---
title: "Boyhood · Отрочество"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Отрочество"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Boyhood · Отрочество. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/"
---

# Boyhood · Отрочество

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Отрочество, Лев Толстой

The second part of the trilogy: Moscow, a tutor, a first friendship, in Russian, English and French.

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/7.md)
8. [Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/8.md)
9. [Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/9.md)
10. [Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/10.md)
11. [Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/11.md)
12. [Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/12.md)
13. [Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/13.md)
14. [Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/14.md)
15. [Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/15.md)
16. [Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/16.md)
17. [Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/17.md)
18. [Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/18.md)
19. [Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/19.md)
20. [Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/20.md)
21. [Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/21.md)
22. [Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/22.md)
23. [Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/23.md)
24. [Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/24.md)
25. [Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/25.md)
26. [Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/26.md)
27. [Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/27.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/1/#p-N

[¶0] Again two carriages stood at the front door of the house at Petrovskoe. In one of them sat Mimi, the two girls, and their maid, with the bailiff, Jakoff, on the box, while in the other—a _britchka_—sat Woloda, myself, and our servant Vassili. Papa, who was to follow us to Moscow in a few days, was standing bareheaded on the entrance-steps. He made the sign of the cross at the windows of the carriages, and said:

> Russian: Снова поданы два экипажа к крыльцу Петровского дома; один — карета, в которую садятся Мими, Катенька, Любочка, горничная и сам приказчик Яков, на козлах; другой — бричка, в которой едем мы с Володей и недавно взятый с оброка лакей Василий. Папа, который несколько дней после нас должен тоже приехать в Москву, без шапки стоит на крыльце и крестит окно кареты и брычку.

[¶1] “Christ go with you! Good-bye.” Jakoff and our coachman (for we had our own horses) lifted their caps in answer, and also made the sign of the cross. “Amen. God go with us!” The carriages began to roll away, and the birch-trees of the great avenue filed out of sight. I was not in the least depressed on this occasion, for my mind was not so much turned upon what I had left as upon what was awaiting me. In proportion as the various objects connected with the sad recollections which had recently filled my imagination receded behind me, those recollections lost their power, and gave place to a consolatory feeling of life, youthful vigour, freshness, and hope.

> Russian: «Ну Христос с вами! трогай!» Яков и кучера (мы едем на своих) снимают шапки и крестятся. «Но, но! с Богом!» Кузов кареты и бричка начинают подпрыгивать по неровной дороге, и березы большой аллеи, одна за другой, бегут мимо нас. Мне нисколько не грустно: умственный взор мой обращен не на то, что я оставляю, а на то, что ожидает меня. По мере удаления от предметов, связанных с тяжелыми воспоминаниями, наполнявшими до сей поры мое воображение, воспоминания эти теряют свою силу и быстро заменяются отрадным чувством сознания жизни, полной силы, свежести и надежды.

[¶2] Seldom have I spent four days more—well, I will not say gaily, since I should still have shrunk from appearing gay—but more agreeably and pleasantly than those occupied by our journey. No longer were my eyes confronted with the closed door of Mamma’s room (which I had never been able to pass without a pang), nor with the covered piano (which nobody opened now, and at which I could never look without trembling), nor with mourning dresses (we had each of us on our ordinary travelling clothes), nor with all those other objects which recalled to me so vividly our irreparable loss, and forced me to abstain from any manifestation of merriment lest I should unwittingly offend against _her_ memory. On the contrary, a continual succession of new and exciting objects and places now caught and held my attention, and the charms of spring awakened in my soul a soothing sense of satisfaction with the present and of blissful hope for the future.

> Russian: Редко провел я несколько дней — не скажу весело: мне еще как-то совестно было предаваться веселью — но так приятно, хорошо, как четыре дня нашего путешествия. У меня перед глазами не было ни затворенной двери комнаты матушки, мимо которой я не мог проходить без содрогания, ни закрытого рояля, к которому не только не подходили, но на который и смотрели с какою-то боязнью, ни траурных одежд (на всех нас были простые дорожные платья), ни всех тех вещей, которые, живо напоминая мне невозвратимую потерю, заставляли меня остерегаться каждого проявления жизни из страха оскорбить как-нибудь ее память. Здесь, напротив, беспрестанно новые живописные места и предметы останавливают и развлекают мое внимание, а весенняя природа вселяет в душу отрадные чувства — довольства настоящим и светлой надежды на будущее.

[¶3] Very early next morning the merciless Vassili (who had only just entered our service, and was therefore, like most people in such a position, zealous to a fault) came and stripped off my counterpane, affirming that it was time for me to get up, since everything was in readiness for us to continue our journey. Though I felt inclined to stretch myself and rebel—though I would gladly have spent another quarter of an hour in sweet enjoyment of my morning slumber—Vassili’s inexorable face showed that he would grant me no respite, but that he was ready to tear away the counterpane twenty times more if necessary. Accordingly I submitted myself to the inevitable and ran down into the courtyard to wash myself at the fountain.

> Russian: Рано, рано утром безжалостный и, как всегда бывают люди в новой должности, слишком усердный Василий сдергивает одеяло и уверяет, что пора ехать и всё уже готово. Как ни жмешься, ни хитришь, ни сердишься, чтобы хоть еще на четверть часа продлить сладкий утренний сон, по решительному лицу Василья видишь, что он неумолим и готов еще двадцать раз сдернуть одеяло, вскакиваешь и бежишь на двор умываться.

[¶4] In the coffee-room, a tea-kettle was already surmounting the fire which Milka the ostler, as red in the face as a crab, was blowing with a pair of bellows. All was grey and misty in the courtyard, like steam from a smoking dunghill, but in the eastern sky the sun was diffusing a clear, cheerful radiance, and making the straw roofs of the sheds around the courtyard sparkle with the night dew. Beneath them stood our horses, tied to mangers, and I could hear the ceaseless sound of their chewing. A curly-haired dog which had been spending the night on a dry dunghill now rose in lazy fashion and, wagging its tail, walked slowly across the courtyard. The bustling landlady opened the creaking gates, turned her meditative cows into the street (whence came the lowing and bellowing of other cattle), and exchanged a word or two with a sleepy neighbour. Philip, with his shirt-sleeves rolled up, was working the windlass of a draw-well, and sending sparkling fresh water coursing into an oaken trough, while in the pool beneath it some early-rising ducks were taking a bath. It gave me pleasure to watch his strongly-marked, bearded face, and the veins and muscles as they stood out upon his great powerful hands whenever he made an extra effort. In the room behind the partition-wall where Mimi and the girls had slept (yet so near to ourselves that we had exchanged confidences overnight) movements now became audible, their maid kept passing in and out with clothes, and, at last the door opened and we were summoned to breakfast. Woloda, however, remained in a state of bustle throughout as he ran to fetch first one article and then another and urged the maid to hasten her preparations. The horses were put to, and showed their impatience by tinkling their bells. Parcels, trunks, dressing-cases, and boxes were replaced, and we set about taking our seats. Yet, every time that we got in, the mountain of luggage in the _britchka_ seemed to have grown larger than before, and we had much ado to understand how things had been arranged yesterday, and how we should sit now. A tea-chest, in particular, greatly inconvenienced me, but Vassili declared that “things will soon right themselves,” and I had no choice but to believe him.

> Russian: В сенях уже кипит самовар, который, раскрасневшись, как рак, раздувает Митька форейтор: на дворе сыро и туманно, как будто пар подымается от пахучего навоза; солнышко веселым, ярким светом освещает восточную часть неба и соломенные крыши просторных навесов, окружающих двор, глянцевитые от росы, покрывающей их. Под ними виднеются наши лошади, привязанные около кормяг, и слышно их мерное жевание. Какая-нибудь мохнатая Жучка, прикорнувшая перед зарей на сухой куче навоза, лениво потягивается и, помахивая хвостом, мелкой рысцей отправляется в другую сторону двора. Хлопотунья хозяйка отворяет скрыпящие ворота, выгоняет задумчивых коров на улицу, по которой уже слышны топот, мычание и блеяние стада, и перекидывается словечком с сонной соседкой. Филипп, с засученными рукавами рубашки, вытягивает колесом бадью из глубокого колодца, плеская светлую воду, выливает ее в дубовую колоду, около которой в луже уже полощутся проснувшиеся утки; и я с удовольствием смотрю на значительное, с окладистой бородой, лицо Филиппа и на толстые жилы и мускулы, которые резко обозначаются на его голых мощных руках, когда он делает какое-нибудь усилие. За перегородкой, где спала Мими с девочками, и из-за которой мы переговаривались вечером, слышно движенье. Маша с различными предметами, которые она платьем старается скрыть от нашего любопытства, чаще и чаще перебегает мимо нас, наконец, отворяется дверь, и нас зовут пить чай. Василий, в припадке излишнего усердия, беспрестанно вбегает в комнату, выносит то то, то другое, подмигивает нам и всячески упрашивает Марью Ивановну выезжать ранее. Лошади заложены и выражают свое нетерпение, изредка побрякивая бубенчиками; чемоданы, сундуки, шкатулки и шкатулочки снова укладываются, и мы садимся по местам. Но каждый раз в бричке мы находим гору вместо сидения, так что никак не можем понять, как всё это было уложено накануне и как теперь мы будем сидеть; особенно один ореховый чайный ящик с треугольной крышкой, который отдают к нам в бричку и ставят под меня, приводит меня в сильнейшее негодование. Но Василий говорит, что это обомнется, и я принужден верить ему.

[¶5] The sun was just rising, covered with dense white clouds, and every object around us was standing out in a cheerful, calm sort of radiance. The whole was beautiful to look at, and I felt comfortable and light of heart. Before us the road ran like a broad, sinuous ribbon through cornfields glittering with dew. Here and there a dark bush or young birch-tree cast a long shadow over the ruts and scattered grass-tufts of the track. Yet even the monotonous din of our carriage-wheels and collar-bells could not drown the joyous song of soaring larks, nor the combined odour of moth-eaten cloth, dust, and sourness peculiar to our _britchka_ overpower the fresh scents of the morning. I felt in my heart that delightful impulse to be up and doing which is a sign of sincere enjoyment.

> Russian: Солнце только-что поднялось над сплошным белым облаком, покрывающим восток, и вся окрестность озарилась спокойно-радостным светом. Всё так прекрасно вокруг меня, а на душе так легко и спокойно.... Дорога широкой, дикой лентой вьется впереди, между полями засохшего жнивья и блестящей росою зелени; кое-где при дороге попадается угрюмая ракита, или молодая березка с мелкими клейкими листьями, бросая длинную неподвижную тень на засохшие глинистые колеи и мелкую зеленую траву дороги.... Однообразный шум колес и бубенчиков не заглушает песен жаворонков, которые вьются около самой дороги. Запах съеденного молью сукна, пыли и какой-то кислоты, которым отличается наша бричка, покрывается запахом утра, и я чувствую в душе отрадное беспокойство, желание что-то сделать — признак истинного наслаждения.

[¶6] As I had not been able to say my prayers in the courtyard of the inn, but had nevertheless been assured once that on the very first day when I omitted to perform that ceremony some misfortune would overtake me, I now hastened to rectify the omission. Taking off my cap, and stooping down in a corner of the _britchka_, I duly recited my orisons, and unobtrusively signed the sign of the cross beneath my coat. Yet all the while a thousand different objects were distracting my attention, and more than once I inadvertently repeated a prayer twice over.

> Russian: Я не успел помолиться на постоялом дворе; но так как уже не раз замечено мною, что в тот день, в который я, по каким-нибудь обстоятельствам, забываю исполнить этот обряд, со мною случается какое-нибудь несчастие, я стараюсь исправить свою ошибку: снимаю фуражку, поворачиваясь в угол брички, читаю молитвы и крещусь под курточкой так, чтобы никто не видал этого. Но тысячи различных предметов отвлекают мое внимание, и я несколько раз сряду в рассеянности повторяю одни и те же слова молитвы.

[¶7] Soon on the little footpath beside the road became visible some slowly moving figures. They were pilgrims. On their heads they had dirty handkerchiefs, on their backs wallets of birch-bark, and on their feet bundles of soiled rags and heavy bast shoes. Moving their staffs in regular rhythm, and scarcely throwing us a glance, they pressed onwards with heavy tread and in single file. “Where have they come from?” I wondered to myself, “and whither are they bound? Is it a long pilgrimage they are making?” But soon the shadows they cast on the road became indistinguishable from the shadows of the bushes which they passed. Next a carriage-and-four could be seen approaching us. In two seconds the faces which looked out at us from it with smiling curiosity had vanished. How strange it seemed that those faces should have nothing in common with me, and that in all probability they would never meet my eyes again!

> Russian: Вот на пешеходной тропинке, вьющейся около дороги, виднеются какие-то медленно движущиеся фигуры: это богомолки. Головы их закутаны грязными платками, за спинами берестовые котомки, ноги обмотаны грязными, оборванными онучами и обуты в тяжелые лапти. Равномерно размахивая палками и едва оглядываясь на нас, они медленным тяжелым шагом подвигаются вперед одна за другою, и меня занимают вопросы: куда, зачем они идут? долго ли продолжится их путешествие, и скоро ли длинные тени, которые они бросают на дорогу, соединятся с тенью ракиты, мимо которой они должны пройти. Вот коляска, четверкой, на почтовых быстро несется навстречу. Две секунды, и лица, на расстоянии двух аршин приветливо, любопытно смотревшие на нас, уже промелькнули, и как-то странно кажется, что эти лица не имеют со мной ничего общего, и что их никогда, может быть, не увидишь больше.

[¶8] Next came a pair of post-horses, with the traces looped up to their collars. On one of them a young postillion—his lamb’s wool cap cocked to one side—was negligently kicking his booted legs against the flanks of his steed as he sang a melancholy ditty. Yet his face and attitude seemed to me to express such perfect carelessness and indolent ease that I imagined it to be the height of happiness to be a postillion and to sing melancholy songs. Far off, through a cutting in the road, there soon stood out against the light-blue sky, the green roof of a village church. Presently the village itself became visible, together with the roof of the manor-house and the garden attached to it. Who lived in that house? Children, parents, teachers? Why should we not call there and make the acquaintance of its inmates? Next we overtook a file of loaded waggons—a procession to which our vehicles had to yield the road. “What have you got in there?” asked Vassili of one waggoner who was dangling his legs lazily over the splashboard of his conveyance and flicking his whip about as he gazed at us with a stolid, vacant look; but he only made answer when we were too far off to catch what he said. “And what have _you_ got?” asked Vassili of a second waggoner who was lying at full length under a new rug on the driving-seat of his vehicle. The red poll and red face beneath it lifted themselves up for a second from the folds of the rug, measured our _britchka_ with a cold, contemptuous look, and lay down again; whereupon I concluded that the driver was wondering to himself who we were, whence we had come, and whither we were going.

> Russian: Вот стороной дороги бегут две потные, косматые лошади в хомутах с захлестнутыми за шлеи постромками, и сзади, свесив длинные ноги в больших сапогах по обеим сторонам лошади, у которой на холке висит дуга и изредка чуть слышно побрякивает колокольчиком, едет молодой парень ямщик и, сбив на одно ухо поярковую шляпу, тянет какую-то протяжную песню. Лицо и поза его выражают так много ленивого, беспечного довольства, что мне кажется, верх счастия быть ямщиком, ездить обратным и петь грустные песни. Вон далеко за оврагом виднеется на светло-голубом небе деревенская церковь с зеленой крышей; вон село, красная крыша барского дома и зеленый сад. Кто живет в этом доме? есть ли в нем дети, отец, мать, учитель? Отчего бы нам не поехать в этот дом и не познакомиться с хозяевами? Вот длинный обоз огромных возов, запряженных тройками сытых толстоногих лошадей, который мы принуждены объезжать стороною. «Что везете?» спрашивает Василий у первого извозчика, который, спустив огромные ноги с грядок и помахивая кнутиком, долго пристально-бессмысленным взором следит за нами и отвечает что-то только тогда, когда его невозможно слышать. «С каким товаром?» обращается Василий к другому возу, на огороженном передке которого, под новой рогожей, лежит другой извозчик. Русая голова с красным лицом и рыжеватой бородкой на минуту высовывается из-под рогожи, равнодушно-презрительным взглядом окидывает нашу бричку и снова скрывается — и мне приходят мысли, что верно эти извозчики не знают, кто мы такие и откуда и куда едем?...

[¶9] These various objects of interest had absorbed so much of my time that, as yet, I had paid no attention to the crooked figures on the verst posts as we passed them in rapid succession; but in time the sun began to burn my head and back, the road to become increasingly dusty, the impedimenta in the carriage to grow more and more uncomfortable, and myself to feel more and more cramped. Consequently, I relapsed into devoting my whole faculties to the distance-posts and their numerals, and to solving difficult mathematical problems for reckoning the time when we should arrive at the next posting-house. “Twelve versts are a third of thirty-six, and in all there are forty-one to Lipetz. We have done a third and how much, then?”, and so forth, and so forth.

> Russian: Часа полтора углубленный в разнообразные наблюдения, я не обращаю внимания на кривые цыфры, выставленные на верстах. Но вот солнце начинает жарче печь мне голову и спину, дорога становится пыльнее, треугольная крышка чайницы начинает сильно беспокоить меня, я несколько раз переменяю положение: мне становится жарко, неловко и скучно. Всё мое внимание обращается на верстовые столбы и на цыфры, выставленные на них; я делаю различные математические вычисления насчет времени, в которое мы можем приехать на станцию. «Двенадцать верст составляют треть тридцати шести, а до Липец сорок одна, следовательно мы проехали одну треть и сколько?» и т. д.

[¶10] “Vassili,” was my next remark, on observing that he was beginning to nod on the box-seat, “suppose we change seats? Will you?” Vassili agreed, and had no sooner stretched himself out in the body of the vehicle than he began to snore. To me on my new perch, however, a most interesting spectacle now became visible—namely, our horses, all of which were familiar to me down to the smallest detail.

> Russian: — Василий, — говорю я, когда замечаю, что он начинает удить рыбу на козлах — пусти меня на козлы, голубчик. — Василий соглашается. Мы переменяемся местами: он тотчас же начинает храпеть и разваливается так, что в бричке уже не остается больше ни для кого места; а передо мной открывается с высоты, которую я занимаю, самая приятная картина: наши четыре лошади, Неручинская, Дьячок, Левая коренная и Аптекарь, все изученные мною до малейших подробностей и оттенков свойств каждой.

[¶11] “Why is Diashak on the right today, Philip, not on the left?” I asked knowingly. “And Nerusinka is not doing her proper share of the pulling.”

> Russian: — Отчего это нынче Дьячок на правой пристяжке, а не на левой, Филипп? — несколько робко спрашиваю я. — Дьячок? — А Неручинская ничего не везет, — говорю я.

[¶12] “One could not put Diashak on the left,” replied Philip, altogether ignoring my last remark. “He is not the kind of horse to put there at all. A horse like the one on the left now is the right kind of one for the job.”

> Russian: — Дьячка нельзя налево впрягать, — говорит Филипп, не обращая внимания на мое последнее замечание: — не такая лошадь, чтоб его на левую пристяжку запрягать. Налево уж нужно такую лошадь, чтоб, одно слово, была лошадь, а это не такая лошадь.

[¶13] After this fragment of eloquence, Philip turned towards Diashak and began to do his best to worry the poor animal by jogging at the reins, in spite of the fact that Diashak was doing well and dragging the vehicle almost unaided. This Philip continued to do until he found it convenient to breathe and rest himself awhile and to settle his cap askew, though it had looked well enough before. I profited by the opportunity to ask him to let me have the reins to hold, until, the whole six in my hand, as well as the whip, I had attained complete happiness. Several times I asked whether I was doing things right, but, as usual, Philip was never satisfied, and soon destroyed my felicity. The heat increased until a hand showed itself at the carriage window, and waved a bottle and a parcel of eatables; whereupon Vassili leapt briskly from the _britchka_, and ran forward to get us something to eat and drink.

> Russian: И Филипп с этими словами нагибается на правую сторону и, подергивая вожжой из всех сил, принимается стегать бедного Дьячка по хвосту и по ногам, как-то особенным манером, снизу, и несмотря на то, что Дьячок старается из всех сил и воротит всю бричку, Филипп прекращает этот маневр только тогда, когда чувствует необходимость отдохнуть и сдвинуть неизвестно для чего свою шляпу на один бок, хотя она до этого очень хорошо и плотно сидела на его голове. Я пользуюсь такой счастливой минутой и прошу Филиппа дать мне поправить. Филипп дает мне сначала одну вожжу, потом другую; наконец все шесть вожжей и кнут переходят в мои руки, и я совершенно счастлив. Я стараюсь всячески подражать Филиппу, спрашиваю у него, хорошо ли? но обыкновенно кончается тем, что он остается мною недоволен: говорит, что та много везет, а та ничего не везет, высовывает локоть из-за моей груди и отнимает у меня вожжи. Жар всё усиливается, барашки начинают вздуваться, как мыльные пузыри, выше и выше, сходиться и принимать темно-серые тени. В окно кареты высовывается рука с бутылкой и узелком; Василий, с удивительной ловкостью, на ходу соскакивает с козел и приносит нам ватрушек и квасу.

[¶14] When we arrived at a steep descent, we all got out and ran down it to a little bridge, while Vassili and Jakoff followed, supporting the carriage on either side, as though to hold it up in the event of its threatening to upset. After that, Mimi gave permission for a change of seats, and sometimes Woloda or myself would ride in the carriage, and Lubotshka or Katenka in the _britchka_. This arrangement greatly pleased the girls, since much more fun went on in the _britchka_. Just when the day was at its hottest, we got out at a wood, and, breaking off a quantity of branches, transformed our vehicle into a bower. This travelling arbour then bustled on to catch the carriage up, and had the effect of exciting Lubotshka to one of those piercing shrieks of delight which she was in the habit of occasionally emitting.

> Russian: На крутом спуске мы все выходим из экипажей и иногда в перегонки бежим до моста, между тем как Василий и Яков, подтормозив колеса, с обеих сторон руками поддерживают карету, как будто они в состоянии удержать ее, ежели бы она упала. Потом, с позволения Мими, я или Володя отправляемся в карету, а Любочка или Катенька садятся в бричку. Перемещения эти доставляют большое удовольствие девочкам, потому что они справедливо находят, что в бричке гораздо веселей. Иногда во время жара, проезжая через рощу, мы отстаем от кареты, нарываем зеленых веток и устроиваем в бричке беседку. Движущаяся беседка во весь дух догоняет карету, и Любочка пищит при этом самым пронзительным голосом, чего она никогда не забывает делать, при каждом случае, доставляющем ей большое удовольствие.

[¶15] At last we drew near the village where we were to halt and dine. Already we could perceive the smell of the place—the smell of smoke and tar and sheep—and distinguish the sound of voices, footsteps, and carts. The bells on our horses began to ring less clearly than they had done in the open country, and on both sides the road became lined with huts—dwellings with straw roofs, carved porches, and small red or green painted shutters to the windows, through which, here and there, was a woman’s face looking inquisitively out. Peasant children clad in smocks only stood staring open-eyed or, stretching out their arms to us, ran barefooted through the dust to climb on to the luggage behind, despite Philip’s menacing gestures. Likewise, red-haired waiters came darting around the carriages to invite us, with words and signs, to select their several hostelries as our halting-place. Presently a gate creaked, and we entered a courtyard. Four hours of rest and liberty now awaited us.

> Russian: Но вот и деревня, в которой мы будем обедать и отдыхать. Вот уж запахло деревней — дымом, дегтем, баранками, послышались звуки говора, шагов и колес; бубенчики уже звенят не так, как в чистом поле, и с обеих сторон мелькают избы, с соломенными кровлями, резными тесовыми крылечками и маленькими окнами с красными и зелеными ставнями, в которые кое-где просовывается лицо любопытной бабы. Вот крестьянские мальчики и девочки в одних рубашонках: широко раскрыв глаза и растопырив руки, неподвижно стоят они на одном месте или, быстро семеня в пыли босыми ножонками, несмотря на угрожающие жесты Филиппа, бегут за экипажами и стараются взобраться на чемоданы, привязанные сзади. Вот и рыжеватые дворники с обеих сторон подбегают к экипажам и привлекательными словами и жестами один перед другим стараются заманить проезжающих. Тпрру! ворота скрипят, вальки цепляют за воротища, и мы въезжаем на двор. Четыре часа отдыха и свободы!

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/2/#p-N

[¶0] The sun was sinking towards the west, and his long, hot rays were burning my neck and cheeks beyond endurance, while thick clouds of dust were rising from the road and filling the whole air. Not the slightest wind was there to carry it away. I could not think what to do. Neither the dust-blackened face of Woloda dozing in a corner, nor the motion of Philip’s back, nor the long shadow of our _britchka_ as it came bowling along behind us brought me any relief. I concentrated my whole attention upon the distance-posts ahead and the clouds which, hitherto dispersed over the sky, were now assuming a menacing blackness, and beginning to form themselves into a single solid mass. From time to time distant thunder could be heard—a circumstance which greatly increased my impatience to arrive at the inn where we were to spend the night. A thunderstorm always communicated to me an inexpressibly oppressive feeling of fear and gloom.

> Russian: Солнце склонялось к западу и косыми жаркими лучами невыносимо жгло мне шею и щеки; невозможно было дотронуться до раскаленных краев брички; густая пыль поднималась по дороге и наполняла воздух. Не было ни малейшего ветерка, который бы относил ее. Впереди нас, на одинаковом расстоянии, мерно покачивался высокий, запыленный кузов кареты с важами, из-за которого виднелся изредка кнут, которым помахивал кучер, его шляпа и фуражка Якова. Я не знал, куда деваться: ни черное от пыли лицо Володи, дремавшего подле меня, ни движения спины Филиппа, ни длинная тень нашей брички, под косым углом бежавшая за нами, не доставляли мне развлечения. Всё мое внимание было обращено на верстовые столбы, которые я замечал издалека, и на облака, прежде рассыпанные по небосклону, которые, приняв зловещие, черные тени, теперь собирались в одну большую, мрачную тучу. Изредка погромыхивал дальний гром. Это последнее обстоятельство более всего усиливало мое нетерпение скорее приехать на постоялый двор. Гроза наводила на меня невыразимо тяжелое чувство тоски и страха.

[¶1] Yet we were still ten versts from the next village, and in the meanwhile the large purple cloudbank—arisen from no one knows where—was advancing steadily towards us. The sun, not yet obscured, was picking out its fuscous shape with dazzling light, and marking its front with grey stripes running right down to the horizon. At intervals, vivid lightning could be seen in the distance, followed by low rumbles which increased steadily in volume until they merged into a prolonged roll which seemed to embrace the entire heavens. At length, Vassili got up and covered over the _britchka_, the coachman wrapped himself up in his cloak and lifted his cap to make the sign of the cross at each successive thunderclap, and the horses pricked up their ears and snorted as though to drink in the fresh air which the flying clouds were outdistancing. The _britchka_ began to roll more swiftly along the dusty road, and I felt uneasy, and as though the blood were coursing more quickly through my veins. Soon the clouds had veiled the face of the sun, and though he threw a last gleam of light to the dark and terrifying horizon, he had no choice but to disappear behind them. Suddenly everything around us seemed changed, and assumed a gloomy aspect. A wood of aspen trees which we were passing seemed to be all in a tremble, with its leaves showing white against the dark lilac background of the clouds, murmuring together in an agitated manner. The tops of the larger trees began to bend to and fro, and dried leaves and grass to whirl about in eddies over the road. Swallows and white-breasted swifts came darting around the _britchka_ and even passing in front of the forelegs of the horses. While rooks, despite their outstretched wings, were laid, as it were, on their keels by the wind. Finally, the leather apron which covered us began to flutter about and to beat against the sides of the conveyance. The lightning flashed right into the _britchka_ as, cleaving the obscurity for a second, it lit up the grey cloth and silk galloon of the lining and Woloda’s figure pressed back into a corner. Next came a terrible sound which, rising higher and higher, and spreading further and further, increased until it reached its climax in a deafening thunderclap which made us tremble and hold our breaths. “The wrath of God”—what poetry there is in that simple popular conception!

> Russian: До ближайшей деревни оставалось еще верст десять, а большая темно-лиловая туча, взявшаяся Бог знает откуда, без малейшего ветра, но быстро подвигалась к нам. Солнце, еще не скрытое облаками, ярко освещает ее мрачную фигуру и серые полосы, которые от нее идут до самого горизонта. Изредка, вдалеке, вспыхивает молния, и слышится слабый гул, постепенно усиливающийся, приближающийся и переходящий в прерывистые раскаты, обнимающие весь небосклон. Василий приподнимается с козел и поднимает верх брички; кучера надевают армяки и при каждом ударе грома снимают шапки и крестятся; лошади настороживают уши, раздувают ноздри, как будто принюхиваясь к свежему воздуху, которым пахнет от приближающейся тучи, и бричка скорее катит по пыльной дороге. Мне становится жутко, и я чувствую, как кровь быстрее обращается в моих жилах. Но вот передовые облака уже начинают закрывать солнце; вот оно выглянуло в последний раз, осветило страшно-мрачную сторону горизонта и скрылось. Вся окрестность вдруг изменяется и принимает мрачный характер. Вот задрожала осиновая роща; листья становятся какого-то бело-мутного цвета, ярко выдающегося на лиловом фоне тучи, шумят и вертятся; макушки больших берез начинают раскачиваться, и пучки сухой травы летят через дорогу. Стрижи и белогрудые ласточки, как будто с намерением остановить нас, реют вокруг брички и пролетают под самой грудью лошадей; галки с растрепанными крыльями как-то боком летают по ветру; края кожаного фартука, которым мы застегнулись, начинают подниматься, пропускать к нам порывы влажного ветра и, размахиваясь, биться о кузов брички. Молния вспыхивает как будто в самой бричке, ослепляет зрение и на одно мгновение освещает серое сукно, басон и прижавшуюся к углу фигуру Володи. В ту же секунду над самой головой раздается величественный гул, который, как будто поднимаясь всё выше и выше, шире и шире, по огромной спиральной линии, постепенно усиливается и переходит в оглушительный треск, невольно заставляющий трепетать и сдерживать дыхание. Гнев Божий! как много поэзии в этой простонародной мысли!

[¶2] The pace of the vehicle was continually increasing, and from Philip’s and Vassili’s backs (the former was tugging furiously at the reins) I could see that they too were alarmed. Bowling rapidly down an incline, the _britchka_ cannoned violently against a wooden bridge at the bottom. I dared not stir and expected destruction every moment.

> Russian: Колеса вертятся скорее и скорее; по спинам Василия и Филиппа, который нетерпеливо помахивает вожжами, я замечаю, что и они боятся. Бричка шибко катится под гору и стучит по досчатому мосту; я боюсь пошевелиться и с минуты на минуту ожидаю нашей общей погибели.

[¶3] Crack! A trace had given way, and, in spite of the ceaseless, deafening thunderclaps, we had to pull up on the bridge.

> Russian: Тпру! оторвался валек, и на мосту, несмотря на беспрерывные оглушительные удары, мы принуждены остановиться.

[¶4] Leaning my head despairingly against the side of the _britchka_, I followed with a beating heart the movements of Philip’s great black fingers as he tied up the broken trace and, with hands and the butt-end of the whip, pushed the harness vigorously back into its place.

> Russian: Прислонив голову к краю брички, я, с захватывающим дыхание замиранием сердца, безнадежно слежу за движениями толстых черных пальцев Филиппа, который медлительно захлестывает петлю и выравнивает постромки, толкая пристяжную ладонью и кнутовищем.

[¶5] My sense of terror was increasing with the violence of the thunder. Indeed, at the moment of supreme silence which generally precedes the greatest intensity of a storm, it mounted to such a height that I felt as though another quarter of an hour of this emotion would kill me. Just then there appeared from beneath the bridge a human being who, clad in a torn, filthy smock, and supported on a pair of thin shanks bare of muscles, thrust an idiotic face, a tremulous, bare, shaven head, and a pair of red, shining stumps in place of hands into the _britchka_.

