is great—in the majority of cases when capital is applied in the European way the produce is small, and that this simply arises from the fact that the laborers want to work and work well only in their own peculiar way, and that this antagonism is not incidental but invariable, and has its roots in the national spirit. He thought that the Russian people whose task it was to colonize and cultivate vast tracts of unoccupied land, consciously adhered, till all their land was occupied, to the methods suitable to their purpose, and that their methods were by no means so bad as was generally supposed. And he wanted to prove this theoretically in his book and practically on his land.

> Russian: Он видел теперь ясно, что Кауфман и Мичели ничего не имеют сказать ему. Он знал, чего он хотел. Он видел, что Россия имеет прекрасные земли, прекрасных рабочих и что в некоторых случаях, как у мужика на половине дороги, рабочие и земля производят много, в большинстве же случаев, когда по-европейски прикладывается капитал, производят мало, и что происходит это только оттого, что рабочие хотят работать и работают хорошо одним им свойственным образом, и что это противодействие не случайное, а постоянное, имеющее основание в духе народа. Он думал, что Русский народ, имеющий призвание заселять и обрабатывать огромные незанятые пространства сознательно, до тех пор, пока все земли не заняты, держался нужных для этого приемов и что эти приемы совсем не так дурны, как это обыкновенно думают. И он хотел доказать это теоретически в книге и на практике в своем хозяйстве.