> Russian: Тревожные чувства тоски и страха увеличивались во мне вместе с усилением грозы, но когда пришла величественная минута безмолвия, обыкновенно предшествующая разражению грозы, чувства эти дошли до такой степени, что, продолжись это состояние еще четверть часа, я уверен, что умер бы от волнения. В это самое время из-под моста вдруг появляется, в одной грязной дырявой рубахе, какое-то человеческое существо с опухшим бессмысленным лицом, качающейся, ничем не покрытой, обстриженной головой, кривыми безмускульными ногами и с какой-то красной, глянцевитой культяпкой, вместо руки, которую он сует прямо в бричку.

[¶6] “M-my lord! A copeck for—for God’s sake!” groaned a feeble voice as at each word the wretched being made the sign of the cross and bowed himself to the ground.

> Russian: «Ба-а-шка! убо-го-му Хри-ста-ради», звучит болезненный голос, и нищий с каждым словом крестится и кланяется в пояс.

[¶7] I cannot describe the chill feeling of horror which penetrated my heart at that moment. A shudder crept through all my hair, and my eyes stared in vacant terror at the outcast.

> Russian: Не могу выразить чувства холодного ужаса, охватившего мою душу в эту минуту. Дрожь пробегала по моим волосам, а глаза с бессмыслием страха были устремлены на нищего...

[¶8] Vassili, who was charged with the apportioning of alms during the journey, was busy helping Philip, and only when everything had been put straight and Philip had resumed the reins again had he time to look for his purse. Hardly had the _britchka_ begun to move when a blinding flash filled the welkin with a blaze of light which brought the horses to their haunches. Then, the flash was followed by such an ear-splitting roar that the very vault of heaven seemed to be descending upon our heads. The wind blew harder than ever, and Vassili’s cloak, the manes and tails of the horses, and the carriage-apron were all slanted in one direction as they waved furiously in the violent blast. Presently, upon the _britchka’s_ top there fell some large drops of rain—“one, two, three:” then suddenly, and as though a roll of drums were being beaten over our heads, the whole countryside resounded with the clatter of the deluge. From Vassili’s movements, I could see that he had now got his purse open, and that the poor outcast was still bowing and making the sign of the cross as he ran beside the wheels of the vehicle, at the imminent risk of being run over, and reiterated from time to time his plea, “For-for God’s sake!” At last a copeck rolled upon the ground, and the miserable creature—his mutilated arms, with their sleeves wet through and through, held out before him—stopped perplexed in the roadway and vanished from my sight.

> Russian: Василий, в дороге подающий милостыню, дает наставления Филиппу насчет укрепления валька и, только когда всё уже готово, и Филипп, собирая вожжи, лезет на козлы, начинает что-то доставать из бокового кармана. Но только-что мы трогаемся, ослепительная молния, мгновенно наполняя огненным светом всю лощину, заставляет лошадей остановиться и, без малейшего промежутка, сопровождается таким оглушительным треском грома, что кажется, весь свод небес рушится над нами. Ветер еще усиливается: гривы и хвосты лошадей, шинель Василья и края фартука принимают одно направление и отчаянно развеваются от порывов неистового ветра. На кожаный верх брички тяжело упала крупная капля дождя... другая, третья, четвертая, и вдруг как будто кто-то забарабанил над нами, и вся окрестность огласилась равномерным шумом падающего дождя. По движениям локтей Василья, я замечаю, что он развязывает кошелек; нищий, продолжая креститься и кланяться, бежит подле самых колес, так что, того и гляди, раздавят его. «Подай Хри-ста-ради». Наконец, медный грош летит мимо нас, и жалкое созданье, в обтянувшем его худые члены, промокшем до нитки рубище, качаясь от ветра, — в недоумении останавливается посреди дороги и исчезает из моих глаз.

[¶9] The heavy rain, driven before the tempestuous wind, poured down in pailfuls and, dripping from Vassili’s thick cloak, formed a series of pools on the apron. The dust became changed to a paste which clung to the wheels, and the ruts became transformed into muddy rivulets. At last, however, the lightning grew paler and more diffuse, and the thunderclaps lost some of their terror amid the monotonous rattling of the downpour. Then the rain also abated, and the clouds began to disperse. In the region of the sun, a lightness appeared, and between the white-grey clouds could be caught glimpses of an azure sky. Finally, a dazzling ray shot across the pools on the road, shot through the threads of rain—now falling thin and straight, as from a sieve—, and fell upon the fresh leaves and blades of grass. The great cloud was still louring black and threatening on the far horizon, but I no longer felt afraid of it—I felt only an inexpressibly pleasant hopefulness in proportion, as trust in life replaced the late burden of fear. Indeed, my heart was smiling like that of refreshed, revivified Nature herself. Vassili took off his cloak and wrung the water from it. Woloda flung back the apron, and I stood up in the _britchka_ to drink in the new, fresh, balm-laden air. In front of us was the carriage, rolling along and looking as wet and resplendent in the sunlight as though it had just been polished. On one side of the road boundless oatfields, intersected in places by small ravines which now showed bright with their moist earth and greenery, stretched to the far horizon like a checkered carpet, while on the other side of us an aspen wood, intermingled with hazel bushes, and parquetted with wild thyme in joyous profusion, no longer rustled and trembled, but slowly dropped rich, sparkling diamonds from its newly-bathed branches on to the withered leaves of last year. From above us, from every side, came the happy songs of little birds calling to one another among the dripping brushwood, while clear from the inmost depths of the wood sounded the voice of the cuckoo. So delicious was the wondrous scent of the wood, the scent which follows a thunderstorm in spring, the scent of birch-trees, violets, mushrooms, and thyme, that I could no longer remain in the _britchka_. Jumping out, I ran to some bushes, and, regardless of the showers of drops discharged upon me, tore off a few sprigs of thyme, and buried my face in them to smell their glorious scent. Then, despite the mud which had got into my boots, as also the fact that my stockings were soaked, I went skipping through the puddles to the window of the carriage.

> Russian: Косой дождь, гонимый сильным ветром, лил, как из ведра; с фризовой спины Василья текли потоки в лужу мутной воды, образовавшуюся на фартуке. Сначала сбитая катушками пыль превратилась в жидкую грязь, которую месили колеса, толчки стали меньше, и по глинистым колеям потекли мутные ручьи. Молния светила шире и бледнее, и раскаты грома уже были не так поразительны за равномерным шумом дождя. Но вот дождь становится мельче; туча начинает разделяться на волнистые облака, светлеть в том месте, в котором должно быть солнце, и сквозь серовато-белые края тучи чуть виднеется клочек ясной лазури. Через минуту робкий луч солнца уже блестит в лужах дороги, на полосах падающего, как сквозь сито, мелкого, прямого дождя и на обмытой, блестящей зелени дорожной травы. Черная туча также грозно застилает противоположную сторону небосклона, но я уже не боюсь ее. Я испытываю невыразимо-отрадное чувство надежды в жизни, быстро заменяющее во мне тяжелое чувство страха. Душа моя улыбается так же, как и освеженная, повеселевшая природа. Василий откидывает воротник шинели, снимает фуражку и отряхивает ее; Володя откидывает фартук; я высовываюсь из брички и жадно впиваю в себя освеженный, душистый воздух. Блестящий, обмытый кузов кареты с важами и чемоданами покачивается перед нами, спины лошадей, шлеи, вожжи, шины колес — всё мокро и блестит на солнце, как покрытое лаком. С одной стороны дороги — необозримое озимое поле, кое-где перерезанное неглубокими овражками, блестит мокрой землею и зеленью и расстилается тенистым ковром до самого горизонта; с другой стороны — осиновая роща, поросшая ореховым и черемушным подседом, как бы в избытке счастия стоит, не шелохнется и медленно роняет с своих обмытых ветвей светлые капли дождя на сухие прошлогодние листья. Со всех сторон вьются с веселой песнью и быстро падают хохлатые жаворонки; в мокрых кустах слышно хлопотливое движение маленьких птичек и из середины рощи ясно долетают звуки кукушки. Так обаятелен этот чудный запах леса, после весенней грозы, запах березы, фиялки, прелого листа, сморчков, черемухи, что я не могу усидеть в бричке, соскакиваю с подножки, бегу к кустам и, несмотря на то, что меня осыпает дождевыми каплями, рву мокрые ветки распустившейся черемухи, бью себя ими по лицу и упиваюсь их чудным запахом. Не обращая даже внимания на то, что к сапогам моим липнут огромные комки грязи, и чулки мои давно уже мокры, я, шлепая по грязи, бегу к окну кареты.

[¶10] “Lubotshka! Katenka!” I shouted as I handed them some of the thyme, “Just look how delicious this is!”

> Russian: — Любочка! Катенька! — кричу я, подавая туда несколько веток черемухи: — посмотри, как хорошо!

[¶11] The girls smelt it and cried, “A-ah!” but Mimi shrieked to me to go away, for fear I should be run over by the wheels.

> Russian: Девочки пищат, ахают; Мими кричит, чтобы я ушел, а то меня непременно раздавят.

[¶12] “Oh, but smell how delicious it is!” I persisted. Katenka was with me in the _britchka;_ her lovely head inclined as she gazed pensively at the roadway. I looked at her in silence and wondered what had brought the unchildlike expression of sadness to her face which I now observed for the first time there.

> Russian: — Да ты понюхай, как пахнет! — кричу я.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/3/#p-N

[¶0] “We shall soon be in Moscow,” I said at last. “How large do you suppose it is?”

> Russian: Катенька сидела подле меня в бричке и, склонив свою хорошенькую головку, задумчиво следила за убегающей под колесами пыльной дорогой. Я молча смотрел на нее и удивлялся тому не детски грустному выражению, которое в первый раз встречал на ее розовеньком личике. — А вот скоро мы и приедем в Москву, — сказал я: — как ты думаешь, какая она?

[¶1] “I don’t know,” she replied.

> Russian: — Не знаю, — отвечала она нехотя.

[¶2] “Well, but how large do you _imagine?_ As large as Serpukhov?”

> Russian: — Ну всё-таки как ты думаешь: больше Серпухова или нет?...

[¶3] “What do you say?”

> Russian: — Что?

[¶4] “Nothing.”

> Russian: — Я ничего.

[¶5] Yet the instinctive feeling which enables one person to guess the thoughts of another and serves as a guiding thread in conversation soon made Katenka feel that her indifference was disagreeable to me; wherefore she raised her head presently, and, turning round, said:

> Russian: Но по тому инстинктивному чувству, которым один человек угадывает мысли другого, и которое служит путеводною нитью разговора, Катенька поняла, что мне больно ее равнодушие; она подняла голову и обратилась ко мне:

[¶6] “Did your Papa tell you that we girls too were going to live at your Grandmamma’s?”

> Russian: — Папа говорил вам, что мы будем жить у бабушки?

[¶7] “Yes, he said that we should _all_ live there.”

> Russian: — Говорил; бабушка хочет совсем с нами жить.

[¶8] “_All_ live there?”

> Russian: — И все будем жить?

[¶9] “Yes, of course. We shall have one half of the upper floor, and you the other half, and Papa the wing; but we shall all of us dine together with Grandmamma downstairs.”

> Russian: — Разумеется; мы будем жить наверху в одной половине; вы в другой половине; а папа во флигеле; а обедать будем все вместе, внизу у бабушки.

[¶10] “But Mamma says that your Grandmamma is so very grave and so easily made angry?” “No, she only _seems_ like that at first. She is grave, but not bad-tempered. On the contrary, she is both kind and cheerful. If you could only have seen the ball at her house!”

> Russian: — Maman говорит, что бабушка такая важная — сердитая? — Не-ет! Это только так кажется сначала. Она важная, но совсем не сердитая; напротив, очень добрая, веселая. Коли бы ты видела, какой бал был в ее именины!

[¶11] “All the same, I am afraid of her. Besides, who knows whether we—”

> Russian: — Всё-таки я боюсь ее; да, впрочем, Бог знает, будем ли мы...

[¶12] Katenka stopped short, and once again became thoughtful.

> Russian: Катенька вдруг замолчала и опять задумалась.

[¶13] “What?” I asked with some anxiety.

> Russian: — Что-о? — спросил я с беспокойством.

[¶14] “Nothing, I only said that—”

> Russian: — Ничего, я так.

[¶15] “No. You said, ‘Who knows whether we—‘”

> Russian: — Нет, ты что-то сказала: «Бог знает...»

[¶16] “And _you_ said, didn’t you, that once there was ever such a ball at Grandmamma’s?”

> Russian: — Так ты говорил, какой был бал у бабушки.

[¶17] “Yes. It is a pity you were not there. There were heaps of guests—about a thousand people, and all of them princes or generals, and there was music, and I danced—But, Katenka” I broke off, “you are not listening to me?” “Oh yes, I am listening. You said that you danced—?”

> Russian: — Да вот жалко, что вас не было; гостей было пропасть, человек тысяча, музыка, генералы, и я танцовал.... Катенька! — сказал я вдруг, останавливаясь в середине своего описания: — ты не слушаешь? — Нет, слышу; ты говорил, что ты танцовал.

[¶18] “Why are you so serious?”

> Russian: — Отчего ты такая скучная?

[¶19] “Well, one cannot _always_ be gay.”

> Russian: — Не всегда же веселой быть.

[¶20] “But you have changed tremendously since Woloda and I first went to Moscow. Tell me the truth, now: why are you so odd?” My tone was resolute.

> Russian: — Нет, ты очень переменилась с тех пор, как мы приехали из Москвы. Скажи, по правде,— прибавил я с решительным видом, поворачиваясь к ней: — отчего ты стала какая-то странная?

[¶21] “_Am_ I so odd?” said Katenka with an animation which showed me that my question had interested her. “I don’t see that I am so at all.”

> Russian: — Будто я странная? — отвечала Катенька с одушевлением, которое доказывало, что мое замечание интересовало ее: — я совсем не странная.

[¶22] “Well, you are not the same as you were before,” I continued. “Once upon a time any one could see that you were our equal in everything, and that you loved us like relations, just as we did you; but now you are always serious, and keep yourself apart from us.”

> Russian: — Нет, ты уж не такая, как прежде, — продолжал я: — прежде видно было, что ты во всем с нами за одно, что ты нас считаешь как родными и любишь так же, как и мы тебя, а теперь ты стала такая серьезная, удаляешься от нас...

[¶23] “Oh, not at all.”

> Russian: — Совсем нет....

[¶24] “But let me finish, please,” I interrupted, already conscious of a slight tickling in my nose—the precursor of the tears which usually came to my eyes whenever I had to vent any long pent-up feeling. “You avoid us, and talk to no one but Mimi, as though you had no wish for our further acquaintance.”

> Russian: — Нет, дай мне договорить, — перебил я, уже начиная ощущать легкое щекотанье в носу, предшествующее слезам, которые всегда навертывались мне на глаза, когда я высказывал давно сдержанную задушевную мысль: — ты удаляешься от нас, разговариваешь только с Мими, как будто не хочешь нас знать.

[¶25] “But one cannot always remain the same—one _must_ change a little sometimes,” replied Katenka, who had an inveterate habit of pleading some such fatalistic necessity whenever she did not know what else to say.

> Russian: — Да ведь нельзя же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться, — отвечала Катенька, которая имела привычку объяснять всё какою-то фаталистическою необходимостью, когда не знала, что говорить.

[¶26] I recollect that once, when having a quarrel with Lubotshka, who had called her “a stupid girl,” she (Katenka) retorted that _everybody_ could not be wise, seeing that a certain number of stupid people was a necessity in the world. However, on the present occasion, I was not satisfied that any such inevitable necessity for “changing sometimes” existed, and asked further:

> Russian: Я помню, что раз, поссорившись с Любочкой, которая назвала ее глупой девочкой, она отвечала: не всем же умным быть, надо и глупым быть; но меня не удовлетворил ответ, что надо же и перемениться когда-нибудь, и я продолжал допрашивать:

[¶27] “_Why_ is it necessary?”

> Russian: — Для чего же это надо?

[¶28] “Well, you see, we _may_ not always go on living together as we are doing now,” said Katenka, colouring slightly, and regarding Philip’s back with a grave expression on her face. “My Mamma was able to live with your mother because she was her friend; but will a similar arrangement always suit the Countess, who, they say, is so easily offended? Besides, in any case, we shall have to separate _some_ day. You are rich—you have Petrovskoe, while we are poor—Mamma has nothing.”

> Russian: — Ведь не всегда же мы будем жить вместе, — отвечала Катенька, слегка краснея и пристально вглядываясь в спину Филиппа. — Маменька могла жить у покойницы вашей маменьки, которая была ее другом; а с графиней, которая, говорят, такая сердитая, еще, Бог знает, сойдутся ли они? Кроме того, всё-таки когда-нибудь да мы разойдемся: вы богаты — у вас есть Петровское, а мы бедные — у маменьки ничего нет.

[¶29] “You are rich,” “we are poor”—both the words and the ideas which they connoted seemed to me extremely strange. Hitherto, I had conceived that only beggars and peasants were poor and could not reconcile in my mind the idea of poverty and the graceful, charming Katenka. I felt that Mimi and her daughter ought to live with us _always_ and to share everything that we possessed. Things ought never to be otherwise. Yet, at this moment, a thousand new thoughts with regard to their lonely position came crowding into my head, and I felt so remorseful at the notion that we were rich and they poor, that I coloured up and could not look Katenka in the face.

> Russian: Вы богаты — мы бедны: эти слова и понятия, связанные с ними, показались мне необыкновенно странны. Бедными по моим тогдашним понятиям могли быть только нищие и мужики, и это понятие бедности я никак не мог соединить в своем воображении с грациозной, хорошенькой Катей. Мне казалось, что Мими и Катенька, ежели всегда жили, то всегда и будут жить с нами и делить всё поровну. Иначе и быть не могло. Теперь же тысячи новых, неясных мыслей, касательно одинокого положения их, зароилось в моей голове, и мне стало так совестно, что мы богаты, а они бедны, что я покраснел и не мог решиться взглянуть на Катеньку.

[¶30] “Yet what does it matter,” I thought, “that we are well off and they are not? Why should that necessitate a separation? Why should we not share in common what we possess?” Yet, I had a feeling that I could not talk to Katenka on the subject, since a certain practical instinct, opposed to all logical reasoning, warned me that, right though she possibly was, I should do wrong to tell her so.

> Russian: «Что ж такое, что мы богаты, а они бедны? — думал я, — и каким образом из этого вытекает необходимость разлуки? Отчего ж нам не разделить поровну того, что имеем?» Но я понимал, что с Катенькой не годится говорить об этом, и какой-то практический инстинкт, в противность этим логическим размышлениям, уже говорил мне, что она права, и что неуместно бы было объяснять ей свою мысль.

[¶31] “It is impossible that you should leave us. How could we ever live apart?”

> Russian: — Неужели точно ты уедешь от нас? — сказал я: — как же это мы будем жить врозь?

[¶32] “Yet what else is there to be done? Certainly I do not _want_ to do it; yet, if it _has_ to be done, I know what my plan in life will be.”

> Russian: — Что же делать, мне самой больно; только ежели это случится, я знаю, что я сделаю...

[¶33] “Yes, to become an actress! How absurd!” I exclaimed (for I knew that to enter that profession had always been her favourite dream).

> Russian: — В актрисы пойдешь.... вот глупости! — подхватил я, зная, что быть актрисой было всегда любимой мечтой ее.

[¶34] “Oh no. I only used to say that when I was a little girl.”

> Russian: — Нет, это я говорила, когда была маленькой...

[¶35] “Well, then? What?”

> Russian: — Так что же ты сделаешь?

[¶36] “To go into a convent and live there. Then I could walk out in a black dress and velvet cap!” cried Katenka.

> Russian: — Пойду в монастырь и буду там жить, буду ходить в черненьком платьице, в бархатной шапочке. Катенька заплакала.

[¶37] Has it ever befallen you, my readers, to become suddenly aware that your conception of things has altered—as though every object in life had unexpectedly turned a side towards you of which you had hitherto remained unaware? Such a species of moral change occurred, as regards myself, during this journey, and therefore from it I date the beginning of my boyhood. For the first time in my life, I then envisaged the idea that we—_i.e._ our family—were not the only persons in the world; that not every conceivable interest was centred in ourselves; and that there existed numbers of people who had nothing in common with us, cared nothing for us, and even knew nothing of our existence. No doubt I had known all this before—only I had not known it then as I knew it now; I had never properly felt or understood it.

> Russian: Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни, вдруг замечать, что ваш взгляд на вещи совершенно изменяется, как будто все предметы, которые вы видели до тех пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной еще стороной? Такого рода моральная перемена произошла во мне в первый раз, во время нашего путешествия, с которого я и считаю начало моего отрочества. Мне в первый раз пришла в голову ясная мысль о том, что не мы одни, т. е. наше семейство, живем на свете, что не все интересы вертятся около нас, а что существует другая жизнь людей, ничего не имеющих общего с нами, не заботящихся о нас и даже не имеющих понятия о нашем существовании. Без сомнения, я и прежде знал всё это; но знал не так, как я это узнал теперь, не сознавал, не чувствовал.

[¶38] Thought merges into conviction through paths of its own, as well as, sometimes, with great suddenness and by methods wholly different from those which have brought other intellects to the same conclusion. For me the conversation with Katenka—striking deeply as it did, and forcing me to reflect on her future position—constituted such a path. As I gazed at the towns and villages through which we passed, and in each house of which lived at least one family like our own, as well as at the women and children who stared with curiosity at our carriages and then became lost to sight for ever, and the peasants and workmen who did not even look at us, much less make us any obeisance, the question arose for the first time in my thoughts, “Whom else do they care for if not for us?” And this question was followed by others, such as, “To what end do they live?” “How do they educate their children?” “Do they teach their children and let them play? What are their names?” and so forth.

> Russian: Мысль переходит в убеждение только одним известным путем, часто совершенно неожиданным и особенным от путей, которые, чтобы приобрести то же убеждение, проходят другие умы. Разговор с Катенькой, сильно тронувший меня и заставивший задуматься над ее будущим положением, был для меня этим путем. Когда я глядел на деревни и города, которые мы проезжали, в которых в каждом доме жило по крайней мере такое же семейство, как наше, на женщин, детей, которые с минутным любопытством смотрели на экипаж и навсегда исчезали из глаз, на лавочников, мужиков, которые не только не кланялись нам, как я привык видеть это в Петровском, но не удостоивали нас даже взглядом, мне в первый раз пришел в голову вопрос: что же их может занимать, ежели они нисколько не заботятся о нас? и из этого вопроса возникли другие: как и чем они живут, как воспитывают своих детей, учат ли их, пускают ли играть, как наказывают? и т. д.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/4/#p-N

[¶0] From the time of our arrival in Moscow, the change in my conception of objects, of persons, and of my connection with them became increasingly perceptible. When at my first meeting with Grandmamma, I saw her thin, wrinkled face and faded eyes, the mingled respect and fear with which she had hitherto inspired me gave place to compassion, and when, laying her cheek against Lubotshka’s head, she sobbed as though she saw before her the corpse of her beloved daughter, my compassion grew to love. I felt deeply sorry to see her grief at our meeting, even though I knew that in ourselves we represented nothing in her eyes, but were dear to her only as reminders of our mother—that every kiss which she imprinted upon my cheeks expressed the one thought, “She is no more—she is dead, and I shall never see her again.”

> Russian: С приездом в Москву перемена моего взгляда на предметы, лица и свое отношение к ним стала еще ощутительнее. При первом свидании с бабушкой, когда я увидал ее худое морщинистое лицо и потухшие глаза, чувство подобострастного уважения и страха, которые я к ней испытывал, заменились состраданием; а когда она, припав лицом к голове Любочки, зарыдала так, как будто перед ее глазами был труп ее любимой дочери, даже чувством любви заменилось во мне сострадание. Мне было неловко видеть ее печаль при свидании с нами; я сознавал, что мы сами по себе ничто в ее глазах, что мы ей дороги только как воспоминание, я чувствовал, что в каждом поцалуе, которыми она покрывала мои щеки, выражалась одна мысль: ее нет, она умерла, я не увижу ее больше!

[¶1] Papa, who took little notice of us here in Moscow, and whose face was perpetually preoccupied on the rare occasions when he came in his black dress-coat to take formal dinner with us, lost much in my eyes at this period, in spite of his turned-up ruffles, _robes de chambre_, overseers, bailiffs, expeditions to the estate, and hunting exploits. Karl Ivanitch—whom Grandmamma always called “Uncle,” and who (Heaven knows why!) had taken it into his head to adorn the bald pate of my childhood’s days with a red wig parted in the middle—now looked to me so strange and ridiculous that I wondered how I could ever have failed to observe the fact before. Even between the girls and ourselves there seemed to have sprung up an invisible barrier. They, too, began to have secrets among themselves, as well as to evince a desire to show off their ever-lengthening skirts even as we boys did our trousers and ankle-straps. As for Mimi, she appeared at luncheon, the first Sunday, in such a gorgeous dress and with so many ribbons in her cap that it was clear that we were no longer _en campagne_, and that everything was now going to be different.

> Russian: Папа, который в Москве почти совсем не занимался нами, и с вечно озабоченным лицом только к обеду приходил к нам, в черном сюртуке или фраке, — вместе с своими большими выпущенными воротничками рубашки, халатом, старостами, приказчиками, прогулками на гумно и охотой, много потерял в моих глазах. Карл Иваныч, которого бабушка называла дядькой, и который вдруг, Бог знает зачем, вздумал заменить свою почтенную, знакомую мне лысину рыжим париком с нитяным пробором почти по середине головы, показался мне так странен и смешон, что я удивлялся, как мог я прежде не замечать этого. Между девочками и нами тоже появилась какая-то невидимая преграда; у них и у нас были уж свои секреты; как будто они гордились перед нами своими юбками, которые становились длиннее, а мы своими панталонами со штрипками. Мими же в первое воскресение вышла к обеду в таком пышном платье и с такими лентами на голове, что уж сейчас видно было, что мы не в деревне, и теперь всё пойдет иначе.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/5/#p-N

[¶0] I was only a year and some odd months younger than Woloda, and from the first we had grown up and studied and played together. Hitherto, the difference between elder and younger brother had never been felt between us, but at the period of which I am speaking, I began to have a notion that I was not Woloda’s equal either in years, in tastes, or in capabilities. I even began to fancy that Woloda himself was aware of his superiority and that he was proud of it, and, though, perhaps, I was wrong, the idea wounded my conceit—already suffering from frequent comparison with him. He was my superior in everything—in games, in studies, in quarrels, and in deportment. All this brought about an estrangement between us and occasioned me moral sufferings which I had never hitherto experienced. When for the first time Woloda wore Dutch pleated shirts, I at once said that I was greatly put out at not being given similar ones, and each time that he arranged his collar, I felt that he was doing so on purpose to offend me. But, what tormented me most of all was the idea that Woloda could see through me, yet did not choose to show it.

> Russian: Я был только годом и несколькими месяцами моложе Володи; мы росли, учились и играли всегда вместе. Между нами не делали различия старшего и младшего; но именно около того времени, о котором я говорю, я начал понимать, что Володя не товарищ мне по годам, наклонностям и способностям. Мне даже казалось, что Володя сам сознает свое первенство и гордится им. Такое убеждение, может быть, и ложное, внушало мне самолюбие, страдавшее при каждом столкновении с ним. Он во всем стоял выше меня: в забавах, в учении, в ссорах, в умении держать себя, и всё это отдаляло меня от него и заставляло испытывать непонятные для меня моральные страдания. Ежели бы, когда Володе в первый раз сделали голландские рубашки со складками, я сказал прямо, что мне весьма досадно не иметь таких, я уверен, что мне стало бы легче и не казалось бы всякий раз, когда он оправлял воротнички, что он делает это для того только, чтобы оскорбить меня. Меня мучило больше всего то, что Володя, как мне иногда казалось, понимал меня, но старался скрывать это.

[¶1] Who has not known those secret, wordless communications which spring from some barely perceptible smile or movement—from a casual glance between two persons who live as constantly together as do brothers, friends, man and wife, or master and servant—particularly if those two persons do not in all things cultivate mutual frankness? How many half-expressed wishes, thoughts, and meanings which one shrinks from revealing are made plain by a single accidental glance which timidly and irresolutely meets the eye!

> Russian: Кто не замечал тех таинственных бессловесных отношений, проявляющихся в незаметной улыбке, движении или взгляде между людьми, живущими постоянно вместе: братьями, друзьями, мужем и женой, господином и слугой, в особенности когда люди эти не во всем откровенны между собой. Сколько не досказанных желаний, мыслей и страха — быть понятым — выражается в одном случайном взгляде, когда робко и нерешительно встречаются ваши глаза!

[¶2] However, in my own case I may have been deceived by my excessive capacity for, and love of, analysis. Possibly Woloda did not feel at all as I did. Passionate and frank, but unstable in his likings, he was attracted by the most diverse things, and always surrendered himself wholly to such attraction. For instance, he suddenly conceived a passion for pictures, spent all his money on their purchase, begged Papa, Grandmamma, and his drawing master to add to their number, and applied himself with enthusiasm to art. Next came a sudden rage for curios, with which he covered his table, and for which he ransacked the whole house. Following upon that, he took to violent novel-reading—procuring such works by stealth, and devouring them day and night. Involuntarily I was influenced by his whims, for, though too proud to imitate him, I was also too young and too lacking in independence to choose my own way. Above all, I envied Woloda his happy, nobly frank character, which showed itself most strikingly when we quarrelled. I always felt that he was in the right, yet could not imitate him. For instance, on one occasion when his passion for curios was at its height, I went to his table and accidentally broke an empty many-coloured smelling-bottle.

> Russian: Но может быть меня обманывала в этом отношении моя излишняя восприимчивость и склонность к анализу; может быть, Володя совсем и не чувствовал того же, что я. Он был пылок, откровенен и непостоянен в своих увлечениях. Увлекаясь самыми разнородными предметами, он предавался им всей душой. То вдруг на него находила страсть к картинкам: он сам принимался рисовать, покупал на все свои деньги, выпрашивал у рисовального учителя, у папа, у бабушки; то страсть к вещам, которыми он украшал свой столик, собирая их по всему дому, то страсть к романам, которые он доставал потихоньку и читал по целым дням и ночам... Я невольно увлекался его страстями; но был слишком горд, чтобы итти по его следам, и слишком молод и несамостоятелен, чтобы избрать новую дорогу. Но ничему я не завидовал столько, как счастливому, благороднооткровенному характеру Володи, особенно резко выражавшемуся в ссорах, случавшихся между нами. Я чувствовал, что он поступает хорошо, но не мог подражать ему. Однажды, во время сильнейшего пыла его страсти к вещам, я подошел к его столу и разбил нечаянно пустой разноцветный флакончик.

[¶3] “Who gave you leave to touch my things?” asked Woloda, chancing to enter the room at that moment and at once perceiving the disorder which I had occasioned in the orderly arrangement of the treasures on his table. “And where is that smelling bottle? Perhaps you—?”

> Russian: — Кто тебя просил трогать мои вещи? — сказал вошедший в комнату Володя, заметив расстройство, произведенное мною в симметрии разнообразных украшений его столика: — а где флакончик? непременно ты...

[¶4] “I let it fall, and it smashed to pieces; but what does that matter?” “Well, please do me the favour never to _dare_ to touch my things again,” he said as he gathered up the broken fragments and looked at them vexedly.

> Russian: — Нечаянно уронил; он и разбился, что ж за беда?— Сделай милость, никогда не смей прикасаться к моим вещам, — сказал он, составляя куски разбитого флакончика и с сокрушением глядя на них.

[¶5] “And will _you_ please do me the favour never to _order_ me to do anything whatever,” I retorted. “When a thing’s broken, it’s broken, and there is no more to be said.” Then I smiled, though I hardly felt like smiling.

> Russian: — Пожалуйста не командуй, — отвечал я. — Разбил, так разбил; что ж тут говорить! И я улыбнулся, хотя мне совсем не хотелось улыбаться.

[¶6] “Oh, it may mean nothing to you, but to me it means a good deal,” said Woloda, shrugging his shoulders (a habit he had caught from Papa). “First of all you go and break my things, and then you laugh. What a nuisance a little boy can be!” “_Little_ boy, indeed? Then _you_, I suppose, are a man, and ever so wise?”

> Russian: — Да, тебе ничего, а мне чего, — продолжал Володя, делая жест подергивания плечом, который он наследовал от папа: — разбил, да еще и смеется, этакой несносный мальчишка! — Я мальчишка; а ты большой да глупый.

[¶7] “I do not intend to quarrel with you,” said Woloda, giving me a slight push. “Go away.”

> Russian: — Не намерен с тобой браниться, — сказал Володя, слегка отталкивая меня: — убирайся.

[¶8] “Don’t you push me!”

> Russian: — Не толкайся!

[¶9] “Go away.”

> Russian: — Убирайся!

[¶10] “I say again—don’t you push me!”

> Russian: — Я тебе говорю, не толкайся!

[¶11] Woloda took me by the hand and tried to drag me away from the table, but I was excited to the last degree, and gave the table such a push with my foot that I upset the whole concern, and brought china and crystal ornaments and everything else with a crash to the floor.

> Russian: Володя взял меня за руку и хотел оттащить от стола; но я уже был раздражен до последней степени: схватил стол за ножку и опрокинул его. «Так вот же тебе!», и все фарфоровые и хрустальные украшения с дребезгом полетели на пол.

[¶12] “You disgusting little brute!” exclaimed Woloda, trying to save some of his falling treasures.

> Russian: — Отвратительный мальчишка!... — закричал Володя, стараясь поддержать падающие вещи.

[¶13] “At last all is over between us,” I thought to myself as I strode from the room. “We are separated now for ever.”

> Russian: «Ну теперь всё кончено между нами, — думал я, выходя из комнаты: — мы на век поссорились».

[¶14] It was not until evening that we again exchanged a word. Yet I felt guilty, and was afraid to look at him, and remained at a loose end all day. Woloda, on the contrary, did his lessons as diligently as ever, and passed the time after luncheon in talking and laughing with the girls. As soon, again, as afternoon lessons were over I left the room, for it would have been terribly embarrassing for me to be alone with my brother. When, too, the evening class in history was ended I took my notebook and moved towards the door. Just as I passed Woloda, I pouted and pulled an angry face, though in reality I should have liked to have made my peace with him. At the same moment he lifted his head, and with a barely perceptible and good-humouredly satirical smile looked me full in the face. Our eyes met, and I saw that he understood me, while he, for his part, saw that I knew that he understood me; yet a feeling stronger than myself obliged me to turn away from him.

> Russian: До вечера мы не говорили друг с другом; я чувствовал себя виноватым, боялся взглянуть на него и целый день не мог ничем заняться; Володя, напротив, учился хорошо и, как всегда после обеда разговаривал и смеялся с девочками. Как только учитель кончал класс, я выходил из комнаты: мне страшно, неловко и совестно было оставаться одному с братом. После вечернего класса истории, я взял тетради и направился к двери. Проходя мимо Володи, несмотря на то, что мне хотелось подойти и помириться с ним, я надулся и старался сделать сердитое лицо. Володя в это самое время поднял голову и с чуть заметной, добродушно-насмешливой улыбкой смело посмотрел на меня. Глаза наши встретились, и я понял, что он понимает меня, и то, что я понимаю, что он понимает меня; но какое-то непреодолимое чувство заставило меня отвернуться.

[¶15] “Nicolinka,” he said in a perfectly simple and anything but mock-pathetic way, “you have been angry with me long enough. I am sorry if I offended you,” and he tendered me his hand.

> Russian: — Николенька! — сказал он мне самым простым, нисколько не патетическим голосом: — полно сердиться. Извини меня, ежели я тебя обидел. И он подал мне руку.

[¶16] It was as though something welled up from my heart and nearly choked me. Presently it passed away, the tears rushed to my eyes, and I felt immensely relieved.

> Russian: Как будто, поднимаясь всё выше и выше, что-то вдруг стало давить меня в груди и захватывать дыхание; но это продолжалось только одну секунду: на глазах показались слезы, и мне стало легче.

[¶17] “I too am so-rry, Wo-lo-da,” I said, taking his hand. Yet he only looked at me with an expression as though he could not understand why there should be tears in my eyes.

> Russian: — Прости... ме...ня, Вол....дя! — сказал я, пожимая его руку. Володя смотрел на меня однако так, как будто никак не понимал, отчего у меня слезы на глазах....

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/6/#p-N

[¶0] None of the changes produced in my conception of things were so striking as the one which led me to cease to see in one of our chambermaids a mere servant of the female sex, but, on the contrary, a _woman_ upon whom depended, to a certain extent, my peace of mind and happiness. From the time of my earliest recollection I can remember Masha an inmate of our house, yet never until the occurrence of which I am going to speak—an occurrence which entirely altered my impression of her—had I bestowed the smallest attention upon her. She was twenty-five years old, while I was but fourteen. Also, she was very beautiful. But I hesitate to give a further description of her lest my imagination should once more picture the bewitching, though deceptive, conception of her which filled my mind during the period of my passion. To be frank, I will only say that she was extraordinarily handsome, magnificently developed, and a _woman_—as also that I was but fourteen.

> Russian: Но ни одна из перемен, происшедших в моем взгляде на вещи, не была так поразительна для самого меня, как та, вследствие которой в одной из наших горничных я перестал видеть слугу женского пола, а стал видеть женщину, от которой могли зависеть, в некоторой степени, мое спокойствие и счастие. С тех пор, как помню себя, помню я и Машу в нашем доме, и никогда, до случая, переменившего совершенно мой взгляд на нее, и про который я расскажу сейчас — я не обращал на нее ни малейшего внимания. Маше было лет двадцать пять, когда мне было четырнадцать; она была очень хороша; но я боюсь описывать ее, боюсь, чтобы воображение снова не представило мне обворожительный и обманчивый образ, составившийся в нем во время моей страсти. Чтобы не ошибиться, скажу только, что она была необыкновенно бела, роскошно развита и была женщина; а мне было четырнадцать лет.

[¶1] At one of those moments when, lesson-book in hand, I would pace the room, and try to keep strictly to one particular crack in the floor as I hummed a fragment of some tune or repeated some vague formula—in short, at one of those moments when the mind leaves off thinking and the imagination gains the upper hand and yearns for new impressions—I left the schoolroom, and turned, with no definite purpose in view, towards the head of the staircase.

> Russian: В одну из тех минут, когда, с уроком в руке, занимаешься прогулкой по комнате, стараясь ступать только по одним щелям половиц, или пением какого-нибудь несообразного мотива, или размазыванием чернил по краю стола, или повторением без всякой мысли какого-нибудь изречения — одним словом, в одну из тех минут, когда ум отказывается от работы, и воображение, взяв верх, ищет впечатлений, я вышел из классной и без всякой цели спустился к площадке.

[¶2] Somebody in slippers was ascending the second flight of stairs. Of course I felt curious to see who it was, but the footsteps ceased abruptly, and then I heard Masha’s voice say: “Go away! What nonsense! What would Maria Ivanovna think if she were to come now?”

> Russian: Кто-то в башмаках шел вверх по другому повороту лестницы. Разумеется мне захотелось знать, кто это, но вдруг шум шагов замолк, и я услышал голос Маши: «ну вас, что вы балуетесь, а как Мария Ивановна прийдет — разве хорошо будет?»

[¶3] “Oh, but she will not come,” answered Woloda’s voice in a whisper.

> Russian: «Не прийдет», — шопотом сказал голос Володи, и вслед за этим что-то зашевелилось, как будто Володя хотел удержать ее.

[¶4] “Well, go away, you silly boy,” and Masha came running up, and fled past me.

> Russian: «Ну, куда руки суете? Бесстыдник!», и Маша, с сдернутой на бок косынкой, из-под которой виднелась белая, полная шея, пробежала мимо меня.

[¶5] I cannot describe the way in which this discovery confounded me. Nevertheless the feeling of amazement soon gave place to a kind of sympathy with Woloda’s conduct. I found myself wondering less at the conduct itself than at his ability to behave so agreeably. Also, I found myself involuntarily desiring to imitate him.

> Russian: Не могу выразить, до какой степени меня изумило это открытие, однако чувство изумления скоро уступило место сочувствия поступку Володи: меня уже не удивлял самый его поступок, но то, каким образом он постиг, что приятно так поступать. И мне невольно захотелось подражать ему.

[¶6] Sometimes I would pace the landing for an hour at a time, with no other thought in my head than to watch for movements from above. Yet, although I longed beyond all things to do as Woloda had done, I could not bring myself to the point. At other times, filled with a sense of envious jealousy, I would conceal myself behind a door and listen to the sounds which came from the maidservants’ room, until the thought would occur to my mind, “How if I were to go in now and, like Woloda, kiss Masha? What should I say when she asked me—_me_ with the huge nose and the tuft on the top of my head—what I wanted?” Sometimes, too, I could hear her saying to Woloda, “That serves you right! Go away! Nicolas Petrovitch never comes in here with such nonsense.” Alas! she did not know that Nicolas Petrovitch was sitting on the staircase just below and feeling that he would give all he possessed to be in “that bold fellow Woloda’s” place! I was shy by nature, and rendered worse in that respect by a consciousness of my own ugliness. I am certain that nothing so much influences the development of a man as his exterior—though the exterior itself less than his belief in its plainness or beauty.

> Russian: Я по целым часам проводил иногда на площадке, без всякой мысли, с напряженным вниманием, прислушиваясь к малейшим движениям, происходившим наверху; но никогда не мог принудить себя подражать Володе, несмотря на то, что мне этого хотелось больше всего на свете. Иногда, притаившись за дверью, я с тяжелым чувством зависти и ревности слушал возню, которая поднималась в девичьей, и мне приходило в голову: каково бы было мое положение, ежели бы я пришел наверх и так же, как Володя, захотел бы поцаловать Машу? что бы я сказал с своим широким носом и торчавшими вихрами, когда бы она спросила у меня, чего мне нужно? Иногда я слышал, как Маша говорила Володе: «вот наказанье! что же вы в самом деле пристали ко мне, идите отсюда, шалун этакой... отчего Николай Петрович никогда не ходит сюда и не дурачится....» Она не знала, что Николай Петрович сидит в эту минуту под лестницею и всё на свете готов отдать, чтобы только быть на месте шалуна Володи. Я был стыдлив от природы, но стыдливость моя еще увеличивалась убеждением в моей уродливости. А я убежден, что ничто не имеет такого разительного влияния на направление человека, как наружность его, и не столько самая наружность, сколько убеждение в привлекательности или непривлекательности ее.

[¶7] Yet I was too conceited altogether to resign myself to my fate. I tried to comfort myself much as the fox did when he declared that the grapes were sour. That is to say, I tried to make light of the satisfaction to be gained from making such use of a pleasing exterior as I believed Woloda to employ (satisfaction which I nevertheless envied him from my heart), and endeavoured with every faculty of my intellect and imagination to console myself with a pride in my isolation.

> Russian: Я был слишком самолюбив, чтобы привыкнуть к своему положению, утешался, как лисица, уверяя себя, что виноград еще зелен, т. е. старался презирать все удовольствия, доставляемые приятной наружностью, которыми на моих глазах пользовался Володя, и которым я от души завидовал, и напрягал все силы своего ума и воображения, чтобы находить наслаждения в гордом одиночестве.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/7/#p-N

[¶0] “Good gracious! Powder!” exclaimed Mimi in a voice trembling with alarm. “Whatever are you doing? You will set the house on fire in a moment, and be the death of us all!” Upon that, with an indescribable expression of firmness, Mimi ordered every one to stand aside, and, regardless of all possible danger from a premature explosion, strode with long and resolute steps to where some small shot was scattered about the floor, and began to trample upon it. When, in her opinion, the peril was at least lessened, she called for Michael and commanded him to throw the “powder” away into some remote spot, or, better still, to immerse it in water; after which she adjusted her cap and returned proudly to the drawing-room, murmuring as she went, “At least I can say that they are well looked after.”

> Russian: — Боже мой, порох!... — воскликнула Мими задыхающимся от волнения голосом. — Что вы делаете? Вы хотите сжечь дом, погубить всех нас.... И с неописанным выражением твердости духа, Мими приказала всем посторониться, большими, решительными шагами подошла к рассыпанной дроби и, презирая опасность, могущую произойти от неожиданного взрыва, начала топтать ее ногами. Когда по ее мнению опасность уже миновалась, она позвала Михея и приказала ему выбросить весь этот порох куда-нибудь подальше или, всего лучше, в воду, и, гордо встряхивая чепцом, направилась к гостиной. «Очень хорошо за ними смотрят, нечего сказать», — проворчала она.

[¶1] When Papa issued from his room and took us to see Grandmamma we found Mimi sitting by the window and glancing with a grave, mysterious, official expression towards the door. In her hand she was holding something carefully wrapped in paper. I guessed that that something was the small shot, and that Grandmamma had been informed of the occurrence. In the room also were the maidservant Gasha (who, to judge by her angry flushed face, was in a state of great irritation) and Doctor Blumenthal—the latter a little man pitted with smallpox, who was endeavouring by tacit, pacificatory signs with his head and eyes to reassure the perturbed Gasha. Grandmamma was sitting a little askew and playing that variety of “patience” which is called “The Traveller”—two unmistakable signs of her displeasure.

> Russian: Когда папа пришел из флигеля, и мы вместе с ним пошли к бабушке, в комнате ее уже сидела Мими около окна и с каким-то таинственно-официальным выражением грозно смотрела мимо двери. В руке ее находилось что-то завернутое в несколько бумажек. Я догадался, что это была дробь, и что бабушке уже всё известно. Кроме Мими, в комнате бабушки находились еще горничная Гаша, которая, как заметно было по ее гневному, раскрасневшемуся лицу, была сильно расстроена, и доктор Блюменталь, маленький, рябоватый человечек, который тщетно старался успокоить Гашу, делая ей глазами и головой таинственные, миротворные знаки. Сама бабушка сидела несколько боком и раскладывала пасьянс — Путешественник, что всегда означало весьма неблагоприятное расположение духа.

[¶2] “How are you to-day, Mamma?” said Papa as he kissed her hand respectfully. “Have you had a good night?”

> Russian: — Как себя чувствуете нынче, maman? хорошо ли почивали? — сказал папа, почтительно цалуя ее руку.

[¶3] “Yes, very good, my dear; you _know_ that I always enjoy sound health,” replied Grandmamma in a tone implying that Papa’s inquiries were out of place and highly offensive. “Please give me a clean pocket-handkerchief,” she added to Gasha.

> Russian: — Прекрасно, мой милый; кажется знаете, что я всегда совершенно здорова, — отвечала бабушка таким тоном, как будто вопрос папа был самый неуместный и оскорбительный вопрос. — Что ж, хотите вы мне дать чистый платок? — продолжала она, обращаясь к Гаше.

[¶4] “I _have_ given you one, madam,” answered Gasha, pointing to the snow-white cambric handkerchief which she had just laid on the arm of Grandmamma’s chair.

> Russian: — Я вам подала, — отвечала Гаша, указывая на белый, как снег, батистовый платок, лежавший на ручке кресел.

[¶5] “No, no; it’s a nasty, dirty thing. Take it away and bring me a _clean_ one, my dear.”

> Russian: — Возьмите эту грязную ветошку и дайте мне чистый, моя милая.

[¶6] Gasha went to a cupboard and slammed the door of it back so violently that every window rattled. Grandmamma glared angrily at each of us, and then turned her attention to following the movements of the servant. After the latter had presented her with what I suspected to be the same handkerchief as before, Grandmamma continued:

> Russian: Гаша подошла к шифоньерке, выдвинула ящик и так сильно хлопнула им, что стекла задрожали в комнате. Бабушка грозно оглянулась на всех нас и продолжала пристально следить за всеми движениями горничной. Когда она подала ей, как мне показалось, тот же самый платок, бабушка сказала:

[¶7] “And when do you mean to cut me some snuff, my dear?”

> Russian: — Когда же вы мне натрете табак, моя милая?

[¶8] “When I have time.”

> Russian: — Время будет, так натру.

[¶9] “What do you say?”

> Russian: — Что вы говорите?

[¶10] “To-day.”

> Russian: — Натру нынче.

[¶11] “If you don’t want to continue in my service you had better say so at once. I would have sent you away long ago had I known that you wished it.”

> Russian: — Ежели вы не хотите мне служить, моя милая, вы бы так и сказали: я бы давно вас отпустила.

[¶12] “It wouldn’t have broken my heart if you had!” muttered the woman in an undertone.

> Russian: — И отпустите, не заплачут, — проворчала вполголоса горничная.

[¶13] Here the doctor winked at her again, but she returned his gaze so firmly and wrathfully that he soon lowered it and went on playing with his watch-key.

> Russian: В это время доктор начал было мигать ей; но она так гневно и решительно посмотрела на него, что он тотчас же потупился и занялся ключиком своих часов.

[¶14] “You see, my dear, how people speak to me in my own house!” said Grandmamma to Papa when Gasha had left the room grumbling.

> Russian: — Видите, мой милый, — сказала бабушка, обращаясь к папа, когда Гаша, продолжая ворчать, вышла из комнаты: — как со мной говорят в моем доме?

[¶15] “Well, Mamma, I will cut you some snuff myself,” replied Papa, though evidently at a loss how to proceed now that he had made this rash promise.

> Russian: — Позвольте, maman, я сам натру вам табак, — сказал папа, приведенный, повидимому, в большое затруднение этим неожиданным обращением.

[¶16] “No, no, I thank you. Probably she is cross because she knows that no one except herself can cut the snuff just as I like it. Do you know, my dear,” she went on after a pause, “that your children very nearly set the house on fire this morning?”

> Russian: — Нет уж, благодарю вас: она ведь оттого так и груба, что знает, никто, кроме нее, не умеет стереть табак, как я люблю Вы знаете, мой милый, — продолжала бабушка, после минутного молчания: — что ваши дети нынче чуть было дом не сожгли?

[¶17] Papa gazed at Grandmamma with respectful astonishment.

> Russian: Папа с почтительным любопытством смотрел на бабушку.

[¶18] “Yes, they were playing with something or another. Tell him the story,” she added to Mimi.

> Russian: — Да, они вот чем играют. Покажите им, — сказала она, обращаясь к Мими.

[¶19] Papa could not help smiling as he took the shot in his hand.

> Russian: Папа взял в руки дробь и не мог не улыбнуться.

[¶20] “This is only small shot, Mamma,” he remarked, “and could never be dangerous.”

> Russian: — Да это дробь, maman, — сказал он: — это совсем не опасно.

[¶21] “I thank you, my dear, for your instruction, but I am rather too old for that sort of thing.”

> Russian: — Очень вам благодарна, мой милый, что вы меня учите, только уж я стара слишком....

[¶22] “Nerves, nerves!” whispered the doctor.

> Russian: — Нервы, нервы! — прошептал доктор.

[¶23] Papa turned to us and asked us where we had got the stuff, and how we could dare to play with it.

> Russian: И папа тотчас обратился к нам: — Где вы это взяли? и как смеете шалить такими вещами?

[¶24] “Don’t ask _them_, ask that useless ‘Uncle,’ rather,” put in Grandmamma, laying a peculiar stress upon the word “_Uncle_.” “What else is he for?”

> Russian: — Нечего их спрашивать, а надо спросить их дядьку, — сказала бабушка, особенно презрительно выговаривая слово дядька: — чтó он смотрит?

[¶25] “Woloda says that Karl Ivanitch gave him the powder himself,” declared Mimi.

> Russian: — Вольдемар сказал, что сам Карл Иваныч дал ему этот порох, — подхватила Мими.

[¶26] “Then you can see for yourself what use he is,” continued Grandmamma. “And where IS he—this precious ‘Uncle’? How is one to get hold of him? Send him here.” “He has gone an errand for me,” said Papa. “That is not at all right,” rejoined Grandmamma. “He ought _always_ to be here. True, the children are yours, not mine, and I have nothing to do with them, seeing that you are so much cleverer than I am; yet all the same I think it is time we had a regular tutor for them, and not this ‘Uncle’ of a German—a stupid fellow who knows only how to teach them rude manners and Tyrolean songs! Is it necessary, I ask you, that they should learn Tyrolean songs? However, there is no one for me to consult about it, and you must do just as you like.”

> Russian: — Ну вот видите, какой он хороший, — продолжала бабушка: — и где он, этот дядька, как бишь его? пошлите его сюда. — Я его отпустил в гости, — сказал папа. — Это не резон; он всегда должен быть здесь. Дети не мои, а ваши, и я не имею права советовать вам, потому что вы умнее меня, — продолжала бабушка: — но кажется, пора бы для них нанять гувернера, а не дядьку, немецкого мужика. Да, глупого мужика, который их ничему научить не может, кроме дурным манерам и тирольским песням. Очень нужно, я вас спрашиваю, детям уметь петь тирольские песни. Впрочем, теперь некому об этом подумать, и вы можете делать, как хотите.

[¶27] The word “_now_” meant “_now that they have no mother_,” and suddenly awakened sad recollections in Grandmamma’s heart. She threw a glance at the snuff-box bearing Mamma’s portrait and sighed.

> Russian: Слово «теперь» значило: когда у них нет матери, и вызвало грустные воспоминания в сердце бабушки — она опустила глаза на табакерку с портретом и задумалась.

[¶28] “I thought of all this long ago,” said Papa eagerly, “as well as taking your advice on the subject. How would you like St. Jerome to superintend their lessons?”

> Russian: — Я давно уже думал об этом, — поспешил сказать папа: — и хотел посоветоваться с вами, maman: не пригласить ли нам St.-Jérôme, который теперь по билетам дает им уроки?

[¶29] “Oh, I think he would do excellently, my friend,” said Grandmamma in a mollified tone, “He is at least a tutor _comme il faut_, and knows how to instruct _des enfants de bonne maison_. He is not a mere ‘Uncle’ who is good only for taking them out walking.”

> Russian: — И прекрасно сделаешь, мой друг, — сказала бабушка уже не тем недовольным голосом, которым говорила прежде: — St.-Jérôme по крайней мере gouverneur, который поймет, как нужно вести des enfants de bonne maison,1 a не простой menin, дядька, который годен только на то, чтобы водить их гулять.

[¶30] “Very well; I will talk to him to-morrow,” said Papa. And, sure enough, two days later saw Karl Ivanitch forced to retire in favour of the young Frenchman referred to.

> Russian: — Я завтра же поговорю с ним, — сказал папа. И действительно, через два дня после этого разговора, Карл Иваныч уступил свое место молодому щеголю французу.

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/8/#p-N

[¶0] Thw evening before the day when Karl was to leave us for ever, he was standing (clad, as usual, in his wadded dressing-gown and red cap) near the bed in his room, and bending down over a trunk as he carefully packed his belongings.

> Russian: Поздно вечером накануне того дня, в который Карл Иваныч должен был навсегда уехать от нас, он стоял в своем ваточном халате и красной шапочке подле кровати и, нагнувшись над чемоданом, тщательно укладывал в него свои вещи.

[¶1] His behaviour towards us had been very cool of late, and he had seemed to shrink from all contact with us. Consequently, when I entered his room on the present occasion, he only glanced at me for a second and then went on with his occupation. Even though I proceeded to jump on to his bed (a thing hitherto always forbidden me to do), he said not a word; and the idea that he would soon be scolding or forgiving us no longer—no longer having anything to do with us—reminded me vividly of the impending separation. I felt grieved to think that he had ceased to love us and wanted to show him my grief.

> Russian: Обращение с нами Карла Иваныча в последнее время было как-то особенно сухо: он как будто избегал всяких с нами сношений. Вот и теперь, когда я вошел в комнату, он взглянул на меня исподлобья и снова принялся за дело. Я прилег на свою постель, но Карл Иваныч, прежде строго запрещавший делать это, ничего не сказал мне, и мысль, что он больше не будет ни бранить, ни останавливать нас, что ему нет теперь до нас никакого дела, живо припомнила мне предстоящую разлуку. Мне стало грустно, что он разлюбил нас, и хотелось выразить ему это чувство.

[¶2] “Will you let me help you?” I said, approaching him.

> Russian: — Позвольте, я помогу вам, Карл Иваныч, — сказал я, подходя к нему.

[¶3] He looked at me for a moment and turned away again. Yet the expression of pain in his eyes showed that his coldness was not the result of indifference, but rather of sincere and concentrated sorrow.

> Russian: Карл Иваныч взглянул на меня и снова отвернулся, но в беглом взгляде, который он бросил на меня, я прочел не равнодушие, которым объяснял его холодность, но искреннюю, сосредоточенную печаль.

[¶4] “God sees and knows everything,” he said at length, raising himself to his full height and drawing a deep sigh. “Yes, Nicolinka,” he went on, observing, the expression of sincere pity on my face, “my fate has been an unhappy one from the cradle, and will continue so to the grave. The good that I have done to people has always been repaid with evil; yet, though I shall receive no reward here, I shall find one _there_” (he pointed upwards). “Ah, if only you knew my whole story, and all that I have endured in this life!—I who have been a bootmaker, a soldier, a deserter, a factory hand, and a teacher! Yet now—now I am nothing, and, like the Son of Man, have nowhere to lay my head.” Sitting down upon a chair, he covered his eyes with his hand.

> Russian: — Бог всё видит и всё знает, и на всё Его святая воля, — сказал он, выпрямляясь во весь рост и тяжело вздыхая. — Да, Николенька, — продолжал он, заметив выражение непритворного участия, с которым я смотрел на него: — моя судьба быть несчастливым с самого моего детства и по гробовую доску. Мне всегда платили злом за добро, которое я делал людям, и моя награда не здесь, а оттуда, — сказал он, указывая на небо. — Когда б вы знали мою историю и всё, что я перенес в этой жизни!... Я был сапожник, я был солдат, я был дезертир, я был фабрикант, я был учитель, и теперь я нуль! и мне, как сыну Божию, некуда преклонить свою голову, — заключил он, и, закрыв глаза, опустился в свое кресло.

[¶5] Seeing that he was in the introspective mood in which a man pays no attention to his listener as he cons over his secret thoughts, I remained silent, and, seating myself upon the bed, continued to watch his kind face.

> Russian: Заметив, что Карл Иваныч находился в том чувствительном расположении духа, в котором он, не обращая внимания на слушателей, высказывал для самого себя свои задушевные мысли, я, молча и не спуская глаз с его доброго лица, сел на кровать.

[¶6] “You are no longer a child. You can understand things now, and I will tell you my whole story and all that I have undergone. Some day, my children, you may remember the old friend who loved you so much—”

> Russian: — Вы не дитя, вы можете понимать. Я вам скажу свою историю и всё, что я перенес в этой жизни. Когда-нибудь вы вспомните старого друга, который вас очень любил, дети!...

[¶7] He leant his elbow upon the table by his side, took a pinch of snuff, and, in the peculiarly measured, guttural tone in which he used to dictate us our lessons, began the story of his career. Since he many times in later years repeated the whole to me again—always in the same order, and with the same expressions and the same unvarying intonation—I will try to render it literally, and without omitting the innumerable grammatical errors into which he always strayed when speaking in Russian. Whether it was really the history of his life, or whether it was the mere product of his imagination—that is to say, some narrative which he had conceived during his lonely residence in our house, and had at last, from endless repetition, come to believe in himself—or whether he was adorning with imaginary facts the true record of his career, I have never quite been able to make out. On the one hand, there was too much depth of feeling and practical consistency in its recital for it to be wholly incredible, while, on the other hand, the abundance of poetical beauty which it contained tended to raise doubts in the mind of the listener.

> Russian: Карл Иваныч облокотился рукою о столик, стоявший подле него, понюхал табаку и, закатив глаза к небу, тем особенным, мерным, горловым голосом, которым он обыкновенно диктовал нам, начал так свое повествование: — Я был нешаслив ишо во чрева моей матрри. Das Unglück verfolgte mich schon im Schosse meiner Mutter! — повторил он еще с бóльшим чувством. Так как Карл Иваныч не один раз, в одинаковом порядке, одних и тех же выражениях и с постоянно-неизменяемыми интонациями, рассказывал мне впоследствии свою историю, я надеюсь передать ее почти слово в слово; разумеется, исключая неправильности языка, о которой читатель может судить по первой фразе. Была ли это действительно его история, или произведение фантазии, родившееся во время его одинокой жизни в нашем доме, которому он и сам начал верить от частого повторения, или он только украсил фантастическими фактами действительные события своей жизни — не решил еще я до сих пор. С одной стороны, он с слишком живым чувством и методическою последовательностью, составляющими главные признаки правдоподобности, рассказывал свою историю, чтобы можно было не верить ей; с другой стороны, слишком много было поэтических красот в его истории; так что именно красоты эти вызывали сомнения.

[¶8] “Me vere very unhappy from ze time of my birth,” he began with a profound sigh. “Ze noble blot of ze Countess of Zomerblat flows in my veins. Me vere born six veek after ze vetting. Ze man of my _Mutter_ (I called him ‘Papa’) vere farmer to ze Count von Zomerblat. He coult not forget my _Mutter’s_ shame, ant loaft me not. I had a youngster broser Johann ant two sister, pot me vere strange petween my own family. Ven Johann mate several silly trick Papa sayt, ‘Wit sis chilt Karl I am never to have one moment tranquil!’ and zen he scoltet and ponishet me. Ven ze sister quarrellet among zemselves Papa sayt, ‘Karl vill never be one opedient poy,’ ant still scoltet ant ponishet me. My goot Mamma alone loaft ant tenteret me. Often she sayt to me, ‘Karl, come in my room,’ ant zere she kisset me secretly. ‘Poorly, poorly Karl!’ she sayt. ‘Nopoty loaf you, pot I will not exchange you for somepoty in ze worlt, One zing your _Mutter_ pegs you, to rememper,’ sayt she to me, ‘learn vell, ant be efer one honest man; zen Got will not forsake you.’ Ant I triet so to become. Ven my fourteen year hat expiret, ant me coult partake of ze Holy Sopper, my _Mutter_ sayt to my _Vater_, ‘Karl is one pig poy now, Kustaf. Vat shall we do wis him?’ Ant Papa sayt, ‘Me ton’t know.’ Zen Mamma sayt, ‘Let us give him to town at Mister Schultzen’s, and he may pe a _Schumacher_,’ ant my _Vater_ sayt, ‘Goot!’ Six year ant seven mons livet I in town wis ze Mister Shoemaker, ant he loaft me. He sayt, ‘Karl are one goot vorkman, ant shall soon become my _Geselle_.’ Pot—man makes ze proposition, ant Got ze deposition. In ze year 1796 one conscription took place, ant each which vas serviceable, from ze eighteens to ze twenty-first year, hat to go to town.

> Russian: «В жилах моих течет благородная кровь графов фон Зомерблат! In meinen Adern fliesst das edle Blut des Grafen von Sommerblat! Я родился шесть недель после сватьбы. Муж моей матери (я звал его папенька) был арендатор у графа Зомерблат. Он не мог позабыть стыда моей матери и не любил меня. У меня был маленький брат Johann и две сестры; но я был чужой в своем собственном семействе! Ich war ein Fremder in meiner eigenen Familie! Когда Johann делал глупости, папенька говорил: «с этим ребенком Карлом мне не будет минуты покоя!», меня бранили и наказывали. Когда сестры сердились между собой, папенька говорил: «Карл никогда не будет послушный мальчик!», меня бранили и наказывали. Одна моя добрая маменька любила и ласкала меня. Часто она говорила мне: «Карл! подите сюда в мою комнату», и она потихоньку цаловала меня. «Бедный, бедный Карл! — сказала она, — никто тебя не любит, но я ни на кого тебя не променяю. Об одном тебя просит твоя маменька — говорила она мне: — учись хорошенько и будь всегда честным человеком, Бог не оставит тебя! Trachte nur ein ehrlicher Deutscher zu werden — sagte sie — und der liebe Gott wird dich nicht verlassen!» И я старался. Когда мне минуло четырнадцать лет, и я мог итти к причастию, моя маменька сказала моему папеньке: «Карл стал большой мальчик, Густав; чтò мы будем с ним делать?» И папенька сказал: «я не знаю». Тогда маменька сказала: «отдадим его в город к г. Шульц, пускай он будет сапожник!», и папенька сказал «хорошо», und mein Vater sagte «gut». Шесть лет и семь месяцев я жил в городе у сапожного мастера, и хозяин любил меня. Он сказал: «Карл хороший работник, и скоро он будет моим Geselle!»,2 но.... человек предполагает, а Бог располагает.... в 1796 году была назначена Conscription,3 и все, кто мог служить, от восемнадцати до двадцать первого года должны были собраться в город.

[¶9] “My _Fater_ and my broser Johann come to town, ant ve go togezer to throw ze lot for which shoult pe _Soldat_. Johann drew ze fatal nomper, and me vas not necessary to pe _Soldat_. Ant Papa sayt, ‘I have only vun son, ant wis him I must now separate!’

> Russian: «Папенька и брат Johann приехали в город, и мы вместе пошли бросить Loos,4 кому быть Soldat и кому не быть Soldat. Johann вытащил дурной нумеро — он должен быть Soldat, я вытащил хороший нумеро — я не должен быть Soldat. И папенька сказал: «у меня был один сын, и с тем я должен расстаться! Ich hatte einen einzigen Sohn und von diesem muss ich mich trennen!»

[¶10] “Den I take his hant, ant says, ‘Why say you so, Papa? Come wis me, ant I will say you somesing.’ Ant Papa come, ant we seat togezer at ze publics-house, ant me sayt, ‘Vaiter, give us one _Bierkrug_,’ ant he gives us one. We trink altogezer, and broser Johann also trink. ‘Papa,’ sayt me, ‘ton’t say zat you have only one son, ant wis it you must separate, My heart was breaking ven you say sis. Broser Johann must not serve; _me_ shall pe _Soldat_. Karl is for nopoty necessary, and Karl shall pe _Soldat_.’

> Russian: «Я взял его за руку и сказал: «зачем вы сказали так, папенька? Пойдемте со мной, я вам скажу что-нибудь». И папенька пошел. Папенька пошел, и мы сели в трактир за маленький столик. «Дайте нам пару Bierkrug»,5 — я сказал, и нам принесли. Мы выпили по стаканчик, и брат Johann тоже выпил. « — Папенька! — я сказал: — не говорите так, что «у вас был один сын, и вы с тем должны расстаться», у меня сердце хочет выпрыгнуть, когда я этого слышу. Брат Johann не будет служить — я буду Soldat!.. Карл здесь никому не нужен, и Карл будет Soldat.

[¶11] “‘You is one honest man, Karl,’ sayt Papa, ant kiss me. Ant me was _Soldat_.”

> Russian: « — Вы честный человек, Карл Иваныч! — сказал мне папенька и поцаловал меня. — Du bist ein braver Bursche! — sagte mir mein Vater und küsste mich. «И я был Soldat!»

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/9/#p-N

[¶0] “Zat was a terrible time, Nicolinka,” continued Karl Ivanitch, “ze time of Napoleon. He vanted to conquer Germany, ant we protected our _Vaterland_ to ze last trop of plot. Me vere at Ulm, me vere at Austerlitz, me vere at Wagram.”

> Russian: «Тогда было страшное время, Николенька, — продолжал Карл Иваныч, — тогда был Наполеон. Он хотел завоевать Германию, и мы защищали свое отечество до последней капли крови! und wir vertheidigten unser Vaterland bis auf den letzten Tropfen Blut! «Я был под Ульм, я был под Аустерлиц! я был под Ваграм! ich war bei Wagram!»

[¶1] “Did you really fight?” I asked with a gaze of astonishment “Did you really kill anybody?”

> Russian: — Неужели вы тоже воевали? — спросил я, с удивлением глядя на него. — Неужели вы тоже убивали людей?

[¶2] Karl instantly reassured me on this point,

> Russian: Карл Иваныч тотчас же успокоил меня на этот счет.

[¶3] “Vonce one French grenadier was left behint, ant fell to ze grount. I sprang forvarts wis my gon, ant vere about to kill him, _aber der Franzose warf sein Gewehr hin und rief_, ‘Pardon’—ant I let him loose.

> Russian: «Один раз французский Grenadir отстал от своих и упал на дороге. Я прибежал с ружьем и хотел проколоть его, aber der Franzose warf sein Gewehr und rief pardon,6 и я пустил его!

[¶4] “At Wagram, Napoleon cut us open, ant surrountet us in such a way as zere vas no helping. Sree days hat we no provisions, ant stoot in ze vater op to ze knees. Ze evil Napoleon neiser let us go loose nor catchet us.

> Russian: «Под Ваграм Наполеон загнал нас на остров и окружил так, что никуда не было спасенья. Трое суток у нас не было провианта, и мы стояли в воде по коленки. Злодей Наполеон не брал и не пускал нас! und der Bösewicht Napoleon wollte uns nicht gefangen nehmen und auch nicht freilassen!

[¶5] “On ze fours day zey took us prisoners—zank Got! ant sent us to one fortress. Upon me vas one blue trousers, uniforms of very goot clos, fifteen of _Thalers_, ant one silver clock which my _Vater_ hat given me, Ze Frans _Soldaten_ took from me everysing. For my happiness zere vas sree tucats on me which my Mamma hat sewn in my shirt of flannel. Nopoty fount zem.

> Russian: «На четвертые сутки нас, слава Богу, взяли в плен и отвели в крепость. На мне был синий панталон, мундир из хорошего сукна, пятнадцать талеров денег и серебряные часы — подарок моего папеньки. Французский Soldat всё взял у меня. На мое счастье у меня было три червонца, которые маменька зашила мне под фуфайку. Их никто не нашел!

[¶6] “I liket not long to stay in ze fortresses, ant resoluted to ron away. Von day, von pig holitay, says I to the sergeant which hat to look after us, ‘Mister Sergeant, to-day is a pig holitay, ant me vants to celeprate it. Pring here, if you please, two pottle Mateira, ant we shall trink zem wis each oser.’ Ant ze sergeant says, ‘Goot!’ Ven ze sergeant pring ze Mateira ant we trink it out to ze last trop, I taket his hant ant says, ‘Mister Sergeant, perhaps you have still one _Vater_ and one _Mutter?_’ He says, ‘So I have, Mister Mayer.’ ‘My _Vater_ ant _Mutter_ not seen me eight year,’ I goes on to him, ‘ant zey know not if I am yet alive or if my bones be reposing in ze grave. Oh, Mister Sergeant, I have two tucats which is in my shirt of flannel. Take zem, ant let me loose! You will pe my penefactor, ant my _Mutter_ will be praying for you all her life to ze Almighty Got!’

> Russian: «В крепости я не хотел долго оставаться и решился бежать. Один раз, в большой праздник, я сказал сержанту, который смотрел за нами: «Г. сержант, нынче большой праздник, я хочу вспомнить его. Принесите пожалуйста две бутылочки мадер, и мы вместе выпьем ее». И сержант сказал: «хорошо». Когда сержант принес мадер, и мы выпили по рюмочке, я взял его за руку и сказал: «Г. сержант, может быть у вас есть отец и мать?..» Он сказал: «есть, г. Мауер...» — «Мой отец и мать — я сказал — восемь лет не видали меня и не знают, жив ли я, или кости мои давно лежат в сырой земле. О, г. сержант! у меня есть два червонца, которые были под моей фуфайкой, возьмите их и пустите меня. Будьте моим благодетелем, и моя маменька всю жизнь будет молить за вас всемогущего Бога».

[¶7] “Ze sergeant emptiet his glass of Mateira, ant says, ‘Mister Mayer, I loaf and pity you very much, pot you is one prisoner, ant I one _soldat_.’ So I take his hant ant says, ‘Mister Sergeant!’

> Russian: «Сержант выпил рюмочку мадеры и сказал: «Г. Мауер, я очень люблю и жалею вас, но вы пленный, а я Soldat!» Я пожал его за руку и сказал: «г. сержант!» ich drückte ihm die Hand und sagte: «Herr Sergeant!»

[¶8] “Ant ze sergeant says, ‘You is one poor man, ant I will not take your money, pot I will help you. Ven I go to sleep, puy one pail of pranty for ze _Soldaten_, ant zey will sleep. Me will not look after you.’ Sis was one goot man. I puyet ze pail of pranty, ant ven ze _Soldaten_ was trunken me tresset in one olt coat, ant gang in silence out of ze doon. “I go to ze wall, ant will leap down, pot zere is vater pelow, ant I will not spoil my last tressing, so I go to ze gate. “Ze sentry go up and town wis one gon, ant look at me. ‘Who goes zere?’ ant I was silent. ‘Who goes zere ze second time?’ ant I was silent. ‘Who goes zere ze third time?’ ant I ron away, I sprang in ze vater, climp op to ze oser site, ant walk on.

> Russian: «И сержант сказал: «Вы бедный человек, и я не возьму ваши деньги, но помогу вам. Когда я пойду спать, купите ведро водки солдатам, и они будут спать. Я не буду смотреть на вас». «Он был добрый человек. Я купил ведро водки, и когда Soldat были пьяны, я надел сапоги, старый шинель и потихонько вышел за дверь. Я пошел на вал и хотел прыгнуть, но там была вода, и я не хотел спортить последнее платье: я пошел в ворота. «Часовой ходил с ружьем auf und ab7 и смотрел на меня. «Qui vive?» sagte er auf einmal,8 и я молчал. «Qui vive?» sagte er zum zweiten Mal, и я молчал. «Qui vive?» sagte er zum dritten Mal, и я бегал. Я пригнул в вода, влезал на другой сторона и пустил. Ich sprang in’s Wasser, kletterte auf die andere Seite und machte mich aus dem Staube.

[¶9] “Ze entire night I ron on ze vay, pot ven taylight came I was afrait zat zey woult catch me, ant I hit myself in ze high corn. Zere I kneelet town, zanket ze _Vater_ in Heaven for my safety, ant fall asleep wis a tranquil feeling.

> Russian: «Целую ночь я бежал по дороге, но когда рассвело, я боялся, чтобы меня не узнали, и спрятался в высокую рожь. Там я стал на коленки, сложил руки, поблагодарил Отца Небесного за свое спасение и с покойным чувством заснул. Ich dankte dem Allmächtigen Gott für Seine Barmherzigkeit und mit beruhigtem Gefühl schlief ich ein.

[¶10] “I wakenet op in ze evening, ant gang furser. At once one large German carriage, wis two raven-black horse, came alongside me. In ze carriage sit one well-tresset man, smoking pipe, ant look at me. I go slowly, so zat ze carriage shall have time to pass me, pot I go slowly, ant ze carriage go slowly, ant ze man look at me. I go quick, ant ze carriage go quick, ant ze man stop its two horses, ant look at me. ‘Young man,’ says he, ‘where go you so late?’ I says, ‘I go to Frankfort.’ ‘Sit in ze carriage—zere is room enough, ant I will trag you,’ he says. ‘Bot why have you nosing about you? Your boots is dirty, ant your beart not shaven.’ I seated wis him, ant says, ‘_Ich bin_ one poor man, ant I would like to pusy myself wis somesing in a manufactory. My tressing is dirty because I fell in ze mud on ze roat.’

> Russian: «Я проснулся вечером и пошел дальше. Вдруг большая немецкая фура в две вороные лошади догнала меня. В фуре сидел хорошо одетый человек, курил трубочку и смотрел на меня. Я пошел потихоньку, чтобы фура обогнала меня, но я шел потихоньку, и фура ехала потихоньку, и человек смотрел на меня; я шел поскорее, и фура ехала поскорее, и человек смотрел на меня. Я сел на дороге; человек остановил своих лошадей и смотрел на меня. «Молодой человек — он сказал — куда вы идете так поздно?» Я сказал: «я иду в Франкфурт». — «Садитесь в мою фуру, место есть, и я довезу вас.... Отчего у вас ничего нет с собой, борода ваша не брита, и платье ваше в грязи?» — сказал он мне, когда я сел с ним. «Я бедный человек — я сказал — хочу наняться где-нибудь на фабрик; а платье мое в грязи оттого, что я упал на дороге». — «Вы говорите неправду, молодой человек, — сказал он, — по дороге теперь сухо».

[¶11] “‘You tell me ontruse, young man,’ says he. ‘Ze roat is kvite dry now.’ I was silent. ‘Tell me ze _whole_ truse,’ goes on ze goot man—‘who you are, ant vere you go to? I like your face, ant ven you is one honest man, so I will help you.’ Ant I tell all. “‘Goot, young man!’ he says. ‘Come to my manufactory of rope, ant I will give you work ant tress ant money, ant you can live wis os.’ I says, ‘Goot!’

> Russian: «И я молчал. « — Скажите мне всю правду, — сказал мне добрый человек: — кто вы и откуда идете? лицо ваше мне понравилось, и ежели вы честный человек, я помогу вам. «И я всё сказал ему. Он сказал: «хорошо, молодой человек, поедемте на мою канатную фабрик. Я дам вам работу, платье, деньги, и вы будете жить у меня». «И я сказал: «хорошо».

[¶12] “I go to ze manufactory of rope, ant ze goot man says to his voman, ‘Here is one yong man who defented his _Vaterland_, ant ron away from prisons. He has not house nor tresses nor preat. He will live wis os. Give him clean linen, ant norish him.’

> Russian: «Мы приехали на канатную фабрику, и добрый человек сказал своей жене: «вот молодой человек, который сражался за свое отечество и бежал из плена; у него нет ни дома, ни платья, ни хлеба. Он будет жить у меня. Дайте ему чистое белье и покормите его».

[¶13] “I livet one ant a half year in ze manufactory of rope, ant my lantlort loaft me so much zat he would not let me loose. Ant I felt very goot. “I were zen handsome man—yong, of pig stature, with blue eyes and _römische_ nose—ant Missis L— (I like not to say her name—she was ze voman of my lantlort) was yong ant handsome laty. Ant she fell in loaf wis me.”

> Russian: «Я полтора года жил на канатной фабрике, и мой хозяин так полюбил меня, что не хотел пустить. И мне было хорошо. Я был тогда красивый мужчина, я был молодой, высокий рост, голубые глаза, римский нос.... и Madame L.... (я не могу сказать ее имени), жена моего хозяина, была молоденькая, хорошенькая дама. И она полюбила меня. «Когда она видела меня, она сказала: «Г. Мауер, как вас зовет ваша маменька?» Я сказал: «Karlchen». «И она сказала: «Karlchen! сядьте подле меня». «Я сел подле ней, и она сказала: «Karlchen! поцалуйте меня».

[¶14] Here Karl Ivanitch made a long pause, lowered his kindly blue eyes, shook his head quietly, and smiled as people always do under the influence of a pleasing recollection.

> Russian: «Я его поцаловал, и он сказал: «Karlchen! я так люблю вас, что не могу больше терпеть», и он весь задрожал». Тут Карл Иваныч сделал продолжительную паузу и, закатив свои добрые голубые глаза, слегка покачивая головой, принялся улыбаться так, как улыбаются люди под влиянием приятных воспоминаний.

[¶15] “Yes,” he resumed as he leant back in his arm-chair and adjusted his dressing-gown, “I have experiencet many sings in my life, pot zere is my witness,”—here he pointed to an image of the Saviour, embroidered on wool, which was hanging over his bed—“zat nopoty in ze worlt can say zat Karl Ivanitch has been one dishonest man, I would not repay black ingratitude for ze goot which Mister L— dit me, ant I resoluted to ron away. So in ze evening, ven all were asleep, I writet one letter to my lantlort, ant laid it on ze table in his room. Zen I taket my tresses, tree _Thaler_ of money, ant go mysteriously into ze street. Nopoty have seen me, ant I go on ze roat.”

> Russian: «Да, — начал он опять, поправляясь в кресле и запахивая свой халат, — много я испытал и хорошего и дурного в своей жизни; но вот мой свидетель, — сказал он, указывая на шитый по канве образок Спасителя, висевший над его кроватью, — никто не может сказать, чтоб Карл Иваныч был нечестный человек! Я не хотел черной неблагодарностью платить за добро, которое мне сделал г. L..., и решился бежать от него. Вечерком, когда все шли спать, я написал письмо своему хозяину и положил его на столе в своей комнате, взял свое платье, три талер денег и потихоньку вышел на улицу. Никто не видал меня, и я пошел по дороге».

## 10. Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/10/#p-N

[¶0] “I had not seen my Mamma for nine year, ant I know not whether she lived or whether her bones had long since lain in ze dark grave. Ven I come to my own country and go to ze town I ask, ‘Where live Kustaf Mayer who was farmer to ze Count von Zomerblat?’ ant zey answer me, ‘_Graf_ Zomerblat is deat, ant Kustaf Mayer live now in ze pig street, ant keep a public-house.’ So I tress in my new waistcoat and one noble coat which ze manufacturist presented me, arranged my hairs nice, ant go to ze public-house of my Papa. Sister Mariechen vas sitting on a pench, and she ask me what I want. I says, ‘Might I trink one glass of pranty?’ ant she says, ‘_Vater_, here is a yong man who wish to trink one glass of pranty.’ Ant Papa says, ‘Give him ze glass.’ I set to ze table, trink my glass of pranty, smoke my pipe, ant look at Papa, Mariechen, ant Johann (who also come into ze shop). In ze conversation Papa says, ‘You know, perhaps, yong man, where stants our army?’ and I say, ‘I myself am come from ze army, ant it stants now at Wien.’ ‘Our son,’ says Papa, ‘is a _Soldat_, ant now is it nine years since he wrote never one wort, and we know not whether he is alive or dead. My voman cry continually for him.’ I still fumigate the pipe, ant say, ‘What was your son’s name, and where servet he? Perhaps I may know him.’ ‘His name was Karl Mayer, ant he servet in ze Austrian Jägers.’ ‘He were of pig stature, ant a handsome man like yourself,’ puts in Mariechen. I say, ‘I know your Karl.’ ‘Amalia,’ exclaimet my _Vater_. ‘Come here! Here is yong man which knows our Karl!’—ant my dear _Mutter_ comes out from a back door. I knew her directly. ‘You know our Karl?’ says she, ant looks at me, ant, white all over, trembles. ‘Yes, I haf seen him,’ I says, without ze corage to look at her, for my heart did almost burst. ‘My Karl is alive?’ she cry. ‘Zen tank Got! Vere is he, my Karl? I woult die in peace if I coult see him once more—my darling son! Bot Got will not haf it so.’ Then she cried, and I coult no longer stant it. ‘Darling Mamma!’ I say, ‘I am your son, I am your Karl!’—and she fell into my arms.”

> Russian: «Я девять лет не видал своей маменьки и не знал, жива ли она, или кости ее лежат уже в сырой земле. Я пошел в свое отечество. Когда я пришел в город, я спрашивал, где живет Густав Мауер, который был арендатором у графа Зомерблат? И мне сказали: «граф Зомерблат умер, и Густав Мауер живет теперь в большой улице и держит лавку ликер». Я надел свой новый жилет, хороший сюртук — подарок фабриканта, хорошенько причесал волосы и пошел в ликерную лавку моего папеньки. Сестра Mariechen сидела в лавочке и спросила, что мне нужно? Я сказал: «можно выпить рюмочку ликер?», и она сказала: «Vater! молодой человек просит рюмочку ликер». И папенька сказал: «подай молодому человеку рюмочку ликер». Я сел подле столика, пил свою рюмочку ликер, курил трубочку и смотрел на папеньку, Mariechen и Johann, который тоже вошел в лавку. Между разговором папенька сказал мне: «вы верно знаете, молодой человек, где стоит теперь наше арме». Я сказал: «я сам иду из арме, и она стоит подле Wien». — «Наш сын, — сказал папенька, — был Soldat, и вот девять лет он не писал нам, и мы не знаем, жив он или умер. Моя жена всегда плачет об нем...» Я курил свою трубочку и сказал: «как звали вашего сына, и где он служил? может быть я знаю его...» — «Его звали Карл Мауер, и он служил в Австрийских егерях», сказал мой папенька. «Он высокий ростом и красивый мужчина, как вы», сказала сестра Mariechen. Я сказал: «я знаю вашего Karl». — Amalia! — sagte auf einmal mein Vater9 — подите сюда, здесь есть молодой человек, он знает нашего Karl». И мое милы маменька выходит из задня дверью. Я сейчас узнал его. «Вы знаете наша Karl», он сказал, посмотрил на мене и весь бледны за... дро...жал!... «Да, я видел его», я сказал, и не смел поднять глаза на нее; сердце у меня пригнуть хотело. «Karl мой жив! — сказала маменька, — слава Богу. Где он, мой милый Karl? Я бы умерла спокойно, ежели бы еще раз посмотреть на него, на моего любимого сына; но Бог не хочет этого», и он заплакал... Я не мог терпейть... Маменька! — я сказал, — я ваш Карл! И он упал мне на рука....»

[¶1] Karl Ivanitch covered his eyes, and his lips were quivering.

> Russian: Карл Иваныч закрыл глаза, и губы его задрожали.

[¶2] “‘_Mutter,’ sagte ich, ‘ich bin ihr Sohn, ich bin ihr Karl!’—und sie stürtzte mir in die Arme!_’” he repeated, recovering a little and wiping the tears from his eyes.

> Russian: «Mutter! — sagte ich, — ich bin ihr Sohn, ich bin ihr Karl! und sie stürzte mir in die Arme»,10 повторил он, успокоившись немного и утирая крупные слезы, катившиеся по его щекам.

[¶3] “Bot Got did not wish me to finish my tays in my own town. I were pursuet by fate. I livet in my own town only sree mons. One Suntay I sit in a coffee-house, ant trinket one pint of _Pier_, ant fumigated my pipe, ant speaket wis some frients of _Politik_, of ze Emperor Franz, of Napoleon, of ze war—ant anypoty might say his opinion. But next to us sits a strange chentleman in a grey _Uberrock_, who trink coffee, fumigate the pipe, ant says nosing. Ven the night watchman shoutet ten o’clock I taket my hat, paid ze money, and go home. At ze middle of ze night some one knock at ze door. I rise ant says, ‘Who is zere?’ ‘Open!’ says someone. I shout again, ‘First say who is zere, ant I will open.’ ‘Open in the name of the law!’ say the someone behint the door. I now do so. Two _Soldaten_ wis gons stant at ze door, ant into ze room steps ze man in ze grey _Uberrock_, who had sat with us in ze coffeehouse. He were _Spion!_ ‘Come wis me,’ says ze _Spion_, ‘Very goot!’ say I. I dresset myself in boots, trousers, ant coat, ant go srough ze room. Ven I come to ze wall where my gon hangs I take it, ant says, ‘You are a _Spion_, so defent you!’ I give one stroke left, one right, ant one on ze head. Ze _Spion_ lay precipitated on ze floor! Zen I taket my cloak-bag ant money, ant jompet out of ze vintow. I vent to Ems, where I was acquainted wis one General Sasin, who loaft me, givet me a passport from ze Embassy, ant taket me to Russland to learn his chiltren. Ven General Sasin tiet, your Mamma callet for me, ant says, ‘Karl Ivanitch, I gif you my children. Loaf them, ant I will never leave you, ant will take care for your olt age.’ Now is she teat, ant all is forgotten! For my twenty year full of service I most now go into ze street ant seek for a try crust of preat for my olt age! Got sees all sis, ant knows all sis. His holy will be done! Only-only, I yearn for you, my children!”—and Karl drew me to him, and kissed me on the forehead.

> Russian: «Но Богу не угодно было, чтобы я кончил дни на своей родине. Мне суждено было несчастие! das Unglück verfolgte mich überall!...11 Я жил на своей родине только три месяца. В одно воскресенье я был в кофейном доме, купил кружку пива, курил свою трубочку и разговаривал с своими знакомыми про Politik, про император Франц, про Napoleon, про войну, и каждый говорил свое мнение. Подле нас сидел незнакомый господин в сером Ueberrock,12 пил кофе, курил трубочку и ничего не говорил с нами. Er rauchte sein Pfeifchen und schwieg still. Когда Nachtwächter13 прокричал десять часов, я взял свою шляпу, заплатил деньги и пошел домой. В половине ночи кто-то застучал в двери. Я проснулся и сказал: «кто там?» «Macht auf!»14 Я сказал: «скажите, кто там, и я отворю». Ich sagte: «sagt, wer ihr seid, und ich werde aufmachen». «Macht auf im Namen des Gesetzes!»15 сказал за дверью. И я отворил. Два Soldat с ружьями стояли за дверью, и в комнату вошел незнакомый человек в сером Ueberrock,16 который сидел подле нас в кофейном доме. Он был шпион! Es war ein Spion!... «Пойдемте со мной!» сказал шпион. «Хорошо», я сказал.... Я надел сапоги und Pantalon, надевал подтяжки и ходил по комнате. В сердце у меня кипело: я сказал — он подлец! Когда я подошел к стенке, где висела моя шпага, я вдруг схватил ее и сказал: «ты шпион; зашишайся! du bist ein Spion, vertheidige dich!» Ich gab ein Hieb17 направо, ein Hieb налево и один на галава. Шпион упал! Я схватил чемодан и деньги и прыгнул за окошко. Ich nahm meinen Mantelsack und Beutel und sprang zum Fenster hinaus. Ich kam nach Ems,18 там я познакомился с енерал Сазин. Он полюбил меня, достал у посланника паспорт и взял меня с собой в Россию учить детей. Когда енерал Сазин умер, ваша маменька позвала меня к себе. Она сказала: «Карл Иваныч! отдаю вам своих детей, любите их, и я никогда не оставлю вас, я успокою вашу старость». Теперь ее не стало, и всё забыто. За свою двадцатилетнюю службу я должен теперь на старости лет итти на улицу искать свой черствый кусок хлеба... Бог сей видит и сей знает и на сей Его святое воля, только вас жалько мне, детьи!» заключил Карл Иваныч, притягивая меня к себе за руку и цалуя в голову.

## 11. Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/11/#p-N

[¶0] The year of mourning over, Grandmamma recovered a little from her grief, and once more took to receiving occasional guests, especially children of the same age as ourselves.

> Russian: По окончании годичного траура, бабушка оправилась несколько от печали, поразившей ее, и стала изредка принимать гостей, в особенности детей — наших сверстников и сверстниц.

[¶1] On the 13th of December—Lubotshka’s birthday—the Princess Kornakoff and her daughters, with Madame Valakhin, Sonetchka, Ilinka Grap, and the two younger Iwins, arrived at our house before luncheon.

> Russian: В день рождения Любочки, 13 декабря, еще перед обедом приехали к нам княгиня Корнакова с дочерьми, Валахина с Сонечкой, Иленька Грап и два меньших брата Ивиных.

[¶2] Though we could hear the sounds of talking, laughter, and movements going on in the drawing-room, we could not join the party until our morning lessons were finished. The table of studies in the schoolroom said, “_Lundi, de_ 2 _à_ 3, _maître d’Histoire et de Geographie_,” and this infernal _maître d’Histoire_ we must await, listen to, and see the back of before we could gain our liberty. Already it was twenty minutes past two, and nothing was to be heard of the tutor, nor yet anything to be seen of him in the street, although I kept looking up and down it with the greatest impatience and with an emphatic longing never to see the _maître_ again.

> Russian: Уже звуки говора, смеху и беготни долетали к нам снизу, где собралось всё это общество, но мы не могли присоединиться к нему прежде окончания утренних классов. На таблице, висевшей в классной, значилось: Lundi, de 2 à 3, Maître d’Histoire et de Géographie;19 и вот этого-то Maître d’Histoire мы должны были дождаться, выслушать и проводить прежде, чем быть свободными. Было уже двадцать минут третьего, а учителя истории не было еще ни слышно, ни видно даже на улице, по которой он должен был прийти, и на которую я смотрел с сильным желанием никогда не видать его.

[¶3] “I believe he is not coming to-day,” said Woloda, looking up for a moment from his lesson-book.

> Russian: — Кажется, Лебедев нынче не придет, — сказал Володя, отрываясь на минуту от книги Смарагдова, по которой он готовил урок.

[¶4] “I hope he is not, please the Lord!” I answered, but in a despondent tone. “Yet there he _does_ come, I believe, all the same!”

> Russian: — Дай Бог, дай Бог.... а то я ровно ничего не знаю.... однако, кажется, вон он идет, — прибавил я печальным голосом. Володя встал и подошел к окну.

[¶5] “Not he! Why, that is a _gentleman_,” said Woloda, likewise looking out of the window, “Let us wait till half-past two, and then ask St. Jerome if we may put away our books.”

> Russian: — Нет, это не он, это какой-то барин, — сказал он. — Подождем еще до половины третьего, — прибавил он, потягиваясь и в то же время почесывая маковку, как он это обыкновенно делал, на минуту отдыхая от занятий.— Ежели не придет и в половине третьего, тогда можно будет сказать St.-Jérôme’у, чтобы убрать тетради.

[¶6] “Yes, and wish them _au revoir_,” I added, stretching my arms, with the book clasped in my hands, over my head. Having hitherto idled away my time, I now opened the book at the place where the lesson was to begin, and started to learn it. It was long and difficult, and, moreover, I was in the mood when one’s thoughts refuse to be arrested by anything at all. Consequently I made no progress. After our last lesson in history (which always seemed to me a peculiarly arduous and wearisome subject) the history master had complained to St. Jerome of me because only two good marks stood to my credit in the register—a very small total. St. Jerome had then told me that if I failed to gain less than _three_ marks at the next lesson I should be severely punished. The next lesson was now imminent, and I confess that I felt a little nervous.

> Russian: — И охота ему хо-о-о-о-дить, — сказал я, тоже потягиваясь и потрясая над головой книгу Кайданова, которую держал в обеих руках. От нечего делать я раскрыл книгу на том месте, где был задан урок, и стал прочитывать его. Урок был большой и трудный, я ничего не знал и видел, что уже никак не успею хоть что-нибудь запомнить из него, тем более, что находился в том раздраженном состоянии, в котором мысли отказываются остановиться на каком-бы то ни было предмете. За прошедший урок истории, которая всегда казалась мне самым скучным, тяжелым предметом, Лебедев жаловался на меня St.-Jérôme’y и в тетради баллов поставил мне два, что считалось очень дурным. St.-Jérôme тогда еще сказал мне, что ежели в следующий урок я получу меньше трех, то буду строго наказан. Теперь-то предстоял этот следующий урок, и, признаюсь, я сильно трусил.

[¶7] So absorbed, however, did I become in my reading that the sound of goloshes being taken off in the ante-room came upon me almost as a shock. I had just time to look up when there appeared in the doorway the servile and (to me) very disgusting face and form of the master, clad in a blue frockcoat with brass buttons.

> Russian: Я так увлекся перечитыванием незнакомого мне урока, что послышавшийся в передней стук снимания калош внезапно поразил меня. Едва успел я оглянуться, как в дверях показалось рябое, отвратительное для меня лицо и слишком знакомая неуклюжая фигура учителя в синем застегнутом фраке с учеными пуговицами.

[¶8] Slowly he set down his hat and books and adjusted the folds of his coat (as though such a thing were necessary!), and seated himself in his place.

> Russian: Учитель медленно положил шапку на окно, тетради на стол, раздвинул обеими руками фалды своего фрака (как будто это было очень нужно) и отдуваясь сел на свое место.

[¶9] “Well, gentlemen,” he said, rubbing his hands, “let us first of all repeat the general contents of the last lesson: after which I will proceed to narrate the succeeding events of the middle ages.”

> Russian: — Ну-с, господа, — сказал он, потирая одну о другую свои потные руки: — пройдемте-с сперва то, что было сказано в прошедший класс, а потом я постараюсь познакомить вас с дальнейшими событиями средних веков.

[¶10] This meant “Say over the last lesson.” While Woloda was answering the master with the entire ease and confidence which come of knowing a subject well, I went aimlessly out on to the landing, and, since I was not allowed to go downstairs, what more natural than that I should involuntarily turn towards the alcove on the landing? Yet before I had time to establish myself in my usual coign of vantage behind the door I found myself pounced upon by Mimi—always the cause of my misfortunes! “_You_ here?” she said, looking severely, first at myself, and then at the maidservants’ door, and then at myself again.

> Russian: Это значило: сказывайте уроки. В то время как Володя отвечал ему с свободой и уверенностью, свойственною тем, кто хорошо знает предмет, я без всякой цели вышел на лестницу, и так как вниз нельзя мне было итти, весьма естественно, что я незаметно для самого себя очутился на площадке. Но только-что я хотел поместиться на обыкновенном посте своих наблюдений — за дверью, как вдруг Мими, всегда бывшая причиною моих несчастий, наткнулась на меня. «Вы здесь?» сказала она, грозно посмотрев на меня, потом на дверь девичьей и потом опять на меня.

[¶11] I felt thoroughly guilty, firstly, because I was not in the schoolroom, and secondly, because I was in a forbidden place. So I remained silent, and, dropping my head, assumed a touching expression of contrition.

> Russian: Я чувствовал себя кругом виноватым и за то, что был не в классе, и за то, что находился в таком неуказанном месте, поэтому молчал и, опустив голову, являл в своей особе самое трогательное выражение раскаяния.

[¶12] “Indeed, this is _too_ bad!” Mimi went on, “What are you doing here?” Still I said nothing. “Well, it shall not rest where it is,” she added, tapping the banister with her yellow fingers. “I shall inform the Countess.”

> Russian: — Нет, это уж ни на что не похоже! — сказала Мими, — что вы здесь делали? — Я помолчал. — Нет, это так не останется, — повторила она, постукивая щиколками пальцев о перила лестницы, — я всё расскажу графине.

[¶13] It was five minutes to three when I re-entered the schoolroom. The master, as though oblivious of my presence or absence, was explaining the new lesson to Woloda. When he had finished doing this, and had put his books together (while Woloda went into the other room to fetch his ticket), the comforting idea occurred to me that perhaps the whole thing was over now, and that the master had forgotten me.

> Russian: Было уже без пяти минут три, когда я вернулся в класс. Учитель, как будто не замечая ни моего отсутствия, ни моего присутствия, объяснял Володе следующий урок. Когда он, окончив свои толкования, начал складывать тетради, и Володя вышел в другую комнату, чтобы принести билетик, мне пришла отрадная мысль, что всё кончено, и про меня забудут.

[¶14] But suddenly he turned in my direction with a malicious smile, and said as he rubbed his hands anew, “I hope you have learnt your lesson?”

> Russian: Но вдруг учитель с злодейской полу-улыбкой обратился ко мне.

[¶15] “Yes,” I replied.

> Russian: — Надеюсь, вы выучили свой урок-с, — сказал он, потирая руки. — Выучил-с, — отвечал я

[¶16] “Would you be so kind, then, as to tell me something about St. Louis’ Crusade?” he went on, balancing himself on his chair and looking gravely at his feet. “Firstly, tell me something about the reasons which induced the French king to assume the cross” (here he raised his eyebrows and pointed to the inkstand); “then explain to me the general characteristics of the Crusade” (here he made a sweeping gesture with his hand, as though to seize hold of something with it); “and lastly, expound to me the influence of this Crusade upon the European states in general” (drawing the copy books to the left side of the table) “and upon the French state in particular” (drawing one of them to the right, and inclining his head in the same direction).

> Russian: — Потрудитесь мне сказать что-нибудь о крестовом походе Людовика Святого, — сказал он, покачиваясь на стуле и задумчиво глядя себе под ноги. — Сначала вы мне скажете о причинах, побудивших короля французского взять крест, — сказал он, поднимая брови и указывая пальцем на чернильницу; — потом объясните мне общие характеристические черты этого похода, — прибавил он, делая всей кистью движение такое, как будто хотел поймать что-нибудь; — и, наконец, влияние этого похода на европейские государства вообще, — сказал он, ударяя тетрадями по левой стороне стола, — и на французское королевство в особенности, — заключил он, ударяя по правой стороне стола и склоняя голову направо.

[¶17] I swallowed a few times, coughed, bent forward, and was silent. Then, taking a pen from the table, I began to pick it to pieces, yet still said nothing.

> Russian: Я проглотил несколько раз слюни, прокашлялся, склонил голову на бок и молчал. Потом, взяв перо, лежавшее на столе, начал обрывать его и всё молчал.

[¶18] “Allow me the pen—I shall want it,” said the master. “Well?”

> Russian: — Позвольте перышко, — сказал мне учитель, протягивая руку.— Оно пригодится. Ну-с.

[¶19] “Louis the-er-Saint was-was-a very good and wise king.”

> Russian: — Людо.... кар.... Лудовик Святой был.... был.... был.... добрый и умный царь....

[¶20] “What?”

> Russian: — Кто-с?

[¶21] “King, He took it into his head to go to Jerusalem, and handed over the reins of government to his mother.”

> Russian: — Царь. Он вздумал пойти в Иерусалим и передал бразды правления своей матери.

[¶22] “What was her name?

> Russian: — Как ее звали-с?

[¶23] “B-b-b-lanka.”

> Russian: — Б.... б....ланка.

[¶24] “What? Belanka?”

> Russian: — Как-с? буланка?

[¶25] I laughed in a rather forced manner.

> Russian: Я усмехнулся как-то криво и неловко.

[¶26] “Well, is that all you know?” he asked again, smiling.

> Russian: — Ну-с, не знаете ли еще чего-нибудь? — сказал он с усмешкой.

[¶27] I had nothing to lose now, so I began chattering the first thing that came into my head. The master remained silent as he gathered together the remains of the pen which I had left strewn about the table, looked gravely past my ear at the wall, and repeated from time to time, “Very well, very well.” Though I was conscious that I knew nothing whatever and was expressing myself all wrong, I felt much hurt at the fact that he never either corrected or interrupted me.

> Russian: Мне нечего было терять, я прокашлялся и начал врать всё, что только мне приходило в голову. Учитель молчал, сметая со стола пыль перышком, которое он у меня отнял, пристально смотрел мимо моего уха и приговаривал: «хорошо-с, очень хорошо-с». Я чувствовал, что ничего не знаю, выражаюсь совсем не так, как следует, и мне страшно больно было видеть, что учитель не останавливает и не поправляет меня.

[¶28] “What made him think of going to Jerusalem?” he asked at last, repeating some words of my own.

> Russian: — Зачем же он вздумал итти в Иерусалим? — сказал он, повторяя мои слова.

[¶29] “Because—because—that is to say—”

> Russian: — Затем... потому... оттого, затем что...

[¶30] My confusion was complete, and I relapsed into silence, I felt that, even if this disgusting history master were to go on putting questions to me, and gazing inquiringly into my face, for a year, I should never be able to enunciate another syllable. After staring at me for some three minutes, he suddenly assumed a mournful cast of countenance, and said in an agitated voice to Woloda (who was just re-entering the room):

> Russian: Я решительно замялся, не сказал ни слова больше и чувствовал, что ежели этот злодей-учитель хоть год целый будет молчать и вопросительно смотреть на меня, я всё-таки не в состоянии буду произнести более ни одного звука. Учитель минуты три смотрел на меня, потом вдруг проявил в своем лице выражение глубокой печали и чувствительным голосом сказал Володе, который в это время вошел в комнату:

[¶31] “Allow me the register. I will write my remarks.”

> Russian: — Позвольте мне тетрадку: проставить баллы. Володя подал ему тетрадь и осторожно положил билетик подле нее.

[¶32] He opened the book thoughtfully, and in his fine caligraphy marked _five_ for Woloda for diligence, and the same for good behaviour. Then, resting his pen on the line where my report was to go, he looked at me and reflected. Suddenly his hand made a decisive movement and, behold, against my name stood a clearly-marked _one_, with a full stop after it! Another movement and in the behaviour column there stood another _one_ and another full stop! Quietly closing the book, the master then rose, and moved towards the door as though unconscious of my look of entreaty, despair, and reproach.

> Russian: Учитель развернул тетрадь и, бережно обмокнув перо, красивым почерком написал Володе пять в графе успехов и поведения. Потом, остановив перо над графою, в которой означались мои баллы, он посмотрел на меня, стряхнул чернила и задумался. Вдруг рука его сделала чуть заметное движение, и в графе появилась красиво начерченная единица и точка; другое движение — и в графе поведения другая единица и точка. Бережно сложив тетрадь баллов, учитель встал и подошел к двери, как будто не замечая моего взгляда, в котором выражались отчаяние, мольба и упрек.

[¶33] “Michael Lavionitch!” I said.

> Russian: — Михаил Ларионыч! — сказал я.

[¶34] “No!” he replied, as though knowing beforehand what I was about to say. “It is impossible for you to learn in that way. I am not going to earn my money for nothing.”

> Russian: — Нет, — отвечал он, понимая уже, что я хотел сказать ему: — так нельзя учиться. Я не хочу даром денег брать.

[¶35] He put on his goloshes and cloak, and then slowly tied a scarf about his neck. To think that he could care about such trifles after what had just happened to me! To him it was all a mere stroke of the pen, but to me it meant the direst misfortune.

> Russian: Учитель надел калоши, камлотовую шинель, с большим тщанием повязался шарфом. Как будто можно было о чем-нибудь заботиться после того, что случилось со мной? Для него движение пера, а для меня величайшее несчастие.

[¶36] “Is the lesson over?” asked St. Jerome, entering.

> Russian: — Класс кончен? — спросил St.-Jérôme, входя в комнату.

[¶37] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶38] “And was the master pleased with you?”

> Russian: — Учитель доволен вами?

[¶39] “Yes.”

> Russian: — Да, — сказал Володя.

[¶40] “How many marks did he give you?”

> Russian: — Сколько вы получили?

[¶41] “Five.”

> Russian: — Пять.

[¶42] “And to Nicholas?”

> Russian: — A Nicolas?

[¶43] I was silent.

> Russian: Я молчал.

[¶44] “I think four,” said Woloda. His idea was to save me for at least today. If punishment there must be, it need not be awarded while we had guests.

> Russian: — Кажется, четыре, — сказал Володя. Он понимал, что меня нужно было спасти, хотя на нынешний день. Пускай накажут, только бы не нынче, когда у нас гости.

[¶45] “_Voyons, Messieurs!_” (St. Jerome was forever saying “_Voyons!_”) “_Faites votre toilette, et descendons._”

> Russian: — Voyons, Messieurs20 (St.-Jérôme имел привычку ко всякому слову говорить: voyons)! faites votre toilette et descendons.21

## 12. Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/12/#p-N

[¶0] We had hardly descended and greeted our guests when luncheon was announced. Papa was in the highest of spirits since for some time past he had been winning. He had presented Lubotshka with a silver tea service, and suddenly remembered, after luncheon, that he had forgotten a box of bonbons which she was to have too.

> Russian: Едва успели мы, сойдя вниз, поздороваться со всеми гостями, как нас позвали к столу. Папа был очень весел (он был в выигрыше в это время), подарил Любочке дорогой серебряный сервиз и за обедом вспомнил, что у него во флигеле осталась еще бомбоньерка, приготовленная для именинницы.

[¶1] “Why send a servant for it? _You_ had better go, Koko,” he said to me jestingly. “The keys are in the tray on the table, you know. Take them, and with the largest one open the second drawer on the right. There you will find the box of bonbons. Bring it here.”

> Russian: — Чем человека посылать, поди-ка лучше ты, Коко, — сказал он мне. — Ключи лежат на большом столе в раковине, знаешь?... Так возьми их и самым большим ключом отопри второй ящик направо. Там найдешь коробочку, конфекты в бумаге и принесешь всё сюда.

[¶2] “Shall I get you some cigars as well?” said I, knowing that he always smoked after luncheon.

> Russian: — А сигары принести тебе? — спросил я, зная, что он всегда после обеда посылал за ними.

[¶3] “Yes, do; but don’t touch anything else.”

> Russian: — Принеси, да смотри у меня ничего не трогать! — сказал он мне вслед.

[¶4] I found the keys, and was about to carry out my orders, when I was seized with a desire to know what the smallest of the keys on the bunch belonged to.

> Russian: Найдя ключи на указанном месте, я хотел уже отпирать ящик, как меня остановило желание узнать, какую вещь отпирал крошечный ключик, висевший на той же связке.

[¶5] On the table I saw, among many other things, a padlocked portfolio, and at once felt curious to see if _that_ was what the key fitted. My experiment was crowned with success. The portfolio opened and disclosed a number of papers. Curiosity so strongly urged me also to ascertain what those papers contained that the voice of conscience was stilled, and I began to read their contents. . . .

> Russian: На столе, между тысячью разнообразных вещей, стоял около перилец шитый портфель с висячим замочком, и мне захотелось попробовать, придется ли к нему маленький ключик. Испытание увенчалось полным успехом, портфель открылся, и я нашел в нем целую кучу бумаг. Чувство любопытства с таким убеждением советовало мне узнать, какие были эти бумаги, что я не успел прислушаться к голосу совести и принялся рассматривать то, что находилось в портфеле....

[¶6] My childish feeling of unlimited respect for my elders, especially for Papa, was so strong within me that my intellect involuntarily refused to draw any conclusions from what I had seen. I felt that Papa was living in a sphere completely apart from, incomprehensible by, and unattainable for, me, as well as one that was in every way excellent, and that any attempt on my part to criticise the secrets of his life would constitute something like sacrilege.

> Russian: Детское чувство безусловного уважения ко всем старшим, и в особенности к папа, было так сильно во мне, что ум мой бессознательно отказывался выводить какие бы то ни было заключения из того, что я видел. Я чувствовал, что папа должен жить в сфере совершенно особенной, прекрасной, недоступной и непостижимой для меня, и что стараться проникать тайны его жизни было бы с моей стороны чем-то в роде святотатства.

[¶7] For this reason, the discovery which I made from Papa’s portfolio left no clear impression upon my mind, but only a dim consciousness that I had done wrong. I felt ashamed and confused.

> Russian: Поэтому открытия, почти нечаянно сделанные мною в портфеле папа, не оставили во мне никакого ясного понятия, исключая темного сознания, что я поступил нехорошо. Мне было стыдно и неловко.

[¶8] The feeling made me eager to shut the portfolio again as quickly as possible, but it seemed as though on this unlucky day I was destined to experience every possible kind of adversity. I put the key back into the padlock and turned it round, but not in the right direction. Thinking that the portfolio was now locked, I pulled at the key and, oh horror! found my hand come away with only the top half of the key in it! In vain did I try to put the two halves together, and to extract the portion that was sticking in the padlock. At last I had to resign myself to the dreadful thought that I had committed a new crime—one which would be discovered to-day as soon as ever Papa returned to his study! First of all, Mimi’s accusation on the staircase, and then that one mark, and then this key! Nothing worse could happen now. This very evening I should be assailed successively by Grandmamma (because of Mimi’s denunciation), by St. Jerome (because of the solitary mark), and by Papa (because of the matter of this key)—yes, all in one evening!

> Russian: Под влиянием этого чувства, я как можно скорее хотел закрыть портфель, но мне видно суждено было испытать всевозможные несчастия в этот достопамятный день: вложив ключик в замочную скважину, я повернул его не в ту сторону; воображая, что замок заперт, я вынул ключ и — о ужас! — у меня в руках была только головка ключика. Тщетно я старался соединить ее с оставшейся в замке половиной и посредством какого-то волшебства высвободить ее оттуда; надо было, наконец, привыкнуть к ужасной мысли, что я совершил новое преступление, которое нынче же по возвращении папа в кабинет должно будет открыться. Жалоба Мими, единица и ключик! Хуже ничего не могло со мной случиться. Бабушка — за жалобу Мими, St.-Jérôme — за единицу, папа — за ключик.... и всё это обрушится на меня не позже как нынче вечером.

[¶9] “What on earth is to become of me? What have I done?” I exclaimed as I paced the soft carpet. “Well,” I went on with sudden determination, “what _must_ come, _must_—that’s all;” and, taking up the bonbons and the cigars, I ran back to the other part of the house.

> Russian: — Что со мной будет?! А-а-ах! что я наделал?! — говорил я вслух, прохаживаясь по мягкому ковру кабинета. — Э! — сказал я сам себе, доставая конфекты и сигары: — чему быть, тому не миновать.... И побежал в дом.

[¶10] The fatalistic formula with which I had concluded (and which was one that I often heard Nicola utter during my childhood) always produced in me, at the more difficult crises of my life, a momentarily soothing, beneficial effect. Consequently, when I re-entered the drawing-room, I was in a rather excited, unnatural mood, yet one that was perfectly cheerful.

> Russian: Это фаталистическое изречение, в детстве подслушанное мною у Николая, во все трудные минуты моей жизни производило на меня благотворное, временно-успокоивающее влияние. Входя в залу, я находился в несколько раздраженном и неестественном, но чрезвычайно веселом состоянии духа.

## 13. Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/13/#p-N

[¶0] After luncheon we began to play at round games, in which I took a lively part. While indulging in “cat and mouse”, I happened to cannon rather awkwardly against the Kornakoffs’ governess, who was playing with us, and, stepping on her dress, tore a large hole in it. Seeing that the girls—particularly Sonetchka—were anything but displeased at the spectacle of the governess angrily departing to the maidservants’ room to have her dress mended, I resolved to procure them the satisfaction a second time. Accordingly, in pursuance of this amiable resolution, I waited until my victim returned, and then began to gallop madly round her, until a favourable moment occurred for once more planting my heel upon her dress and reopening the rent. Sonetchka and the young princesses had much ado to restrain their laughter, which excited my conceit the more, but St. Jerome, who had probably divined my tricks, came up to me with the frown which I could never abide in him, and said that, since I seemed disposed to mischief, he would have to send me away if I did not moderate my behaviour.

> Russian: После обеда начались petits jeux, и я принимал в них живейшее участие. Играя в «кошку мышку», как-то неловко разбежавшись на гувернантку Корнаковых, которая играла с нами, я нечаянно наступил ей на платье и оборвал его. Заметив, что всем девочкам, и в особенности Сонечке, доставляло большое удовольствие видеть, как гувернантка с расстроенным лицом пошла в девичью зашивать свое платье, я решился доставить им это удовольствие еще раз. Вследствие такого любезного намерения, как только гувернантка вернулась в комнату, я принялся галопировать вокруг нее и продолжал эти эволюции до тех пор, пока не нашел удобной минуты снова зацепить каблуком за ее юбку и оборвать. Сонечка и княжны едва могли удержаться от смеха, что весьма приятно польстило моему самолюбию; но St.-Jérôme, заметив, должно быть, мои проделки, подошел ко мне и, нахмурив брови (чего я терпеть не мог), сказал, что я, кажется, не к добру развеселился, и что ежели я не буду скромнее, то, несмотря на праздник, он заставит меня раскаяться.

[¶1] However, I was in the desperate position of a person who, having staked more than he has in his pocket, and feeling that he can never make up his account, continues to plunge on unlucky cards—not because he hopes to regain his losses, but because it will not do for him to stop and consider. So, I merely laughed in an impudent fashion and flung away from my monitor.

> Russian: Но я находился в раздраженном состоянии человека, проигравшего более того, что у него есть в кармане, который боится счесть свою запись и продолжает ставить отчаянные карты уже без надежды отыграться, а только для того, чтобы не давать самому себе времени опомниться. Я дерзко улыбнулся и ушел от него.

[¶2] After “cat and mouse”, another game followed in which the gentlemen sit on one row of chairs and the ladies on another, and choose each other for partners. The youngest princess always chose the younger Iwin, Katenka either Woloda or Ilinka, and Sonetchka Seriosha—nor, to my extreme astonishment, did Sonetchka seem at all embarrassed when her cavalier went and sat down beside her. On the contrary, she only laughed her sweet, musical laugh, and made a sign with her head that he had chosen right. Since nobody chose _me_, I always had the mortification of finding myself left over, and of hearing them say, “Who has been left out? Oh, Nicolinka. Well, _do_ take him, somebody.” Consequently, whenever it came to my turn to guess who had chosen me, I had to go either to my sister or to one of the ugly elder princesses. Sonetchka seemed so absorbed in Seriosha that in her eyes I clearly existed no longer. I do not quite know why I called her “the traitress” in my thoughts, since she had never promised to choose me instead of Seriosha, but, for all that, I felt convinced that she was treating me in a very abominable fashion. After the game was finished, I actually saw “the traitress” (from whom I nevertheless could not withdraw my eyes) go with Seriosha and Katenka into a corner, and engage in secret confabulation. Stealing softly round the piano which masked the conclave, I beheld the following: Katenka was holding up a pocket-handkerchief by two of its corners, so as to form a screen for the heads of her two companions. “No, you have lost! You must pay the forfeit!” cried Seriosha at that moment, and Sonetchka, who was standing in front of him, blushed like a criminal as she replied, “No, I have _not_ lost! _Have_ I, Mademoiselle Katherine?” “Well, I must speak the truth,” answered Katenka, “and say that you _have_ lost, my dear.” Scarcely had she spoken the words when Seriosha embraced Sonetchka, and kissed her right on her rosy lips! And Sonetchka smiled as though it were nothing, but merely something very pleasant! Horrors! The artful “traitress!”

> Russian: После «кошки мышки» кто-то затеял игру, которая называлась у нас, кажется, Lange Nase.22 Сущность игры состояла в том, что ставили два ряда стульев, один против другого, и дамы и кавалеры разделялись на две партии и по переменкам выбирали одна другую. Младшая княжна каждый раз выбирала меньшого Ивина, Катенька выбирала или Володю, или Иленьку, а Сонечка каждый раз Сережу, и нисколько не стыдилась, к моему крайнему удивлению, когда Сережа прямо шел и садился против нее. Она смеялась своим милым звонким смехом и делала ему головкой знак, что он угадал. Меня же никто не выбирал. К крайнему оскорблению моего самолюбия, я понимал, что я лишний, остающийся, что про меня всякий раз должны были говорить: Кто еще остается? «Да Николенъка; ну вот ты его и возьми». Поэтому, когда мне приходилось выходить, я прямо подходил или к сестре, или к одной из некрасивых княжен и, к несчастию, никогда не ошибался. Сонечка же, казалось, так была занята Сережей Ивиным, что я не существовал для нее вовсе. Не знаю, на каком основании называл я ее мысленно изменницею, так как она никогда не давала мне обещания выбирать меня, а не Сережу; но я твердо был убежден, что она самым гнусным образом поступила со мною. После игры я заметил, что изменница, которую я презирал, но с которой, однако, не мог спустить глаз, вместе с Сережей и Катенькой отошли в угол и о чем-то таинственно разговаривали. Подкравшись из-за фортепьян, чтобы открыть их секреты, я увидал следующее: Катенька держала за два конца батистовый платочек в виде ширм, заслоняя им головы Сережи и Сонечки. «Нет, проиграли, теперь расплачивайтесь!» — говорил Сережа. Сонечка, опустив руки, стояла перед ним точно виноватая и, краснея, говорила: «Нет, я не проиграла, не правда ли, m-lle Catherine?» — «Я люблю правду, — отвечала Катенька, — проиграла пари, ma chère». Едва успела Катенька произнести эти слова, как Сережа нагнулся и поцаловал Сонечку. Так прямо и поцаловал в ее розовые губки. И Сонечка засмеялась, как будто это ничего, как будто это очень весело. Ужасно!!! О, коварная изменница!

## 14. Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/14/#p-N

[¶0] Instantly, I began to feel a strong contempt for the female sex in general and Sonetchka in particular. I began to think that there was nothing at all amusing in these games—that they were only fit for girls, and felt as though I should like to make a great noise, or to do something of such extraordinary boldness that every one would be forced to admire it. The opportunity soon arrived. St. Jerome said something to Mimi, and then left the room, I could hear his footsteps ascending the staircase, and then passing across the schoolroom, and the idea occurred to me that Mimi must have told him her story about my being found on the landing, and thereupon he had gone to look at the register. (In those days, it must be remembered, I believed that St. Jerome’s whole aim in life was to annoy me.) Some where I have read that, not infrequently, children of from twelve to fourteen years of age—that is to say, children just passing from childhood to adolescence—are addicted to incendiarism, or even to murder. As I look back upon my childhood, and particularly upon the mood in which I was on that (for myself) most unlucky day, I can quite understand the possibility of such terrible crimes being committed by children without any real aim in view—without any real wish to do wrong, but merely out of curiosity or under the influence of an unconscious necessity for action. There are moments when the human being sees the future in such lurid colours that he shrinks from fixing his mental eye upon it, puts a check upon all his intellectual activity, and tries to feel convinced that the future will never be, and that the past has never been. At such moments—moments when thought does not shrink from manifestations of will, and the carnal instincts alone constitute the springs of life—I can understand that want of experience (which is a particularly predisposing factor in this connection) might very possibly lead a child, aye, without fear or hesitation, but rather with a smile of curiosity on its face, to set fire to the house in which its parents and brothers and sisters (beings whom it tenderly loves) are lying asleep. It would be under the same influence of momentary absence of thought—almost absence of mind—that a peasant boy of seventeen might catch sight of the edge of a newly-sharpened axe reposing near the bench on which his aged father was lying asleep, face downwards, and suddenly raise the implement in order to observe with unconscious curiosity how the blood would come spurting out upon the floor if he made a wound in the sleeper’s neck. It is under the same influence—the same absence of thought, the same instinctive curiosity—that a man finds delight in standing on the brink of an abyss and thinking to himself, “How if I were to throw myself down?” or in holding to his brow a loaded pistol and wondering, “What if I were to pull the trigger?” or in feeling, when he catches sight of some universally respected personage, that he would like to go up to him, pull his nose hard, and say, “How do you do, old boy?”

> Russian: Я вдруг почувствовал презрение ко всему женскому полу вообще и к Сонечке в особенности; начал уверять себя, что ничего веселого нет в этих играх, что они приличны только девчонкам, и мне чрезвычайно захотелось буянить и сделать какую-нибудь такую молодецкую штуку, которая бы всех удивила. Случай не замедлил представиться. St.-Jérôme, поговорив о чем-то с Мими, вышел из комнаты; звуки его шагов послышались сначала на лестнице, а потом над нами, по направлению классной. Мне пришла мысль, что Мими сказала ему, где она видела меня во время класса, и что он пошел посмотреть журнал. Я не предполагал в это время у St.-Jérôme’a другой цели в жизни, как желания наказать меня. Я читал где-то, что дети от 12 до 14 лет, т.-е. находящиеся в переходном возрасте отрочества, бывают особенно склонны к поджигательству и даже убийству. Вспоминая свое отрочество и особенно то состояние духа, в котором я находился в этот несчастный для меня день, я весьма ясно понимаю возможность самого ужасного преступления, без цели, без желания вредить; но так — из любопытства, из бессознательной потребности деятельности. Бывают минуты, когда будущее представляется человеку в столь мрачном свете, что он боится останавливать на нем свои умственные взоры, прекращает в себе совершенно деятельность ума и старается убедить себя, что будущего не будет и прошедшего не было. В такие минуты, когда мысль не обсуживает вперед каждого определения воли, а единственными пружинами жизни остаются плотские инстинкты, я понимаю, что ребенок, по неопытности, особенно склонный к такому состоянию, без малейшего колебания и страха, с улыбкой любопытства, раскладывает и раздувает огонь под собственным домом, в котором спят его братья, отец, мать, которых он нежно любит. — Под влиянием этого же временного отсутствия мысли, — рассеянности почти, — крестьянский парень лет семнадцати, осматривая лезвие только-что отточенного топора подле лавки, на которой лицом вниз спит его старик отец, вдруг размахивается топором и с тупым любопытством смотрит, как сочится под лавку кровь из разрубленной шеи; под влиянием этого же отсутствия мысли и инстинктивного любопытства, человек находит какое-то наслаждение остановиться на самом краю обрыва и думать: а что если туда броситься? или приставить ко лбу заряженный пистолет и думать: а что ежели пожать гашетку? или смотреть на какое-нибудь очень важное лицо, к которому всё общество чувствует подобострастное уважение и думать: а что ежели подойти к нему, взять его за нос и сказать: «а ну-ка, любезный, пойдем»?

[¶1] Under the spell, then, of this instinctive agitation and lack of reflection I was moved to put out my tongue, and to say that I would not move, when St. Jerome came down and told me that I had behaved so badly that day, as well as done my lessons so ill, that I had no right to be where I was, and must go upstairs directly.

> Russian: Под влиянием такого же внутреннего волнения и отсутствия размышления, когда St.-Jérôme сошел вниз и сказал мне, что я не имею права здесь быть нынче за то, что так дурно вел себя и учился, чтобы я сейчас же шел наверх, я показал ему язык и сказал, что не пойду отсюда.

[¶2] At first, from astonishment and anger, he could not utter a word.

> Russian: В первую минуту St.-Jérôme не мог слова произнести от удивления и злости

[¶3] “_C’est bien!_” he exclaimed eventually as he darted towards me. “Several times have I promised to punish you, and you have been saved from it by your Grandmamma, but now I see that nothing but the cane will teach you obedience, and you shall therefore taste it.”

> Russian: — C’est bien,23 — сказал он, догоняя меня: — я уже несколько раз обещал вам наказание, от которого вас хотела избавить ваша бабушка; но теперь я вижу, что, кроме розог, вас ничем не заставишь повиноваться, и нынче вы их вполне заслужили.

[¶4] This was said loud enough for every one to hear. The blood rushed to my heart with such vehemence that I could feel that organ beating violently—could feel the colour rising to my cheeks and my lips trembling. Probably I looked horrible at that moment, for, avoiding my eye, St. Jerome stepped forward and caught me by the hand. Hardly feeling his touch, I pulled away my hand in blind fury, and with all my childish might struck him.

> Russian: Он сказал это так громко, что все слышали его слова. Кровь с необыкновенной силой прилила к моему сердцу; я почувствовал, как крепко оно билось, как краска сходила с моего лица, и как совершенно невольно затряслись мои губы. Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но только-что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось так дурно, что я, не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех моих детских сил ударил его.

[¶5] “What are you doing?” said Woloda, who had seen my behaviour, and now approached me in alarm and astonishment.

> Russian: — Что с тобой делается? — сказал, подходя ко мне, Володя, с ужасом и удивлением видевший мой поступок.

[¶6] “Let me alone!” I exclaimed, the tears flowing fast. “Not a single one of you loves me or understands how miserable I am! You are all of you odious and disgusting!” I added bluntly, turning to the company at large.

> Russian: — Оставь меня! — закричал я на него сквозь слезы: — никто вы не любите меня, не понимаете, как я несчастлив! Все вы гадки, отвратительны, — прибавил я с каким-то исступлением, обращаясь ко всему обществу.

[¶7] At this moment St. Jerome—his face pale, but determined—approached me again, and, with a movement too quick to admit of any defence, seized my hands as with a pair of tongs, and dragged me away. My head swam with excitement, and I can only remember that, so long as I had strength to do it, I fought with head and legs; that my nose several times collided with a pair of knees; that my teeth tore some one’s coat; that all around me I could hear the shuffling of feet; and that I could smell dust and the scent of violets with which St. Jerome used to perfume himself.

> Russian: Но в это время St.-Jérôme, с решительным и бледным лицом, снова подошел ко мне и, не успел я приготовиться к защите, как он уже сильным движением, как тисками, сжал мои обе руки и потащил куда-то. Голова моя закружилась от волнения; помню только, что я отчаянно бился головой и коленками до тех пор, пока во мне были еще силы; помню, что нос мой несколько раз натыкался на чьи-то ляжки, что в рот мне попадал чей-то сюртук, что вокруг себя со всех сторон я слышал присутствие чьих-то ног, запах пыли и violette,24 которой душился St.-Jérôme.

[¶8] Five minutes later the door of the store-room closed behind me.

> Russian: Через пять минут за мной затворилась дверь чулана.

[¶9] “Basil,” said a triumphant but detestable voice, “bring me the cane.”

> Russian: — Василь! — сказал он отвратительным, торжествующим голосом: — принеси розог.

## 15. Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/15/#p-N

[¶0] Could I at that moment have supposed that I should ever live to survive the misfortunes of that day, or that there would ever come a time when I should be able to look back upon those misfortunes composedly?

> Russian: Неужели в то время я мог бы думать, что останусь жив после всех несчастий, постигших меня, и что придет время, когда я спокойно буду вспоминать о них?...

[¶1] As I sat there thinking over what I had done, I could not imagine what the matter had been with me. I only felt with despair that I was for ever lost.

> Russian: Припоминая то, что я сделал, я не мог вообразить себе, что со мной будет; но смутно предчувствовал, что пропал безвозвратно.

[¶2] At first the most profound stillness reigned around me—at least, so it appeared to me as compared with the violent internal emotion which I had been experiencing; but by and by I began to distinguish various sounds. Basil brought something downstairs which he laid upon a chest outside. It sounded like a broom-stick. Below me I could hear St. Jerome’s grumbling voice (probably he was speaking of me), and then children’s voices and laughter and footsteps; until in a few moments everything seemed to have regained its normal course in the house, as though nobody knew or cared to know that here was I sitting alone in the dark store-room!

> Russian: Сначала внизу и вокруг меня царствовала совершенная тишина, или по крайней мере мне так казалось, от слишком сильного внутреннего волнения, но мало-по-малу я стал разбирать различные звуки. Василий пришел снизу и, бросив на окно какую-то вещь, похожую на метлу, зевая, улегся на ларь Внизу послышался громкий голос Августа Антоныча (должно быть он говорил про меня), потом детские голоса, потом смех, беготня, а через несколько минут в доме всё пришло в прежнее движение, как будто никто не знал и не думал о том, что я сижу в темном чулане.

[¶3] I did not cry, but something lay heavy, like a stone, upon my heart. Ideas and pictures passed with extraordinary rapidity before my troubled imagination, yet through their fantastic sequence broke continually the remembrance of the misfortune which had befallen me as I once again plunged into an interminable labyrinth of conjectures as to the punishment, the fate, and the despair that were awaiting me. The thought occurred to me that there must be some reason for the general dislike—even contempt—which I fancied to be felt for me by others. I was firmly convinced that every one, from Grandmamma down to the coachman Philip, despised me, and found pleasure in my sufferings. Next an idea struck me that perhaps I was not the son of my father and mother at all, nor Woloda’s brother, but only some unfortunate orphan who had been adopted by them out of compassion, and this absurd notion not only afforded me a certain melancholy consolation, but seemed to me quite probable. I found it comforting to think that I was unhappy, not through my own fault, but because I was fated to be so from my birth, and conceived that my destiny was very much like poor Karl Ivanitch’s.

> Russian: Я не плакал, но что-то тяжелое как камень лежало у меня на сердце. Мысли и представления с усиленной быстротой проходили в моем расстроенном воображении; но воспоминание о несчастии, постигшем меня, беспрестанно прерывало их причудливую цепь, и я снова входил в безвыходный лабиринт неизвестности о предстоящей мне участи, отчаяния и страха. То мне приходит в голову, что должна существовать какая-нибудь неизвестная причина общей ко мне нелюбви и даже ненависти. (В то время я был твердо убежден, что все, начиная от бабушки и до Филиппа кучера, ненавидят меня и находят наслаждение в моих страданиях.) Я должен быть не сын моей матери и моего отца, не брат Володи, а несчастный сирота, подкидыш, взятый из милости, говорю я сам себе, и нелепая мысль эта не только доставляет мне какое-то грустное утешение, но даже кажется совершенно правдоподобною. Мне отрадно думать, что я несчастен не потому, что виноват, но потому, что такова моя судьба с самого моего рождения, и что участь моя похожа на участь несчастного Карла Иваныча.

[¶4] “Why conceal the secret any longer, now that I have discovered it?” I reflected. “To-morrow I will go to Papa and say to him, ‘It is in vain for you to try and conceal from me the mystery of my birth. I know it already.’ And he will answer me, ‘What else could I do, my good fellow? Sooner or later you would have had to know that you are not my son, but were adopted as such. Nevertheless, so long as you remain worthy of my love, I will never cast you out.’ Then I shall say, ‘Papa, though I have no right to call you by that name, and am now doing so for the last time, I have always loved you, and shall always retain that love. At the same time, while I can never forget that you have been my benefactor, I cannot remain longer in your house. Nobody here loves me, and St. Jerome has wrought my ruin. Either he or I must go forth, since I cannot answer for myself. I hate the man so that I could do anything—I could even kill him.’ Papa will begin to entreat me, but I shall make a gesture, and say, ‘No, no, my friend and benefactor! We cannot live together. Let me go’—and for the last time I shall embrace him, and say in French, ‘_O mon père, O mon bienfaiteur, donne moi, pour la dernière fois, ta bénédiction, et que la volonté de Dieu soit faite!_’” I sobbed bitterly at these thoughts as I sat on a trunk in that dark storeroom. Then, suddenly recollecting the shameful punishment which was awaiting me, I would find myself back again in actuality, and the dreams had fled. Soon, again, I began to fancy myself far away from the house and alone in the world. I enter a hussar regiment and go to war. Surrounded by the foe on every side, I wave my sword, and kill one of them and wound another—then a third,—then a fourth. At last, exhausted with loss of blood and fatigue, I fall to the ground and cry, “Victory!” The general comes to look for me, asking, “Where is our saviour?” whereupon I am pointed out to him. He embraces me, and, in his turn, exclaims with tears of joy, “Victory!” I recover and, with my arm in a black sling, go to walk on the boulevards. I am a general now. I meet the Emperor, who asks, “Who is this young man who has been wounded?” He is told that it is the famous hero Nicolas; whereupon he approaches me and says, “My thanks to you! Whatsoever you may ask for, I will grant it.” To this I bow respectfully, and, leaning on my sword, reply, “I am happy, most august Emperor, that I have been able to shed my blood for my country. I would gladly have died for it. Yet, since you are so generous as to grant any wish of mine, I venture to ask of you permission to annihilate my enemy, the foreigner St. Jerome” And then I step fiercely before St. Jerome and say, “_you_ were the cause of all my fortunes! Down now on your knees!” Unfortunately this recalled to my mind the fact that at any moment the _real_ St. Jerome might be entering with the cane; so that once more I saw myself, not a general and the saviour of my country, but an unhappy, pitiful creature. Then the idea of God occurred to me, and I asked Him boldly why He had punished me thus, seeing that I had never forgotten to say my prayers, either morning or evening. Indeed, I can positively declare that it was during that hour in the store-room that I took the first step towards the religious doubt which afterwards assailed me during my youth (not that mere misfortune could arouse me to infidelity and murmuring, but that, at moments of utter contrition and solitude, the idea of the injustice of Providence took root in me as readily as bad seed takes root in land well soaked with rain). Also, I imagined that I was going to die there and then, and drew vivid pictures of St. Jerome’s astonishment when he entered the store-room and found a corpse there instead of myself! Likewise, recollecting what Natalia Savishna had told me of the forty days during which the souls of the departed must hover around their earthly home, I imagined myself flying through the rooms of Grandmamma’s house, and seeing Lubotshka’s bitter tears, and hearing Grandmamma’s lamentations, and listening to Papa and St. Jerome talking together. “He was a fine boy,” Papa would say with tears in his eyes. “Yes,” St. Jerome would reply, “but a sad scapegrace and good-for-nothing.” “But you should respect the dead,” would expostulate Papa. “_You_ were the cause of his death; _you_ frightened him until he could no longer bear the thought of the humiliation which you were about to inflict upon him. Away from me, criminal!” Upon that St. Jerome would fall upon his knees and implore forgiveness, and when the forty days were ended my soul would fly to Heaven, and see there something wonderfully beautiful, white, and transparent, and know that it was Mamma. And that something would embrace and caress me. Yet, all at once, I should feel troubled, and not know her. “If it be you,” I should say to her, “show yourself more distinctly, so that I may embrace you in return.” And her voice would answer me, “Do you not feel happy thus?” and I should reply, “Yes, I do, but you cannot _really_ caress me, and I cannot _really_ kiss your hand like this.” “But it is not necessary,” she would say. “There can be happiness here without that,”—and I should feel that it was so, and we should ascend together, ever higher and higher, until—Suddenly I feel as though I am being thrown down again, and find myself sitting on the trunk in the dark store-room (my cheeks wet with tears and my thoughts in a mist), yet still repeating the words, “Let us ascend together, higher and higher.” Indeed, it was a long, long while before I could remember where I was, for at that moment my mind’s eye saw only a dark, dreadful, illimitable void. I tried to renew the happy, consoling dream which had been thus interrupted by the return to reality, but, to my surprise, I found that, as soon as ever I attempted to re-enter former dreams, their continuation became impossible, while—which astonished me even more—they no longer gave me pleasure. XVI. “KEEP ON GRINDING, AND YOU’LL HAVE FLOUR” I passed the night in the store-room, and nothing further happened, except that on the following morning—a Sunday—I was removed to a small chamber adjoining the schoolroom, and once more shut up. I began to hope that my punishment was going to be limited to confinement, and found my thoughts growing calmer under the influence of a sound, soft sleep, the clear sunlight playing upon the frost crystals of the windowpanes, and the familiar noises in the street. Nevertheless, solitude gradually became intolerable. I wanted to move about, and to communicate to some one all that was lying upon my heart, but not a living creature was near me. The position was the more unpleasant because, willy-nilly, I could hear St. Jerome walking about in his room, and softly whistling some hackneyed tune. Somehow, I felt convinced that he was whistling not because he wanted to, but because he knew it annoyed me.

> Russian: «Но зачем дальше скрывать эту тайну, когда я сам уже успел проникнуть ее? — говорю я сам себе, — завтра же пойду к папа и скажу ему: «Папа! напрасно ты от меня скрываешь тайну моего рождения; я знаю ее». Он скажет: «что ж делать, мой друг, рано или поздно ты узнал бы это, — ты не мой сын, но я усыновил тебя, и ежели ты будешь достоин моей любви, то я никогда не оставлю тебя», и я скажу ему : «папа, хотя я не имею права называть тебя этим именем, но я теперь произношу его в последний раз, я всегда любил тебя и буду любить, никогда не забуду, что ты мой благодетель, но не могу больше оставаться в твоем доме. Здесь никто не любит меня, a St.-Jérôme поклялся в моей погибели. Он или я должны оставить твой дом, потому что я не отвечаю за себя, я до такой степени ненавижу этого человека, что готов на всё. Я убью его», так и сказать: «папа! я убью его». Папа станет просить меня, но я махну рукой, скажу ему — «нет, мой друг, мой благодетель, мы не можем жить вместе, а отпусти меня», и я обниму его и скажу ему, почему-то по-французски: «Oh mon père, oh mon bienfaiteur, donne moi pour la dernière fois ta bénédiction et que la volonté de Dieu soit faite!»25 И я, сидя на сундуке, в темном чулане, плачу навзрыд при этой мысли. Но вдруг я вспоминаю постыдное наказание, ожидающее меня, действительность представляется мне в настоящем свете, и мечты мгновенно разлетаются. То я воображаю себя уже на свободе, вне нашего дома. Я поступаю в гусары и иду на войну. Со всех сторон на меня несутся враги, я размахиваюсь саблей и убиваю одного, другой взмах — убиваю другого, третьего. Наконец, в изнурении от ран и усталости, я падаю на землю и кричу: «победа!» Генерал подъезжает ко мне и спрашивает: «где он — наш спаситель?» Ему указывают на меня, он бросается мне на шею и с радостными слезами кричит: «победа!» Я выздоравливаю и, с подвязанной черным платком рукою, гуляю по Тверскому бульвару. Я генерал! Но вот Государь встречает меня и спрашивает, кто этот израненный молодой человек? Ему говорят, что это известный герой Николай. Государь подходит ко мне и говорит: «благодарю тебя. Я всё сделаю, что бы ты ни просил у меня». Я почтительно кланяюсь и, опираясь на саблю, говорю: «я счастлив, великий Государь, что мог пролить кровь за свое отечество, и желал бы умереть за него; но ежели ты так милостив, что позволяешь мне просить тебя, прошу об одном — позволь мне уничтожить врага моего, иностранца St.-Jérôme’a. Мне хочется уничтожить врага моего St.-Jérôme’a». Я грозно останавливаюсь перед St.-Jérôme’ом и говорю ему: «ты сделал мое несчастие, à genoux!»26 Но вдруг мне приходит мысль, что с минуты на минуту может войти настоящий St.-Jérôme с розгами, и я снова вижу себя не генералом, спасающим отечество, а самым жалким, плачевным созданием. То мне приходит мысль о Боге, и я дерзко спрашиваю Его, за что он наказывает меня? «Я кажется не забывал молиться утром и вечером, так за что же я страдаю?» Положительно могу сказать, что первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим меня во время отрочества, был сделан мною теперь, не потому, что бы несчастие побудило меня к ропоту и неверию, но потому, что мысль о несправедливости Провидения, пришедшая мне в голову в эту пору совершенного душевного расстройства и суточного уединения, как дурное зерно, после дождя, упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни. То я воображал, что я непременно умру, и живо представлял себе удивление St.-Jérôme’a, находящего в чулане, вместо меня, безжизненное тело. Вспоминая рассказы Натальи Савишны о том, что душа усопшего до сорока дней не оставляет дома, я мысленно после смерти ношусь невидимкой по всем комнатам бабушкиного дома и подслушиваю искренние слезы Любочки, сожаления бабушки и разговор папа с Августом Антонычем. «Он славный был мальчик», скажет папа со слезами на глазах — «Да — скажет St.-Jérôme — но большой повеса». — «Вы бы должны уважать мертвых — скажет папа — вы были причиной его смерти, вы запугали его, он не мог перенести унижения, которое вы готовили ему... Вон отсюда, злодей!» И St.-Jérôme упадет на колени, будет плакать и просить прощения. После сорока дней, душа моя улетает на небо; я вижу там что-то удивительно прекрасное, белое, прозрачное, длинное и чувствую, что это моя мать. Это что-то белое окружает, ласкает меня; но я чувствую беспокойство и как будто не узнаю ее. Ежели это точно ты, говорю я, то покажись мне лучше, чтобы я мог обнять тебя. И мне отвечает ее голос: «здесь мы все такие, я не могу лучше обнять тебя. Разве тебе не хорошо так?» Нет, мне очень хорошо, но ты не можешь щекотать меня, и я не могу цаловать твоих рук... «Не надо этого, здесь и так прекрасно», говорит она, и я чувствую, что точно прекрасно, и мы вместе с ней летим всё выше и выше. Тут я как будто просыпаюсь и нахожу себя опять на сундуке, в темном чулане, с мокрыми от слез щеками, без всякой мысли, твердящего слова: и мы всё летим выше и выше. Я долго употребляю всевозможные усилия, чтобы уяснить свое положение; но умственному взору моему представляется в настоящем только одна страшно мрачная, непроницаемая даль. Я стараюсь снова возвратиться к тем отрадным, счастливым мечтам, которые прервало сознание действительности; но, к удивлению моему, как скоро вхожу в колею прежних мечтаний, я вижу, что продолжение их невозможно и, что всего удивительнее, не доставляет уже мне никакого удовольствия.

## 16. Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/16/#p-N

[¶0] At two o’clock, he and Woloda departed downstairs, and Nicola brought me up some luncheon. When I told him what I had done and what was awaiting me he said:

> Russian: Я ночевал в чулане, и никто не приходил ко мне; только на другой день, т. е. в воскресенье, меня перевели в маленькую комнатку, подле классной, и опять заперли. Я начинал надеяться, что наказание мое ограничится заточением, и мысли мои, под влиянием сладкого, крепительного сна, яркого солнца, игравшего на морозных узорах окон, и дневного обыкновенного шума на улицах, начинали успокоиваться. Но уединение всё-таки было очень тяжело: мне хотелось двигаться, рассказать кому-нибудь всё, что накопилось у меня на душе, и не было вокруг меня живого создания. Положение это было еще более неприятно потому, что, как мне ни противно было, я не мог не слышать, как St.-Jérôme, прогуливаясь по своей комнате, насвистывал совершенно спокойно какие-то веселые мотивы. Я был вполне убежден, что ему вовсе не хотелось свистать, но что он делал это единственно для того, чтобы мучить меня.

[¶1] “Pshaw, sir! Don’t be alarmed. ‘Keep on grinding, and you’ll have flour.’”

> Russian: В два часа St.-Jérôme и Володя сошли вниз, а Николай принес мне обед, и когда я разговорился с ним о том, что я наделал, и что ожидает меня, он сказал: — Эх, сударь! не тужите, перемелется, мука будет.

[¶2] Although this expression (which also in later days has more than once helped me to preserve my firmness of mind) brought me a little comfort, the fact that I received, not bread and water only, but a whole luncheon, and even dessert, gave me much to think about. If they had sent me no dessert, it would have meant that my punishment was to be limited to confinement; whereas it was now evident that I was looked upon as not yet punished—that I was only being kept away from the others, as an evil-doer, until the due time of punishment. While I was still debating the question, the key of my prison turned, and St. Jerome entered with a severe, official air.

> Russian: Хотя это изречение, не раз и впоследствии поддерживавшее твердость моего духа, несколько утешило меня, но именно то обстоятельство, что мне прислали не один хлеб и воду, а весь обед, даже и пирожное розанчики, заставило меня сильно призадуматься. Ежели бы мне не прислали розанчиков, то значило бы, что меня наказывают заточением, но теперь выходило, что я еще не наказан, что я только удален от других, как вредный человек, а что наказание впереди. В то время, как я был углублен в разрешение этого вопроса, в замке моей темницы повернулся ключ, и St.-Jérôme с суровым и официальным лицом вошел в комнату.

[¶3] “Come down and see your Grandmamma,” he said without looking at me.

> Russian: — Пойдемте к бабушке, — сказал он, не глядя на меня.

[¶4] I should have liked first to have brushed my jacket, since it was covered with dust, but St. Jerome said that that was quite unnecessary, since I was in such a deplorable moral condition that my exterior was not worth considering. As he led me through the salon, Katenka, Lubotshka, and Woloda looked at me with much the same expression as we were wont to look at the convicts who on certain days filed past my grandmother’s house. Likewise, when I approached Grandmamma’s arm-chair to kiss her hand, she withdrew it, and thrust it under her mantilla.

> Russian: Я хотел было почистить рукава курточки, запачкавшиеся мелом, прежде, чем выйти из комнаты, но St.-Jérôme сказал мне, что это совершенно бесполезно, как будто я находился уже в таком жалком нравственном положении, что о наружном своем виде не стоило и заботиться. Катенька, Любочка и Володя посмотрели на меня в то время, как St.-Jérôme за руку проводил меня чрез залу, точно о тем же выражением, с которым мы обыкновенно смотрели на колодников, проводимых по понедельникам мимо наших окон. Когда же я подошел к креслу бабушки, с намерением поцаловать ее руку, она отвернулась от меня и спрятала руку под мантилью.

[¶5] “Well, my dear,” she began after a long pause, during which she regarded me from head to foot with the kind of expression which makes one uncertain where to look or what to do, “I must say that you seem to value my love very highly, and afford me great consolation.” Then she went on, with an emphasis on each word, “Monsieur St. Jerome, who, at my request, undertook your education, says that he can no longer remain in the house. And why? Simply because of you.” Another pause ensued. Presently she continued in a tone which clearly showed that her speech had been prepared beforehand, “I had hoped that you would be grateful for all his care, and for all the trouble that he has taken with you, that you would have appreciated his services; but you—you baby, you silly boy!—you actually dare to raise your hand against him! Very well, very good. I am beginning to think that you cannot understand kind treatment, but require to be treated in a very different and humiliating fashion. Go now directly and beg his pardon,” she added in a stern and peremptory tone as she pointed to St. Jerome, “Do you hear me?”

> Russian: — Да, мой милый, — сказала она, после довольно продолжительного молчания, во время которого она осмотрела меня с ног до головы таким взглядом, что я не знал, куда девать свои глаза и руки: — могу сказать, что вы очень цените мою любовь и составляете для меня истинное утешение. Mr St.-Jérôme, который по моей просьбе, — прибавила она, растягивая каждое слово: — взялся за ваше воспитание, не хочет теперь оставаться в моем доме. Отчего? От вас, мой милый. Я надеялась, что вы будете благодарны, — продолжала она, помолчав немного и тоном, который доказывал, что речь ее была приготовлена заблаговременно: — за попечения и труды его, что вы будете уметь ценить его заслуги, а вы, молокосос, мальчишка, решились поднять на него руку. Очень хорошо! Прекрасно!! Я тоже начинаю думать, что вы не способны понимать благородного обращения, что на вас нужны другие, низкие средства... Проси сейчас прощения, — прибавила она строго-повелительным тоном, указывая на St.-Jérôme’a: — слышишь?

[¶6] I followed the direction of her finger with my eye, but on that member alighting upon St. Jerome’s coat, I turned my head away, and once more felt my heart beating violently as I remained where I was.

> Russian: Я посмотрел по направлению руки бабушки и, увидев сюртук St.-Jérôme’a, отвернулся и не трогался с места, снова начиная ощущать замирание сердца.

[¶7] “What? Did you not hear me when I told you what to do?”

> Russian: — Что же? вы не слышите разве, что я вам говорю?

[¶8] I was trembling all over, but I would not stir.

> Russian: Я дрожал всем телом, но не трогался с места.

[¶9] “Koko,” went on my grandmother, probably divining my inward sufferings, “Koko,” she repeated in a voice tender rather than harsh, “is this you?”

> Russian: — Коко! — сказала бабушка, должно быть заметив внутренние страдания, которые я испытывал. — Коко, — сказала она уже не столько повелительным, сколько нежным голосом: — ты ли это?

[¶10] “Grandmamma, I cannot beg his pardon for—” and I stopped suddenly, for I felt the next word refuse to come for the tears that were choking me.

> Russian: — Бабушка ! я не буду просить у него прощения ни за что... — сказал я, вдруг останавливаясь, чувствуя, что не в состоянии буду удержать слез, давивших меня, ежели скажу еще одно слово.

[¶11] “But I ordered you, I begged of you, to do so. What is the matter with you?”

> Russian: — Я приказываю тебе, я прошу тебя. Что же ты?

[¶12] “I-I-I will not—I cannot!” I gasped, and the tears, long pent up and accumulated in my breast, burst forth like a stream which breaks its dikes and goes flowing madly over the country.

> Russian: — Я... я... не... хочу... я не могу, — проговорил я, и сдержанные рыдания, накопившиеся в моей груди, вдруг опрокинули преграду, удерживавшую их, и разразились отчаянным потоком.

[¶13] “_C’est ainsi que vous obéissez à votre seconde mère, c’est ainsi que vous reconnaissez ses bontés!_” remarked St. Jerome quietly, “_A genoux!_”

> Russian: — C’est ainsi que vous obéissez à votre seconde mère, c’est ainsi que vous reconnaissez ses bontés,27 сказал St.-Jérôme трагическим голосом: — à genoux!28

[¶14] “Good God! If _she_ had seen this!” exclaimed Grandmamma, turning from me and wiping away her tears. “If she had seen this! It may be all for the best, yet she could never have survived such grief—never!” and Grandmamma wept more and more. I too wept, but it never occurred to me to ask for pardon.

> Russian: — Боже мой, ежели бы она видела это! — сказала бабушка, отворачиваясь от меня и отирая показавшиеся слезы. — Ежели бы она видела... всё к лучшему. Да, она не перенесла бы этого горя, не перенесла бы. И бабушка плакала всё сильней и сильней. Я плакал тоже, но и не думал просить прощения.

[¶15] “_Tranquillisez-vous au nom du ciel, Madame la Comtesse_,” said St. Jerome, but Grandmamma heard him not. She covered her face with her hands, and her sobs soon passed to hiccups and hysteria. Mimi and Gasha came running in with frightened faces, salts and spirits were applied, and the whole house was soon in a ferment.

> Russian: — Tranquillisez-vous au nom du ciel, M-me la comtesse,29— говорил St.-Jérôme. Но бабушка уже не слушала его, она закрыла лицо руками, и рыдания ее скоро перешли в икоту и истерику. В комнату с испуганными лицами вбежали Мими и Гаша, запахло какими-то спиртами, и по всему дому вдруг поднялись беготня и шептанье.

[¶16] “You may feel pleased at your work,” said St. Jerome to me as he led me from the room.

> Russian: — Любуйтесь на ваше дело, — сказал St.-Jérôme, уводя меня наверх.

[¶17] “Good God! What have I done?” I thought to myself. “What a terribly bad boy I am!”

> Russian: — Боже мой, что я наделал! какой я ужасный преступник!

[¶18] As soon as St. Jerome, bidding me go into his room, had returned to Grandmamma, I, all unconscious of what I was doing, ran down the grand staircase leading to the front door. Whether I intended to drown myself, or whether merely to run away from home, I do not remember. I only know that I went blindly on, my face covered with my hands that I might see nothing.

> Russian: Только-что St.-Jérôme, сказав мне, чтобы я шел в свою комнату, спустился вниз, — я, не отдавая себе отчета в том, что я делаю, побежал по большой лестнице, ведущей на улицу. Хотел ли я убежать совсем из дома или утопиться, не помню; знаю только, что, закрыв лицо руками, чтобы не видать никого, я бежал всё дальше и дальше по лестнице.

[¶19] “Where are you going to?” asked a well-known voice. “I want you, my boy.”

> Russian: — Ты куда? — спросил меня вдруг знакомый голос. — Тебя-то мне и нужно, голубчик.

[¶20] I would have passed on, but Papa caught hold of me, and said sternly:

> Russian: Я хотел было пробежать мимо, но папа схватил меня за руку и строго сказал:

[¶21] “Come here, you impudent rascal. How could you dare to do such a thing as to touch the portfolio in my study?” he went on as he dragged me into his room. “Oh! you are silent, eh?” and he pulled my ear. “Yes, I _was_ naughty,” I said. “I don’t know myself what came over me then.”

> Russian: — Пойдем-ка со мной, любезный! — Как ты смел трогать портфель в моем кабинете, — сказал он, вводя меня за собой в маленькую диванную. — А? что ж ты молчишь? А? — прибавил он, взяв меня за ухо. — Виноват, — сказал я; — я сам не знаю, что на меня нашло.

[¶22] “So you don’t know what came over you—you don’t know, you don’t know?” he repeated as he pulled my ear harder and harder. “Will you go and put your nose where you ought not to again—will you, will you?”

> Russian: — А, не знаешь, что на тебя нашло, не знаешь, не знаешь, не знаешь, не знаешь, — повторял он, с каждым словом потрясая мое ухо: — будешь вперед совать нос, куда не следует, будешь? будешь?

[¶23] Although my ear was in great pain, I did not cry, but, on the contrary, felt a sort of morally pleasing sensation. No sooner did he let go of my ear than I seized his hand and covered it with tears and kisses.

> Russian: Несмотря на то, что я ощущал сильнейшую боль в ухе, я не плакал, а испытывал приятное моральное чувство. Только-что папа выпустил мое ухо, я схватил его руку и со слезами принялся покрывать ее поцалуями.

[¶24] “Please whip me!” I cried, sobbing. “Please hurt me the more and more, for I am a wretched, bad, miserable boy!”

> Russian: — Бей меня еще, — говорил я сквозь слезы: — крепче, больнее, я негодный, я гадкий, я несчастный человек!

[¶25] “Why, what on earth is the matter with you?” he said, giving me a slight push from him.

> Russian: — Что с тобой? — сказал он, слегка отталкивая меня.

[¶26] “No, I will not go away!” I continued, seizing his coat. “Every one else hates me—I know that, but do _you_ listen to me and protect me, or else send me away altogether. I cannot live with _him_. He tries to humiliate me—he tells me to kneel before him, and wants to strike me. I can’t stand it. I’m not a baby. I can’t stand it—I shall die, I shall kill myself. _He_ told Grandmamma that I was naughty, and now she is ill—she will die through me. It is all his fault. Please let me—W-why should-he-tor-ment me?”

> Russian: — Нет, ни за что не пойду, — сказал я, цепляясь за его сюртук. — Все ненавидят меня, я это знаю, но, ради Бога, ты выслушай меня, защити меня или выгони из дома. Я не могу с ним жить, он всячески старается унизить меня, велит становиться на колени перед собой, хочет высечь меня. Я не могу этого, я не маленький, я не перенесу этого, я умру, убью себя. Он сказал бабушке, что я негодный; она теперь больна, она умрет от меня, я... с... ним... ради Бога, высеки... за... что... му...чат.

[¶27] The tears choked my further speech. I sat down on the sofa, and, with my head buried on Papa’s knees, sobbed until I thought I should die of grief.

> Russian: Слезы душили меня, я сел на диван и, не в силах говорить более, упал головой ему на колена, рыдая так, что мне казалось, я должен был умереть в ту же минуту.

[¶28] “Come, come! Why are you such a water-pump?” said Papa compassionately, as he stooped over me.

> Russian: — Об чем ты, пузырь? — сказал папа с участием, наклоняясь ко мне.

[¶29] “He is such a bully! He is murdering me! I shall die! Nobody loves me at all!” I gasped almost inaudibly, and went into convulsions.

> Russian: — Он мой тиран... мучитель... умру... никто меня не любит! — едва мог проговорить я, и со мной сделались конвульсии.

[¶30] Papa lifted me up, and carried me to my bedroom, where I fell asleep. When I awoke it was late. Only a solitary candle burned in the room, while beside the bed there were seated Mimi, Lubotshka, and our doctor. In their faces I could discern anxiety for my health, so, although I felt so well after my twelve-hours’ sleep that I could have got up directly, I thought it best to let them continue thinking that I was unwell.

> Russian: Папа взял меня на руки и отнес в спальню. Я заснул. Когда я проснулся, было уже очень поздно, одна свечка горела около моей кровати, и в комнате сидели наш домашний доктор, Мими и Любочка. По лицам их заметно было, что боялись за мое здоровье. Я же чувствовал себя так хорошо и легко после двенадцатичасового сна, что сейчас бы вскочил с постели, ежели бы мне не неприятно было расстроить их уверенность в том, что я очень болен.

## 17. Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/17/#p-N

[¶0] Yes, it was the real feeling of hatred that was mine now—not the hatred of which one reads in novels, and in the existence of which I do not believe—the hatred which finds satisfaction in doing harm to a fellow-creature, but the hatred which consists of an unconquerable aversion to a person who may be wholly deserving of your esteem, yet whose very hair, neck, walk, voice, limbs, movements, and everything else are disgusting to you, while all the while an incomprehensible force attracts you towards him, and compels you to follow his slightest acts with anxious attention. This was the feeling which I cherished for St. Jerome, who had lived with us now for a year and a half. Judging coolly of the man at this time of day, I find that he was a true Frenchman, but a Frenchman in the better acceptation of the term. He was fairly well educated, and fulfilled his duties to us conscientiously, but he had the peculiar features of fickle egotism, boastfulness, impertinence, and ignorant self-assurance which are common to all his countrymen, as well as entirely opposed to the Russian character. All this set me against him, Grandmamma had signified to him her dislike for corporal punishment, and therefore he dared not beat us, but he frequently _threatened_ us, particularly myself, with the cane, and would utter the word _fouetter_ as though it were _fouatter_ in an expressive and detestable way which always gave me the idea that to whip me would afford him the greatest possible satisfaction.

> Russian: Да, это было настоящее чувство ненависти, не той ненависти, про которую только пишут в романах, и в которую я не верю, ненависти, которая будто находит наслаждение в делании зла человеку, но той ненависти, которая внушает вам непреодолимое отвращение к человеку, заслуживающему, однако, ваше уважение, делает для вас противными его волоса, шею, походку, звук голоса, все его члены, все его движения и, вместе с тем, какой-то непонятной силой притягивает вас к нему и с беспокойным вниманием заставляет следить за малейшими его поступками. Я испытывал это чувство к St.-Jérôme. St.-Jérôme жил у нас уже полтора года. Обсуживая теперь хладнокровно этого человека, я нахожу, что он был хороший француз, но француз в высшей степени. Он был не глуп, довольно хорошо учен и добросовестно исполнял в отношении нас свою обязанность, но он имел общие всем его землякам и столь противоположные русскому характеру отличительные черты легкомысленного эгоизма, тщеславия, дерзости и невежественной самоуверенности. Всё это мне очень не нравилось. Само собою разумеется, что бабушка объяснила ему свое мнение насчет телесного наказания, и он не смел бить нас; но несмотря на это, он часто угрожал, в особенности мне, розгами и выговаривал слово fouetter30 (как-то fouatter) так отвратительно и с такой интонацией, как будто высечь меня доставило бы ему величайшее удовольствие.

[¶1] I was not in the least afraid of the bodily pain, for I had never experienced it. It was the mere idea that he could beat me that threw me into such paroxysms of wrath and despair.

> Russian: Я нисколько не боялся боли наказания, никогда не испытывал ее, но одна мысль, что St.-Jérôme может ударить меня, приводила меня в тяжелое состояние подавленного отчаяния и злобы.

[¶2] True, Karl Ivanitch sometimes (in moments of exasperation) had recourse to a ruler or to his braces, but that I can look back upon without anger. Even if he had struck me at the time of which I am now speaking (namely, when I was fourteen years old), I should have submitted quietly to the correction, for I loved him, and had known him all my life, and looked upon him as a member of our family, but St. Jerome was a conceited, opinionated fellow for whom I felt merely the unwilling respect which I entertained for all persons older than myself. Karl Ivanitch was a comical old “Uncle” whom I loved with my whole heart, but who, according to my childish conception of social distinctions, ranked below us, whereas St. Jerome was a well-educated, handsome young dandy who was for showing himself the equal of any one. Karl Ivanitch had always scolded and punished us coolly, as though he thought it a necessary, but extremely disagreeable, duty. St. Jerome, on the contrary, always liked to emphasise his part as _judge_ when correcting us, and clearly did it as much for his own satisfaction as for our good. He loved authority. Nevertheless, I always found his grandiloquent French phrases (which he pronounced with a strong emphasis on all the final syllables) inexpressibly disgusting, whereas Karl, when angry, had never said anything beyond, “What a foolish puppet-comedy it is!” or “You boys are as irritating as Spanish fly!” (which he always called “_Spaniard_” fly). St. Jerome, however, had names for us like “_mauvais sujet_,” “_villain_,” “_garnement_,” and so forth—epithets which greatly offended my self-respect. When Karl Ivanitch ordered us to kneel in the corner with our faces to the wall, the punishment consisted merely in the bodily discomfort of the position, whereas St. Jerome, in such cases, always assumed a haughty air, made a grandiose gesture with his hand, and exclaiming in a pseudo-tragic tone, “_A genoux, mauvais sujet!_” ordered us to kneel with our faces towards him, and to crave his pardon. His punishment consisted in humiliation.

> Russian: Случалось, что Карл Иваныч, в минуту досады, лично расправлялся с нами линейкой или помочами; но я без малейшей досады вспоминаю об этом. Даже в то время, о котором я говорю (когда мне было четырнадцать лет), ежели бы Карлу Иванычу случилось приколотить меня, я хладнокровно перенес бы его побои. Карла Иваныча я любил, помнил его с тех пор, как самого себя, и привык считать членом своего семейства; но St.-Jérôme был человек гордый, самодовольный, к которому я ничего не чувствовал, кроме того невольного уважения, которое внушали мне все большие. Карл Иваныч был смешной старик-дядька, которого я любил от души; но ставил всё-таки ниже себя в моем детском понимании общественного положения. St.-Jérôme, напротив, был образованный, красивый молодой щеголь, старающийся стать наравне со всеми. Карл Иваныч бранил и наказывал нас всегда хладнокровно, видно было, что он считал это хотя необходимою, но неприятною обязанностью. St.-Jérôme, напротив, любил драпироваться в роль наставника; видно было, когда он наказывал нас, что он делал это более для собственного удовольствия, чем для нашей пользы. Он увлекался своим величием. Его пышные французские фразы, которые он говорил с сильными ударениями на последнем слоге, accent circonflex’ами, были для меня невыразимо противны. Карл Иваныч, рассердившись, говорил «кукольная комедия, шалунья мальшик, шампанская мушка». St.-Jérôme называл нас mauvais sujet, vilain garnement31 и т. п. названиями, которые оскорбляли мое самолюбие. Карл Иваныч ставил нас на колени лицом в угол, и наказание состояло в физической боли, происходившей от такого положения; St.-Jérôme, выпрямляя грудь и делая величественный жест рукою, трагическим голосом кричал: «à genoux, mauvais sujet!», приказывал становиться на колени лицом к себе и просить прощения. Наказание состояло в унижении.

[¶3] However, on the present occasion the punishment never came, nor was the matter ever referred to again. Yet, I could not forget all that I had gone through—the shame, the fear, and the hatred of those two days. From that time forth, St. Jerome appeared to give me up in despair, and took no further trouble with me, yet I could not bring myself to treat him with indifference. Every time that our eyes met I felt that my look expressed only too plainly my dislike, and, though I tried hard to assume a careless air, he seemed to divine my hypocrisy, until I was forced to blush and turn away.

> Russian: Меня не наказывали, и никто даже не напоминал мне о том, что со мной случилось; но я не мог забыть всего, что испытал: отчаяния, стыда, страха и ненависти в эти два дня. Несмотря на то, что с того времени St.-Jérôme, как казалось, махнул на меня рукою, почти не занимался мною, я не мог привыкнуть смотреть на него равнодушно. Всякий раз, когда случайно встречались наши глаза, мне казалось, что во взгляде моем выражается слишком явная неприязнь, и я спешил принять выражение равнодушия, но тогда мне казалось, что он понимает мое притворство, я краснел и вовсе отворачивался.

[¶4] In short, it was a terrible trial to me to have anything to do with him.

> Russian: Одним словом, мне невыразимо тяжело было иметь с ним какие бы то ни было отношения.

## 18. Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/18/#p-N

[¶0] I began to feel more and more lonely, until my chief solace lay in solitary reflection and observation. Of the favourite subject of my reflections I shall speak in the next chapter. The scene where I indulged in them was, for preference, the maidservants’ room, where a plot suitable for a novel was in progress—a plot which touched and engrossed me to the highest degree. The heroine of the romance was, of course, Masha. She was in love with Basil, who had known her before she had become a servant in our house, and who had promised to marry her some day. Unfortunately, fate, which had separated them five years ago, and afterwards reunited them in Grandmamma’s abode, next proceeded to interpose an obstacle between them in the shape of Masha’s uncle, our man Nicola, who would not hear of his niece marrying that “uneducated and unbearable fellow,” as he called Basil. One effect of the obstacle had been to make the otherwise slightly cool and indifferent Basil fall as passionately in love with Masha as it is possible for a man to be who is only a servant and a tailor, wears a red shirt, and has his hair pomaded. Although his methods of expressing his affection were odd (for instance, whenever he met Masha he always endeavoured to inflict upon her some bodily pain, either by pinching her, giving her a slap with his open hand, or squeezing her so hard that she could scarcely breathe), that affection was sincere enough, and he proved it by the fact that, from the moment when Nicola refused him his niece’s hand, his grief led him to drinking, and to frequenting taverns, until he proved so unruly that more than once he had to be sent to undergo a humiliating chastisement at the police-station. Nevertheless, these faults of his and their consequences only served to elevate him in Masha’s eyes, and to increase her love for him. Whenever he was in the hands of the police, she would sit crying the whole day, and complain to Gasha of her hard fate (Gasha played an active part in the affairs of these unfortunate lovers). Then, regardless of her uncle’s anger and blows, she would stealthily make her way to the police-station, there to visit and console her swain.

> Russian: Я чувствовал себя всё более и более одиноким, и главными моими удовольствиями были уединенные размышления и наблюдения. О предмете моих размышлений расскажу в следующей главе; театром же моих наблюдений преимущественно была девичья, в которой происходил весьма для меня занимательный и трогательный роман. Героиней этого романа, самособой разумеется, была Маша. Она была влюблена в Василья, знавшего ее еще тогда, когда она жила на воле, и обещавшего еще тогда на ней жениться. Судьба, разлучившая их пять лет тому назад, снова соединила их в бабушкином доме, но положила преграду их взаимной любви в лице Николая (родного дяди Маши), не хотевшего и слышать о замужестве своей племянницы с Васильем, которого он называл человеком несообразным и необузданным. Преграда эта сделала то, что прежде довольно хладнокровный и небрежный в обращении Василий вдруг влюбился в Машу, влюбился так, как только способен на такое чувство дворовый человек из портных, в розовой рубашке и с напомаженными волосами. Несмотря на то, что проявления его любви были весьма странны и несообразны (например, встречая Машу, он всегда старался причинить ей боль, или щипал ее, или бил ладонью, или сжимал ее с такой силой, что она едва могла переводить дыхание), но самая любовь его была искренна, что доказывается уже тем, что с той поры, как Николай решительно отказал ему в руке своей племянницы, Василий запил с горя, стал шляться по кабакам, буянить, одним словом, вести себя так дурно, что не раз подвергался постыдному наказанию на съезжей. — Но поступки эти и их последствия, казалось, были заслугою в глазах Маши и увеличивали еще ее любовь к нему. Когда Василий содержался в части, Маша по целым дням, не осушая глаз, плакала, жаловалась на свою горькую судьбу Гаше (принимавшей живое участие в делах несчастных любовников) и, презирая брань и побои своего дяди, потихоньку бегала в полицию навещать и утешать своего друга.

[¶1] Excuse me, reader, for introducing you to such company. Nevertheless, if the cords of love and compassion have not wholly snapped in your soul, you will find, even in that maidservants’ room, something which may cause them to vibrate again. So, whether you please to follow me or not, I will return to the alcove on the staircase whence I was able to observe all that passed in that room. From my post I could see the stove-couch, with, upon it, an iron, an old cap-stand with its peg bent crooked, a wash-tub, and a basin. There, too, was the window, with, in fine disorder before it, a piece of black wax, some fragments of silk, a half-eaten cucumber, a box of sweets, and so on. There, too, was the large table at which _she_ used to sit in the pink cotton dress which I admired so much and the blue handkerchief which always caught my attention so. She would be sewing-though interrupting her work at intervals to scratch her head a little, to bite the end of her thread, or to snuff the candle—and I would think to myself: “Why was she not born a lady—she with her blue eyes, beautiful fair hair, and magnificent bust? How splendid she would look if she were sitting in a drawing-room and dressed in a cap with pink ribbons and a silk gown—not one like Mimi’s, but one like the gown which I saw the other day on the Tverski Boulevard!” Yes, she would work at the embroidery-frame, and I would sit and look at her in the mirror, and be ready to do whatsoever she wanted—to help her on with her mantle or to hand her food. As for Basil’s drunken face and horrid figure in the scanty coat with the red shirt showing beneath it, well, in his every gesture, in his every movement of his back, I seemed always to see signs of the humiliating chastisements which he had undergone.

> Russian: Не гнушайтесь, читатель, обществом, в которое я ввожу вас. Ежели в душе вашей не ослабли струны любви и участия, то и в девичьей найдутся звуки, на которые они отзовутся. Угодно ли вам, или не угодно будет следовать за мною, я отправляюсь на площадку лестницы, с которой мне видно всё, что происходит в девичьей. — Вот лежанка, на которой стоят утюг, картонная кукла с разбитым носом, лоханка, рукомойник; вот окно, на котором в беспорядке валяются кусочек черного воска, моток шелку, откушенный зеленый огурец и конфектная коробочка, вот и большой красный стол, на котором, на начатом шитье, лежит кирпич, обшитый ситцем, и за которым сидит она в моем любимом, розовом холстинковом платье и голубой косынке, особенно привлекающей мое внимание. Она шьет, изредка останавливаясь, чтобы почесать иголкой голову, или поправить свечку, а я смотрю и думаю: «отчего она не родилась барыней, с этими светлыми голубыми глазами, огромной русой косой и высокой грудью? Как бы ей пристало сидеть в гостиной, в чепчике с розовыми лентами и в малиновом шелковом капоте, не в таком, какой у Мими, а какой я видел на Тверском бульваре. Она бы шила в пяльцах, а я бы в зеркало смотрел на нее и что бы ни захотела, я всё бы для нее делал; подавал бы ей салоп, кушанье сам бы подавал..» И что за пьяное лицо и отвратительная фигура у этого Василья в узком сюртуке, надетом сверх грязной розовой рубашки на выпуск! В каждом его телодвижении, в каждом изгибе его спины, мне кажется, что я вижу несомненные признаки отвратительного наказания, постигнувшего его...

[¶2] “Ah, Basil! _Again?_” cried Masha on one occasion as she stuck her needle into the pincushion, but without looking up at the person who was entering.

> Russian: — Что Вася? опять, — сказала Маша, втыкая иголку в подушку и не поднимая головы навстречу входившему Василью.

[¶3] “What is the good of a man like _him?_” was Basil’s first remark. “Yes. If only he would say something _decisive!_ But I am powerless in the matter—I am all at odds and ends, and through his fault, too.”

> Russian: — А что ж? разве от него добро будет, — отвечал Василий: — хоть бы решил одним чем-нибудь; а то пропадаю, так ни за что и всё через него.

[¶4] “Will you have some tea?” put in Madesha (another servant).

> Russian: — Чай будете пить? — сказала Надежа, другая горничная

[¶5] “No, thank you.—But why does he hate me so, that old thief of an uncle of yours? Why? Is it because of the clothes I wear, or of my height, or of my walk, or what? Well, damn and confound him!” finished Basil, snapping his fingers.

> Russian: — Благодарю покорно. И ведь за что ненавидит, вор этот, дядя-то твой, за что? за то, что платье себе настоящее имею, за форц за мой, за походку мою. Одно слово. Эх-ма! — заключил Василий, махнув рукой.

[¶6] “We must be patient,” said Masha, threading her needle. “You are so—”

> Russian: — Надо покорным быть, — сказала Маша, скусывая нитку:— а вы так всё....

[¶7] “It is my nerves that won’t stand it, that’s all.”

> Russian: — Мочи моей не стало, вот что!

[¶8] At this moment the door of Grandmamma’s room banged, and Gasha’s angry voice could be heard as she came up the stairs.

> Russian: В это время, в комнате бабушки, послышался стук дверью и ворчливый голос Гаши, приближавшейся по лестнице.

[¶9] “There!” she muttered with a gesture of her hands. “Try to please people when even they themselves do not know what they want, and it is a cursed life—sheer hard labour, and nothing else! If only a certain thing would happen!—though God forgive me for thinking it!”

> Russian: — Поди тут угоди, когда сама не знает, чего хочет... проклятая жисть, каторжная! Хоть бы одно что, прости, Господи, мое согрешение, — бормотала она, размахивая руками.

[¶10] “Good evening, Agatha Michaelovna,” said Basil, rising to greet her. “_You_ here?” she answered brusquely as she stared at him, “That is not very much to your credit. What do you come here for? Is the maids’ room a proper place for men?”

> Russian: — Мое почтение, Агафье Михайловне, — сказал Василий, приподнимаясь ей навстречу. — Ну, вас тут! Не до твоего почтения, — отвечала она грозно, глядя на него: — и зачем ходишь сюда? разве место к девкам мужчине ходить....

[¶11] “I wanted to see how you were,” said Basil soothingly.

> Russian: — Хотел об вашем здоровьи узнать, — робко сказал Василий.

[¶12] “I shall soon be breathing my last—_that’s_ how I am!” cried Gasha, still greatly incensed.

> Russian: — Издохну скоро, вот какое мое здоровье, — еще с большим гневом, во весь рот прокричала Агафья Михайловна.

[¶13] Basil laughed.

> Russian: Василий засмеялся.

[¶14] “Oh, there’s nothing to laugh at when I say that I shall soon be dead. But that’s how it will be, all the same. Just look at the drunkard! Marry her, would he? The fool! Come, get out of here!” and, with a stamp of her foot on the floor, Gasha retreated to her own room, and banged the door behind her until the window rattled again. For a while she could be heard scolding at everything, flinging dresses and other things about, and pulling the ears of her favourite cat. Then the door opened again, and puss, mewing pitifully, was flung forth by the tail.

> Russian: — Тут смеяться нечего, а коли говорю, что убирайся, так марш! Вишь, поганец, тоже жениться хочет, подлец! Ну, марш, отправляйся! И Агафья Михайловна, топая ногами, прошла в свою комнату, так сильно стукнув дверью, что стекла задрожали в окнах. За перегородкой долго еще слышалось, как, продолжая бранить всё и всех и проклиная свое житье, она швыряла свои вещи и драла за уши свою любимую кошку; наконец, дверь приотворилась, и в нее вылетела брошенная за хвост, жалобно мяукавшая кошка.

[¶15] “I had better come another time for tea,” said Basil in a whisper—“at some better time for our meeting.”

> Russian: — Видно в другой раз прийти чайку напиться, — сказал Василий шопотом: — до приятного свидания.

[¶16] “No, no!” put in Madesha. “I’ll go and fetch the urn at once.”

> Russian: — Ничего, — сказала подмигивая Надежа: — я вот пойду самовар посмотрю.

[¶17] “I mean to put an end to things soon,” went on Basil, seating himself beside Masha as soon as ever Madesha had left the room. “I had much better go straight to the Countess, and say ‘so-and-so’ or I will throw up my situation and go off into the world. Oh dear, oh dear!”

> Russian: — Да и сделаю ж я один конец, — продолжал Василий, ближе подсаживаясь к Маше, как только Надежа вышла из комнаты: — либо пойду прямо к графине, скажу: «так и так», либо уж... брошу всё, бегу на край света, ей-Богу.

[¶18] “And am I to remain here?”

> Russian: — А я как останусь...

[¶19] “Ah, there’s the difficulty—that’s what I feel so badly about, You have been my sweetheart so long, you see. Ah, dear me!”

> Russian: — Одну тебя жалею, а то бы уж даа...вно моя головушка на воле была, ей-Богу, ей-Богу.

[¶20] “Why don’t you bring me your shirts to wash, Basil?” asked Masha after a pause, during which she had been inspecting his wrist-bands.

> Russian: — Что это ты, Вася, мне свои рубашки не принесешь постирать, — сказала Маша после минутного молчания: — а то, вишь, какая черная, — прибавила она, взяв его за ворот рубашка,

[¶21] At this moment Grandmamma’s bell rang, and Gasha issued from her room again.

> Russian: В это время внизу послышался колокольчик бабушки, и Гаша вышла из своей комнаты.

[¶22] “What do you want with her, you impudent fellow?” she cried as she pushed Basil (who had risen at her entrance) before her towards the door. “First you lead a girl on, and then you want to lead her further still. I suppose it amuses you to see her tears. There’s the door, now. Off you go! We want your room, not your company. And what good can you see in him?” she went on, turning to Masha. “Has not your uncle been walking into you to-day already? No; she must stick to her promise, forsooth! ‘I will have no one but Basil,’ Fool that you are!” “Yes, I _will_ have no one but him! I’ll never love any one else! I could kill myself for him!” poor Masha burst out, the tears suddenly gushing forth.

> Russian: — Ну чего, подлый человек, от нее добиваешься? — сказала она, толкая в дверь Василья, который торопливо встал, увидав ее: — довел девку до евтого, да еще пристаешь, видно весело тебе, оголтелый, на ее слезы смотреть. Вон пошел. Чтобы духу твоего не было. И чего хорошего в нем нашла? — продолжала она, обращаясь к Маше. — Мало тебя колотил нынче дядя за него? Нет, всё свое: ни за кого не пойду, как за Василья Грускова. Дура! — Да и не пойду ни за кого, не люблю никого, хоть убей меня до смерти за него, — проговорила Маша, вдруг разливаясь слезами.

[¶23] For a while I stood watching her as she wiped away those tears. Then I fell to contemplating Basil attentively, in the hope of finding out what there was in him that she found so attractive; yet, though I sympathised with her sincerely in her grief, I could not for the life of me understand how such a charming creature as I considered her to be could love a man like him.

> Russian: Долго я смотрел на Машу, которая, лежа на сундуке, утирала слезы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья, я хотел найти ту точку зрения, с которой он мог казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что я искренно сочувствовал ее печали, я никак не мог постигнуть, каким образом такое очаровательное создание, каким казалась Маша в моих глазах, могло любить Василья.

[¶24] “When _I_ become a man,” I thought to myself as I returned to my room, “Petrovskoe shall be mine, and Basil and Masha my servants. Some day, when I am sitting in my study and smoking a pipe, Masha will chance to pass the door on her way to the kitchen with an iron, and I shall say, ‘Masha, come here,’ and she will enter, and there will be no one else in the room. Then suddenly Basil too will enter, and, on seeing her, will cry, ‘My sweetheart is lost to me!’ and Masha will begin to weep, Then _I_ shall say, ‘Basil, I know that you love her, and that she loves you. Here are a thousand roubles for you. Marry her, and may God grant you both happiness!’ Then I shall leave them together.” Among the countless thoughts and fancies which pass, without logic or sequence, through the mind and the imagination, there are always some which leave behind them a mark so profound that, without remembering their exact subject, we can at least recall that something good has passed through our brain, and try to retain and reproduce its effect. Such was the mark left upon my consciousness by the idea of sacrificing my feelings to Masha’s happiness, seeing that she believed that she could attain it only through a union with Basil.

> Russian: — Когда я буду большой, — рассуждал я сам с собой, вернувшись к себе наверх, — Петровское достанется мне, и Василий и Маша будут мои крепостные. Я буду сидеть в кабинете и курить трубку, Маша с утюгом пройдет в кухню. Я скажу: «позовите ко мне Машу». Она придет, и никого не будет в комнате.... Вдруг войдет Василий, и когда увидит Машу, скажет: «пропала моя головушка!», и Маша тоже заплачет; а я скажу: «Василий! я знаю, что ты любишь ее, и она тебя любит, Hà вот тебе тысячу рублей, женись на ней, и дай Бог тебе счастья», а сам уйду в диванную. Между бесчисленным количеством мыслей и мечтаний, без всякого следа проходящих в уме и воображении, есть такие, которые оставляют в них глубокую чувствительную борозду; так что часто, не помня уже сущности мысли, помнишь, что было что-то хорошее в голове, чувствуешь след мысли и стараешься снова воспроизвести ее. Такого рода глубокий след оставила в моей душе мысль о пожертвовании своего чувства в пользу счастья Маши, которое она могла найти только в супружестве с Васильем.

## 19. Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/19/#p-N

[¶0] Perhaps people will scarcely believe me when I tell them what were the dearest, most constant, objects of my reflections during my boyhood, so little did those objects consort with my age and position. Yet, in my opinion, contrast between a man’s actual position and his moral activity constitutes the most reliable sign of his genuineness.

> Russian: Едва ли мне поверят, какие были любимейшие и постояннейшие предметы моих размышлений во время моего отрочества,— так они были несообразны с моим возрастом и положением. Но, по моему мнению, несообразность между положением человека и его моральной деятельностью есть вернейший признак истины.

[¶1] During the period when I was leading a solitary and self-centred moral life, I was much taken up with abstract thoughts on man’s destiny, on a future life, and on the immortality of the soul, and, with all the ardour of inexperience, strove to make my youthful intellect solve those questions—the questions which constitute the highest level of thought to which the human intellect can tend, but a final decision of which the human intellect can never succeed in attaining.

> Russian: В продолжение года, во время которого я вел уединенную, сосредоточенную в самом себе, моральную жизнь, все отвлеченные вопросы о назначении человека, о будущей жизни, о бессмертии души уже представились мне; и детский слабый ум мой со всем жаром неопытности старался уяснить те вопросы, предложение которых составляет высшую ступень, до которой может достигать ум человека, но разрешение которых не дано ему.

[¶2] I believe the intellect to take the same course of development in the individual as in the mass, as also that the thoughts which serve as a basis for philosophical theories are an inseparable part of that intellect, and that every man must be more or less conscious of those thoughts before he can know anything of the existence of philosophical theories. To my own mind those thoughts presented themselves with such clarity and force that I tried to apply them to life, in the fond belief that I was the first to have discovered such splendid and invaluable truths.

> Russian: Мне кажется, что ум человеческий в каждом отдельном лице проходит в своем развитии по тому же пути, по которому он развивается и в целых поколениях, что мысли, служившие основанием различных философских теорий, составляют нераздельные части ума; но что каждый человек более или менее ясно сознавал их еще прежде, чем знал о существовании философских теорий. Мысли эти представлялись моему уму с такою ясностью и поразительностью, что я даже старался применять их к жизни, воображая, что я первый открываю такие великие и полезные истины.

[¶3] Sometimes I would suppose that happiness depends, not upon external causes themselves, but only upon our relation to them, and that, provided a man can accustom himself to bearing suffering, he need never be unhappy. To prove the latter hypothesis, I would (despite the horrible pain) hold out a Tatistchev’s dictionary at arm’s length for five minutes at a time, or else go into the store-room and scourge my back with cords until the tears involuntarily came to my eyes!

> Russian: Раз мне пришла мысль, что счастье не зависит от внешних причин, а от нашего отношения к ним, что человек, привыкший переносить страдания, не может быть несчастлив, и, чтобы приучить себя к труду, я, несмотря на страшную боль, держал по пяти минут в вытянутых руках лексиконы Татищева, или уходил в чулан и веревкой стегал себя по голой спине, так больно, что слезы невольно выступали на глазах.

[¶4] Another time, suddenly bethinking me that death might find me at any hour or any minute, I came to the conclusion that man could only be happy by using the present to the full and taking no thought for the future. Indeed, I wondered how people had never found that out before. Acting under the influence of the new idea, I laid my lesson-books aside for two or three days, and, reposing on my bed, gave myself up to novel-reading and the eating of gingerbread-and-honey which I had bought with my last remaining coins.

> Russian: Другой раз, вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый час, каждую минуту, я решил, не понимая, как не поняли того до сих пор люди, что человек не может быть иначе счастлив, как пользуясь настоящим и не помышляя о будущем, — и я дня три, под влиянием этой мысли, бросил уроки и занимался только тем, что, лежа на постеле, наслаждался чтением какого-нибудь романа и едою пряников с кроновским медом, которые я покупал на последние деньги.

[¶5] Again, standing one day before the blackboard and smearing figures on it with honey, I was struck with the thought, “Why is symmetry so agreeable to the eye? What is symmetry? Of course it is an innate sense,” I continued; “yet what is its basis? Perhaps everything in life is symmetry? But no. On the contrary, _this_ is life”—and I drew an oblong figure on the board—“and after life the soul passes to eternity”—here I drew a line from one end of the oblong figure to the edge of the board. “Why should there not be a corresponding line on the other side? If there be an eternity on one side, there must surely be a corresponding one on the other? That means that we have existed in a previous life, but have lost the recollection of it.”

> Russian: То раз, стоя перед черной доской и рисуя на ней мелом разные фигуры, я вдруг был поражен мыслью: почему симметрия приятна для глаз? что такое симметрия? Это врожденное чувство, отвечал я сам себе. На чем же оно основано? Разве во всем в жизни симметрия? Напротив, вот жизнь — и я нарисовал на доске овальную фигуру. — После жизни душа переходит в вечность; вот вечность — и я провел с одной стороны овальной фигуры черту до самого края доски. Отчего же с другой стороны нету такой же черты? Да и в самом деле, какая же может быть вечность с одной стороны, мы верно существовали прежде этой жизни, хотя и потеряли о том воспоминание.

[¶6] This conclusion—which seemed to me at the time both clear and novel, but the arguments for which it would be difficult for me, at this distance of time, to piece together—pleased me extremely, so I took a piece of paper and tried to write it down. But at the first attempt such a rush of other thoughts came whirling though my brain that I was obliged to jump up and pace the room. At the window, my attention was arrested by a driver harnessing a horse to a water-cart, and at once my mind concentrated itself upon the decision of the question, “Into what animal or human being will the spirit of that horse pass at death?” Just at that moment, Woloda passed through the room, and smiled to see me absorbed in speculative thoughts. His smile at once made me feel that all that I had been thinking about was utter nonsense.

> Russian: Это рассуждение, казавшееся мне чрезвычайно новым и ясным, и которого связь я с трудом могу уловить теперь, — понравилось мне чрезвычайно, и я, взяв лист бумаги, вздумал письменно изложить его ; но при этом в голову мою набралась вдруг такая бездна мыслей, что я принужден был встать и пройтись по комнате. Когда я подошел к окну, внимание мое обратила водовозка, которую запрягал в это время кучер, и все мысли мои сосредоточились на решении вопроса: в какое животное или человека перейдет душа этой водовозки, когда она околеет? В это время Володя, проходя через комнату, улыбнулся, заметив, что я размышлял о чем-то, и этой улыбки мне достаточно было, чтобы понять, что всё то, о чем я думал, была ужаснейшая гиль.

[¶7] I have related all this as I recollect it in order to show the reader the nature of my cogitations. No philosophical theory attracted me so much as scepticism, which at one period brought me to a state of mind verging upon insanity. I took the fancy into my head that no one nor anything really existed in the world except myself—that objects were not objects at all, but that images of them became manifest only so soon as I turned my attention upon them, and vanished again directly that I ceased to think about them. In short, this idea of mine (that real objects do not exist, but only one’s conception of them) brought me to Schelling’s well-known theory. There were moments when the influence of this idea led me to such vagaries as, for instance, turning sharply round, in the hope that by the suddenness of the movement I should come in contact with the void which I believed to be existing where I myself purported to be!

> Russian: Я рассказал этот почему-то мне памятный случай только затем, чтобы дать понять читателю о том, в каком роде были мои умствования. Но ни одним из всех философских направлений я не увлекался так, как скептицизмом, который одно время довел меня до состояния близкого сумасшествия. Я воображал, что, кроме меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают. Одним словом, я сошелся с Шеллингом в убеждении, что существуют не предметы, а мое отношение к ним. Были минуты, что я, под влиянием этой постоянной идеи, доходил до такой степени сумасбродства, что иногда быстро оглядывался в противоположную сторону, надеясь, врасплох, застать пустоту (néant) там, где меня не было.

[¶8] What a pitiful spring of moral activity is the human intellect! My faulty reason could not define the impenetrable. Consequently it shattered one fruitless conviction after another—convictions which, happily for my after life, I never lacked the courage to abandon as soon as they proved inadequate. From all this weary mental struggle I derived only a certain pliancy of mind, a weakening of the will, a habit of perpetual moral analysis, and a diminution both of freshness of sentiment and of clearness of thought. Usually abstract thinking develops man’s capacity for apprehending the bent of his mind at certain moments and laying it to heart, but my inclination for abstract thought developed my consciousness in such a way that often when I began to consider even the simplest matter, I would lose myself in a labyrinthine analysis of my own thoughts concerning the matter in question. That is to say, I no longer thought of the matter itself, but only of what I was thinking about it. If I had then asked myself, “Of what am I thinking?” the true answer would have been, “I am thinking of what I am thinking;” and if I had further asked myself, “What, then, are the thoughts of which I am thinking?” I should have had to reply, “They are attempts to think of what I am thinking concerning my own thoughts”—and so on. Reason, with me, had to yield to excess of reason. Every philosophical discovery which I made so flattered my conceit that I often imagined myself to be a great man discovering new truths for the benefit of humanity. Consequently, I looked down with proud dignity upon my fellow-mortals. Yet, strange to state, no sooner did I come in contact with those fellow-mortals than I became filled with a stupid shyness of them, and, the higher I happened to be standing in my own opinion, the less did I feel capable of making others perceive my consciousness of my own dignity, since I could not rid myself of a sense of diffidence concerning even the simplest of my words and acts.

> Russian: Жалкая, ничтожная пружина моральной деятельности, — ум человека! Слабый ум мой не мог проникнуть непроницаемого, а в непосильном труде терял одно за другим убеждения, которые для счастья моей жизни я никогда бы не должен был сметь затрогивать. Из всего этого тяжелого морального труда я не вынес ничего, кроме изворотливости ума, ослабившей во мне силу воли, и привычки к постоянному моральному анализу, уничтожившей свежесть чувства и ясность рассудка. Отвлеченные мысли образуются вследствие способности человека уловить сознанием в известный момент состояние души и перенести его в воспоминание. Склонность моя к отвлеченным размышлениям до такой степени неестественно развила во мне сознание, что часто, начиная думать о самой простой вещи, я впадал в безвыходный круг анализа своих мыслей, я не думал уже о вопросе, занимавшем меня, а думал о том, о чем я думал. Спрашивая себя: о чем я думаю? я отвечал: я думаю, о чем я думаю. А теперь о чем я думаю? Я думаю, что я думаю, о чем я думаю, и так далее. Ум за разум заходил.... Однако философские открытия, которые я делал, чрезвычайно льстили моему самолюбию: я часто воображал себя великим человеком, открывающим для блага всего человечества новые истины, и с гордым сознанием своего достоинства смотрел на остальных смертных; но, странно, приходя в столкновение с этими смертными, я робел перед каждым и чем выше ставил себя в собственном мнении, тем менее был способен с другими не только выказывать сознание собственного достоинства, но не мог даже привыкнуть не стыдиться за каждое свое самое простое слово и движение.

## 20. Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/20/#p-N

[¶0] The further I advance in the recital of this period of my life, the more difficult and onerous does the task become. Too rarely do I find among the reminiscences of that time any moments full of the ardent feeling of sincerity which so often and so cheeringly illumined my childhood. Gladly would I pass in haste over my lonely boyhood, the sooner to arrive at the happy time when once again a tender, sincere, and noble friendship marked with a gleam of light at once the termination of that period and the beginning of a phase of my youth which was full of the charm of poetry. Therefore, I will not pursue my recollections from hour to hour, but only throw a cursory glance at the most prominent of them, from the time to which I have now carried my tale to the moment of my first contact with the exceptional personality that was fated to exercise such a decisive influence upon my character and ideas.

> Russian: Да, чем дальше подвигаюсь я в описании этой поры моей жизни, тем тяжеле и труднее становится оно для меня. Редко, редко между воспоминаниями за это время нахожу я минуты истинного теплого чувства, так ярко и постоянно освещавшего начало моей жизни. Мне невольно хочется пробежать скорее пустыню отрочества и достигнуть той счастливой поры, когда снова истинно нежное, благородное чувство дружбы ярким светом озарило конец этого возраста и положило начало новой, исполненной прелести и поэзии, поре юности. Не стану час за часом следить за своими воспоминаниями, но брошу быстрый взгляд на главнейшие из них с того времени, до которого я довел свое повествование, и до сближения моего с необыкновенным человеком, имевшим решительное и благотворное влияние на мой характер и направление.

[¶1] Woloda was about to enter the University. Tutors came to give him lessons independently of myself, and I listened with envy and involuntary respect as he drew boldly on the blackboard with white chalk and talked about “functions,” “sines,” and so forth—all of which seemed to me terms pertaining to unattainable wisdom. At length, one Sunday before luncheon all the tutors—and among them two professors—assembled in Grandmamma’s room, and in the presence of Papa and some friends put Woloda through a rehearsal of his University examination—in which, to Grandmamma’s delight, he gave evidence of no ordinary amount of knowledge. Questions on different subjects were also put to me, but on all of them I showed complete ignorance, while the fact that the professors manifestly endeavoured to conceal that ignorance from Grandmamma only confused me the more. Yet, after all, I was only fifteen, and so had a year before me in which to prepare for the examinations. Woloda now came downstairs for luncheon only, and spent whole days and evenings over his studies in his own room—to which he kept, not from necessity, but because he preferred its seclusion. He was very ambitious, and meant to pass the examinations, not by halves, but with flying colours.

> Russian: Володя на днях поступает в университет, учители уже ходят к нему отдельно, и я с завистью и невольным уважением слушаю, как он, бойко постукивая мелом о черную доску, толкует о функциях, синусах, координатах и т. п., которые кажутся мне выражениями недосягаемой премудрости. Но вот в одно воскресенье, после обеда, в комнате бабушки собираются все учители, два профессора и в присутствии папа и некоторых гостей делают репетицию университетского экзамена, в котором Володя, к великой радости бабушки, выказывает необыкновенные познания. Мне тоже делают вопросы из некоторых предметов, но я оказываюсь весьма плох, и профессоры видимо стараются перед бабушкой скрыть мое незнание, что еще более конфузит меня. Впрочем, на меня мало и обращают внимания: мне только пятнадцать лет, следовательно остается еще год до экзамена. Володя только к обеду сходит вниз, а целые дни и даже вечера проводит наверху за занятиями, не по принуждению, а по собственному желанию. Он чрезвычайно самолюбив и не хочет выдержать экзамен посредственно, а отлично.

[¶2] The first day arrived. Woloda was wearing a new blue frockcoat with brass buttons, a gold watch, and shiny boots. At the door stood Papa’s phaeton, which Nicola duly opened; and presently, when Woloda and St. Jerome set out for the University, the girls—particularly Katenka—could be seen gazing with beaming faces from the window at Woloda’s pleasing figure as it sat in the carriage. Papa said several times, “God go with him!” and Grandmamma, who also had dragged herself to the window, continued to make the sign of the cross as long as the phaeton was visible, as well as to murmur something to herself.

> Russian: Но вот наступил день первого экзамена. Володя надевает синий фрак с бронзовыми пуговицами, золотые часы и лакированные сапоги; к крыльцу подают фаэтон папа, Николай откидывает фартук, и Володя с St.-Jérôme’ом едут в университет. Девочки, в особенности Катенька, с радостными, восторженными лицами смотрят в окно на стройную фигуру садящегося в экипаж Володи, папа говорит: «дай Бог, дай Бог», а бабушка, тоже притащившаяся к окну, со слезами на глазах, крестит Володю до тех пор, пока фаэтон не скрывается за углом переулка, и шепчет что-то.

[¶3] When Woloda returned, every one eagerly crowded round him. “How many marks? Were they good ones?” “Yes.” But his happy face was an answer in itself. He had received five marks—the maximum! The next day, he sped on his way with the same good wishes and the same anxiety for his success, and was welcomed home with the same eagerness and joy. This lasted for nine days. On the tenth day there was to be the last and most difficult examination of all—the one in divinity. We all stood at the window, and watched for him with greater impatience than ever. Two o’clock, and yet no Woloda.

> Russian: Володя возвращается. Все с нетерпением спрашивают его: «что? хорошо? сколько?», но уже по веселому лицу его видно, что хорошо. Володя получил пять. На другой день с теми же желаниями успеха и страхом провожают его, и встречают с тем же нетерпением и радостию. Так проходит девять дней. На десятый день предстоит последний, самый трудный экзамен — Закона Божьего, все стоят у окна и еще с бòльшим нетерпением ожидают его. Уже два часа, а Володи нет.

[¶4] “Here they come, Papa! Here they come!” suddenly screamed Lubotshka as she peered through the window.

> Russian: — Боже мой! Батюшки!!! они!! они!! — кричит Любочка, прильнув к стеклу.

[¶5] Sure enough the phaeton was driving up with St. Jerome and Woloda—the latter no longer in his grey cap and blue frockcoat, but in the uniform of a student of the University, with its embroidered blue collar, three-cornered hat, and gilded sword.

> Russian: И действительно, в фаэтоне рядом с St.-Jérôme’ом сидит Володя, но уже не в синем фраке и серой фуражке, а в студенческом мундире с шитым голубым воротником, в треугольной шляпе и с позолоченной шпагой на боку.

[¶6] “Ah! If only _she_ had been alive now!” exclaimed Grandmamma on seeing Woloda in this dress, and swooned away.

> Russian: — Что, ежели бы ты была жива! — вскрикивает бабушка, увидав Володю в мундире, и падает в обморок.

[¶7] Woloda enters the anteroom with a beaming face, and embraces myself, Lubotshka, Mimi, and Katenka—the latter blushing to her ears. He hardly knows himself for joy. And how smart he looks in that uniform! How well the blue collar suits his budding, dark moustache! What a tall, elegant figure is his, and what a distinguished walk! On that memorable day we all lunched together in Grandmamma’s room. Every face expressed delight, and with the dessert which followed the meal the servants, with grave but gratified faces, brought in bottles of champagne. Grandmamma, for the first time since Mamma’s death, drank a full glass of the wine to Woloda’s health, and wept for joy as she looked at him. Henceforth Woloda drove his own turn-out, invited his own friends, smoked, and went to balls. On one occasion, I even saw him sharing a couple of bottles of champagne with some guests in his room, and the whole company drinking a toast, with each glass, to some mysterious being, and then quarrelling as to who should have the bottom of the bottle! Nevertheless he always lunched at home, and after the meal would stretch himself on a sofa and talk confidentially to Katenka: yet from what I overheard (while pretending, of course, to pay no attention) I gathered that they were only talking of the heroes and heroines of novels which they had read, or else of jealousy and love, and so on. Never could I understand what they found so attractive in these conversations, nor why they smiled so happily and discussed things with such animation.

> Russian: Володя с сияющим лицом вбегает в переднюю, цалует и обнимает меня, Любочку, Мими и Катеньку, которая при этом краснеет до самых ушей. Володя не помнит себя от радости. И как он хорош в этом мундире! Как идет голубой воротник к его чуть пробивающимся черным усикам! Какая у него тонкая длинная талия и благородная походка! В этот достопамятный день все обедают в комнате бабушки, на всех лицах сияет радость, и за обедом, во время пирожного, дворецкий, с прилично-величавой и вместе веселой физиономией, приносит завернутую в салфетку бутылку шампанского. Бабушка в первый раз после кончины maman пьет шампанское, выпивает целый бокал, поздравляя Володю, и снова плачет от радости, глядя на него. Володя уже один в собственном экипаже выезжает со двора, принимает к себе своих знакомых, курит табак, ездит на балы, и даже я сам видел, как раз он в своей комнате выпил две бутылки шампанского с своими знакомыми, и как они при каждом бокале называли здоровье каких-то таинственных особ и спорили о том, кому достанется le fond de la bouteille.32 Он обедает, однако, регулярно дома и после обеда попрежнему усаживается в диванной и о чем-то вечнотаинственно беседует с Катенькой; но сколько я могу слышать — как не принимающий участия в их разговорах, — они толкуют только о героях и героинях прочитанных романов, о ревности, о любви, и я никак не могу понять, что они могут находить занимательного в таких разговорах и почему они так тонко улыбаются и горячо спорят.

[¶8] Altogether I could see that, in addition to the friendship natural to persons who had been companions from childhood, there existed between Woloda and Katenka a relation which differentiated them from us, and united them mysteriously to one another.

> Russian: Вообще я замечаю, что между Катенькой и Володей, кроме понятной дружбы между товарищами детства, существуют какие-то странные отношения, отдаляющие их от нас и таинственно связывающие их между собой.

## 21. Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/21/#p-N

[¶0] Katenka was now sixteen years old—quite a grown-up girl; and although at that age the angular figures, the bashfulness, and the _gaucherie_ peculiar to girls passing from childhood to youth usually replace the comely freshness and graceful, half-developed bloom of childhood, she had in no way altered. Still the blue eyes with their merry glance were hers, the well-shaped nose with firm nostrils and almost forming a line with the forehead, the little mouth with its charming smile, the dimples in the rosy cheeks, and the small white hands. To her, the epithet of “girl,” pure and simple, was pre-eminently applicable, for in her the only new features were a new and “young-lady-like” arrangement of her thick flaxen hair and a youthful bosom—the latter an addition which at once caused her great joy and made her very bashful.

> Russian: Катеньке шестнадцать лет; она выросла; угловатость форм, застенчивость и неловкость движений, свойственные девочке в переходном возрасте, уступили место гармонической свежести и грациозности только-что распустившегося цветка; но она не переменилась. Те же светло-голубые глаза и улыбающийся взгляд, тот же, составляющий почти одну линию со лбом, прямой носик с крепкими ноздрями и ротик с светлой улыбкой, те же крошечные ямочки на розовых прозрачных щечках, те же беленькие ручки... и к ней попрежнему почему-то чрезвычайно идет название чистенькой девочки. Нового в ней только густая русая коса, которую она носит как большие, и молодая грудь, появление которой заметно радует и стыдит ее.

[¶1] Although Lubotshka and she had grown up together and received the same education, they were totally unlike one another. Lubotshka was not tall, and the rickets from which she had suffered had shaped her feet in goose fashion and made her figure very bad. The only pretty feature in her face was her eyes, which were indeed wonderful, being large and black, and instinct with such an extremely pleasing expression of mingled gravity and _naïveté_ that she was bound to attract attention. In everything she was simple and natural, so that, whereas Katenka always looked as though she were trying to be like some one else, Lubotshka looked people straight in the face, and sometimes fixed them so long with her splendid black eyes that she got blamed for doing what was thought to be improper. Katenka, on the contrary, always cast her eyelids down, blinked, and pretended that she was short-sighted, though I knew very well that her sight was excellent. Lubotshka hated being shown off before strangers, and when a visitor offered to kiss her she invariably grew cross, and said that she hated “affection”; whereas, when strangers were present, Katenka was always particularly endearing to Mimi, and loved to walk about the room arm in arm with another girl. Likewise, though Lubotshka was a terrible giggler, and sometimes ran about the room in convulsions of gesticulating laughter, Katenka always covered her mouth with her hands or her pocket-handkerchief when she wanted to laugh. Lubotshka, again, loved to have grown-up men to talk to, and said that some day she meant to marry a hussar, but Katenka always pretended that all men were horrid, and that she never meant to marry any one of them, while as soon as a male visitor addressed her she changed completely, as though she were nervous of something. Likewise, Lubotshka was continually at loggerheads with Mimi because the latter wanted her to have her stays so tight that she could not breathe or eat or drink in comfort, while Katenka, on the contrary, would often insert her finger into her waistband to show how loose it was, and always ate very little. Lubotshka liked to draw heads; Katenka only flowers and butterflies. The former could play Field’s concertos and Beethoven’s sonatas excellently, whereas the latter indulged in variations and waltzes, retarded the time, and used the pedals continuously—not to mention the fact that, before she began, she invariably struck three chords in _arpeggio_.

> Russian: Несмотря на то, что Любочка всегда росла и воспитывалась с нею вместе, она во всех отношениях совсем другая девочка. Любочка невысока ростом и, вследствие английской болезни, у нее ноги до сих пор еще гусем и прегадкая талия. Хорошего во всей ее фигуре только глаза, и глаза эти действительно прекрасны — большие, черные и с таким неопределимо-приятным выражением важности и наивности, что они не могут не остановить внимания. Любочка во всем проста и натуральна; Катенька же как будто хочет быть похожей на кого-то. Любочка смотрит всегда прямо и иногда, остановив на ком-нибудь свои огромные черные глаза, не спускает их так долго, что ее бранят за это, говоря, что это неучтиво; Катенька, напротив, опускает ресницы, щурится и уверяет, что она близорука, тогда как я очень хорошо знаю, что она прекрасно видит. Любочка не любит ломаться при посторонних и, когда кто-нибудь при гостях начинает цаловать ее, она дуется и говорит, что терпеть не может нежностей; Катенька, напротив, при гостях всегда делается особенно нежна к Мими и любит, обнявшись с какой-нибудь девочкой, ходить по зале. Любочка страшная хохотунья и иногда, в припадке смеха, машет руками и бегает по комнате; Катенька, напротив, закрывает рот платком или руками, когда начинает смеяться. Любочка всегда сидит прямо и ходит, опустив руки; Катенька держит голову несколько на бок и ходит, сложив руки. Любочка всегда ужасно рада, когда ей удается поговорить с большим мужчиной и говорит, что она непременно выйдет замуж за гусара; Катенька же говорит, что все мужчины ей гадки, что она никогда не выйдет замуж, и делается совсем другая, как будто она боится чего-то, когда мужчина говорит с ней. Любочка вечно негодует на Мими за то, что ее так стягивают корсетами, что «дышать нельзя», и любит покушать; Катенька, напротив, часто, поддевая палец под мыс своего платья, показывает нам, как оно ей широко, и ест чрезвычайно мало. Любочка любит рисовать головки; Катенька же рисует только цветы и бабочек. Любочка играет очень отчетливо фильдовские концерты, некоторые сонаты Бетховена; Катенька играет варьяции и вальсы, задерживает темп, стучит, беспрестанно берет педаль и прежде, чем начинать играть что-нибудь, с чувством берет три аккорда arpeggio33....

[¶2] Nevertheless, in those days I thought Katenka much the grander person of the two, and liked her the best.

> Russian: Но Катенька, по моему тогдашнему мнению, больше похожа на большую, и поэтому гораздо больше мне нравится.

## 22. Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/22/#p-N

[¶0] Papa had been in a particularly good humour ever since Woloda had passed into the University, and came much oftener to dine with Grandmamma. However, I knew from Nicola that he had won a great deal lately. Occasionally, he would come and sit with us in the evening before going to the club. He used to sit down to the piano and bid us group ourselves around him, after which he would beat time with his thin boots (he detested heels, and never wore them), and make us sing gipsy songs. At such times you should have seen the quaint enthusiasm of his beloved Lubotshka, who adored him! Sometimes, again, he would come to the schoolroom and listen with a grave face as I said my lessons; yet by the few words which he would let drop when correcting me, I could see that he knew even less about the subject than I did. Not infrequently, too, he would wink at us and make secret signs when Grandmamma was beginning to scold us and find fault with us all round. “So much for us children!” he would say. On the whole, however, the impossible pinnacle upon which my childish imagination had placed him had undergone a certain abasement. I still kissed his large white hand with a certain feeling of love and respect, but I also allowed myself to think about him and to criticise his behaviour until involuntarily thoughts occurred to me which alarmed me by their presence. Never shall I forget one incident in particular which awakened thoughts of this kind, and caused me intense astonishment. Late one evening, he entered the drawing-room in his black dress-coat and white waistcoat, to take Woloda (who was still dressing in his bedroom) to a ball. Grandmamma was also in her bedroom, but had given orders that, before setting out, Woloda was to come and say goodbye to her (it was her invariable custom to inspect him before he went to a ball, and to bless him and direct him as to his behaviour). The room where we were was lighted by a solitary lamp. Mimi and Katenka were walking up and down, and Lubotshka was playing Field’s Second Concerto (Mamma’s favourite piece) at the piano. Never was there such a family likeness as between Mamma and my sister—not so much in the face or the stature as in the hands, the walk, the voice, the favourite expressions, and, above all, the way of playing the piano and the whole demeanour at the instrument. Lubotshka always arranged her dress when sitting down just as Mamma had done, as well as turned the leaves like her, tapped her fingers angrily and said “Dear me!” whenever a difficult passage did not go smoothly, and, in particular, played with the delicacy and exquisite purity of touch which in those days caused the execution of Field’s music to be known characteristically as “_jeu perlé_” and to lie beyond comparison with the humbug of our modern _virtuosi_.

> Russian: Папа особенно весел с тех пор, как Володя поступил в университет, и чаще обыкновенного приходит обедать к бабушке. Впрочем, причина его веселья, как я узнал от Николая, состоит в том, что он в последнее время выиграл чрезвычайно много. Случается даже, что он вечером, перед клубом, заходит к нам, садится за фортепьяно, собирает нас вокруг себя и, притоптывая своими мягкими сапогами (он терпеть не может каблуков и никогда не носит их), поет цыганские песни. И надобно тогда видеть смешной восторг его любимицы Любочки, которая с своей стороны обожает его. Иногда он приходит в классы и с строгим лицом слушает, как я сказываю уроки, но по некоторым словам, которыми он хочет поправить меня, я замечаю, что он плохо знает то, чему меня учат. Иногда он потихоньку мигает и делает нам знаки, когда бабушка начинает ворчать и сердиться на всех без причины. «Ну, досталось же нам, дети», говорит он потом. Вообще он понемногу спускается в моих главах с той недосягаемой высоты, на которую его ставило детское воображение. Я с тем же искренним чувством любви и уважения цалую его большую белую руку, но уже позволяю себе думать о нем, обсуживать его поступки, и мне невольно приходят о нем такие мысли, присутствие которых пугает меня. Никогда не забуду я случая, внушившего мне много таких мыслей и доставившего мне много моральных страданий. Один раз, поздно вечером, он, в черном фраке и белом жилете, вошел в гостиную с тем, чтобы взять с собой на бал Володю, который в это время одевался в своей комнате. Бабушка в спальне дожидалась, чтобы Володя пришел показаться ей (она имела привычку перед каждым балом призывать его к себе, благословлять, осматривать и давать наставления). В зале, освещенной только одной лампой, Мими с Катенькой ходила взад и вперед, а Любочка сидела за роялем и твердила второй концерт Фильда, любимую пьесу maman. Никогда ни в ком не встречал я такого фамильного сходства, как между сестрой и матушкой. Сходство это заключалось не в лице, не в сложении, но в чем-то неуловимом: в руках, в манере ходить, в особенности в голосе и в некоторых выражениях. Когда Любочка сердилась и говорила: «целый век не пускают», это слово целый век, которое имела тоже привычку говорить maman, она выговаривала так, что, казалось, слышал ее, как-то протяжно: це-е-лый век; но необыкновеннее всего было это сходство в игре ее на фортепьяно и во всех приемах при этом: она так же оправляла платье, так же поворачивала листы левой рукой сверху, так же с досады кулаком била по клавишам, когда долго не удавался трудный пассаж, и говорила: «ах, Бог мой!», и та же неуловимая нежность и отчетливость игры, той прекрасной фильдовской игры, так хорошо названной jeu perlé,34 прелести которой не могли заставить забыть все фокус-покусы новейших пьянистов.

[¶1] Papa entered the room with short, soft steps, and approached Lubotshka. On seeing him she stopped playing.

> Russian: Папа вошел в комнату скорыми маленькими шажками и подошел к Любочке, которая перестала играть, увидев его.

[¶2] “No, go on, Luba, go on,” he said as he forced her to sit down again. She went on playing, while Papa, his head on his hand, sat near her for a while. Then suddenly he gave his shoulders a shrug, and, rising, began to pace the room. Every time that he approached the piano he halted for a moment and looked fixedly at Lubotshka. By his walk and his every movement, I could see that he was greatly agitated. Once, when he stopped behind Lubotshka, he kissed her black hair, and then, wheeling quickly round, resumed his pacing. The piece finished, Lubotshka went up to him and said, “Was it well played?” whereupon, without answering, he took her head in his two hands, and kissed her forehead and eyes with such tenderness as I had never before seen him display.

> Russian: — Нет, играй, Люба, играй, — сказал он, усаживая ее: — ты знаешь, как я люблю тебя слушать.... Любочка продолжала играть, а папа долго, облокотившись на руку, сидел против нее; потом, быстро подернув плечом, он встал и стал ходить по комнате. Подходя к роялю, он всякий раз останавливался и долго пристально смотрел на Любочку. По движениям и походке его я замечал, что он был в волнении. Пройдя несколько раз по зале, он, остановившись за стулом Любочки, поцаловал ее в черную голову и потом, быстро поворотившись опять, продолжал свою прогулку. Когда, окончив пьесу, Любочка подошла к нему с вопросом: «хорошо ли?», он молча взял ее за голову и стал цаловать в лоб и глаза с такою нежностию, какой я никогда не видывал от него.

[¶3] “Why, you are crying!” cried Lubotshka suddenly as she ceased to toy with his watch-chain and stared at him with her great black eyes. “Pardon me, darling Papa! I had quite forgotten that it was dear Mamma’s piece which I was playing.”

> Russian: — Ах, Бог мой! ты плачешь! — вдруг сказала Любочка, выпуская из рук цепочку его часов и уставляя на его лицо свои большие удивленные глаза. — Прости меня, голубчик папа, я совсем забыла, что это мамашина пьеса.

[¶4] “No, no, my love; play it often,” he said in a voice trembling with emotion. “Ah, if you only knew how much good it does me to share your tears!”

> Russian: — Нет, друг мой, играй почаще, — сказал он дрожащим от волнения голосом: — коли бы ты знала, как мне хорошо поплакать с тобой...

[¶5] He kissed her again, and then, mastering his feelings and shrugging his shoulders, went to the door leading to the corridor which ran past Woloda’s room.

> Russian: Он еще раз поцаловал ее и, стараясь пересилить внутреннее волнение, подергивая плечом, вышел в дверь, ведущую через коридор в комнату Володи.

[¶6] “Waldemar, shall you be ready soon?” he cried, halting in the middle of the passage. Just then Masha came along. “Why, you look prettier every day,” he said to her. She blushed and passed on. “Waldemar, shall you be ready soon?” he cried again, with a cough and a shake of his shoulders, just as Masha slipped away and he first caught sight of me.

> Russian: — Вольдемар! скоро ли ты? — крикнул он, останавливаясь посреди коридора. В это самое время мимо него проходила горничная Маша, которая, увидав барина, потупилась и хотела обойти его. Он остановил ее. «А ты всё хорошеешь», сказал он, наклонясь к ней. Маша покраснела и еще более опустила голову. «Позвольте»,— прошептала она. — Вольдемар, что ж, скоро ли? — повторил папа, подергиваясь и покашливая, когда Маша прошла мимо, и он увидал меня...

[¶7] I loved Papa, but the intellect is independent of the heart, and often gives birth to thoughts which offend and are harsh and incomprehensible to the feelings. And it was thoughts of this kind that, for all I strove to put them away, arose at that moment in my mind.

> Russian: Я люблю отца, но ум человека живет независимо от сердца и часто вмещает в себя мысли, оскорбляющие чувство, непонятные и жестокие для него. И такие мысли, несмотря на то, что я стараюсь удалить их, приходят мне....

## 23. Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/23/#p-N

[¶0] Grandmamma was growing weaker every day. Her bell, Gasha’s grumbling voice, and the slamming of doors in her room were sounds of constant occurrence, and she no longer received us sitting in the Voltairian arm-chair in her boudoir, but lying on the bed in her bedroom, supported on lace-trimmed cushions. One day when she greeted us, I noticed a yellowish-white swelling on her hand, and smelt the same oppressive odour which I had smelt five years ago in Mamma’s room. The doctor came three times a day, and there had been more than one consultation. Yet the character of her haughty, ceremonious bearing towards all who lived with her, and particularly towards Papa, never changed in the least. She went on emphasising certain words, raising her eyebrows, and saying “my dear,” just as she had always done.

> Russian: Бабушка со дня на день становится слабее; ee колокольчик, голос ворчливой Гаши и хлопанье дверями чаще слышатся в ее комнате, и она принимает нас уже не в кабинете, в вольтеровском кресле, а в спальне, в высокой постели с подушками, обшитыми кружевами. Здороваясь с нею, я замечаю на ее руке бледно-желтоватую глянцевую опухоль, а в комнате тяжелый запах, который, пять лет тому назад, слышал в комнате матушки. Доктор три раза в день бывает у нее, и было уже несколько консультаций. Но характер, гордое и церемонное обращение ее со всеми домашними, а в особенности с папа, нисколько не изменились; она точно так же растягивает слова, поднимает брови и говорит: «мой милый».

[¶1] Then for a few days we did not see her at all, and one morning St. Jerome proposed to me that Woloda and I should take Katenka and Lubotshka for a drive during the hours generally allotted to study. Although I observed that the street was lined with straw under the windows of Grandmamma’s room, and that some men in blue stockings[1] were standing at our gate, the reason never dawned upon me why we were being sent out at that unusual hour. Throughout the drive Lubotshka and I were in that particularly merry mood when the least trifle, the least word or movement, sets one off laughing. [1] Undertaker’s men.

> Russian: Но вот несколько дней нас уже не пускают к ней, и раз утром St.-Jérôme, во время классов, предлагает мне ехать кататься с Любочкой и Катенькой. Несмотря на то, что, садясь в сани, я замечаю, что перед бабушкиными окнами улица устлана соломой, и что какие-то люди в синих чуйках стоят около наших ворот, я никак не могу понять, для чего нас посылают кататься в такой неурочный час. В этот день, во всё время катанья, мы с Любочкой находимся почему-то в том особенно веселом расположении духа, в котором каждый простой случай, каждое слово, каждое движение заставляют смеяться.

[¶2] A pedlar went trotting across the road with a tray, and we laughed. Some ragged cabmen, brandishing their reins and driving at full speed, overtook our sledge, and we laughed again. Next, Philip’s whip got caught in the side of the vehicle, and the way in which he said, “Bother the thing!” as he drove to disentangle it almost killed us with mirth. Mimi looked displeased, and said that only silly people laughed for no reason at all, but Lubotshka—her face purple with suppressed merriment—needed but to give me a sly glance, and we again burst out into such Homeric laughter, when our eyes met, that the tears rushed into them and we could not stop our paroxysms, although they nearly choked us. Hardly, again, had we desisted a little when I looked at Lubotshka once more, and gave vent to one of the slang words which we then affected among ourselves—words which always called forth hilarity; and in a moment we were laughing again.

> Russian: Разносчик, схватившись за лоток, рысью перебегает через дорогу, и мы смеемся. Оборванный Ванька галопом, помахивая концами вожжей, догоняет наши сани, и мы хохочем. У Филиппа зацепился кнут за полоз саней; он, оборачиваясь, говорит: «эх-ма», и мы помираем со смеху. Мими с недовольным видом говорит, что только глупые смеются без причины, и Любочка, вся красная от напряжения сдержанного смеха, исподлобья смотрит на меня. Глаза наши встречаются, и мы заливаемся таким гомерическим хохотом, что у нас на глазах слезы, и мы не в состоянии удержать порывов смеха, который душит нас. Только-что мы немного успокоиваемся, я взглядываю на Любочку и говорю заветное словечко, которое у нас в моде с некоторого времени и которое уже всегда производит смех, и снова мы заливаемся.

[¶3] Just as we reached home, I was opening my mouth to make a splendid grimace at Lubotshka when my eye fell upon a black coffin-cover which was leaning against the gate—and my mouth remained fixed in its gaping position.

> Russian: Подъезжая назад к дому, я только открываю рот, чтоб сделать Любочке одну прекрасную гримасу, как глаза мои поражает черная крышка гроба, прислоненная к половинке двери нашего подъезда, и рот мой остается в том же искривленном положении.

[¶4] “Your Grandmamma is dead,” said St. Jerome as he met us. His face was very pale.

> Russian: — Votre grande-mère est morte!35 — говорит St.-Jérôme с бледным лицом, выходя нам навстречу.

[¶5] Throughout the whole time that Grandmamma’s body was in the house I was oppressed with the fear of death, for the corpse served as a forcible and disagreeable reminder that I too must die some day—a feeling which people often mistake for grief. I had no sincere regret for Grandmamma, nor, I think, had any one else, since, although the house was full of sympathising callers, nobody seemed to mourn for her from their hearts except one mourner whose genuine grief made a great impression upon me, seeing that the mourner in question was—Gasha! She shut herself up in the garret, tore her hair and refused all consolation, saying that, now that her mistress was dead, she only wished to die herself.

> Russian: Всё время, покуда тело бабушки стоит в доме, я испытываю тяжелое чувство страха смерти, т. е. мертвое тело живо и неприятно напоминает мне то, что и я должен умереть когда-нибудь, чувство, которое почему-то привыкли смешивать с печалью. Я не жалею о бабушке, да едва ли кто-нибудь искренно жалеет о ней. Несмотря на то, что дом полон траурных посетителей, никто не жалеет о ее смерти, исключая одного лица, которого неистовая горесть невыразимо поражает меня. И лицо это — горничная Гаша. Она уходит на чердак, запирается там, не переставая плачет, проклинает самое себя, рвет на себе волосы, не хочет слышать никаких советов и говорит, что смерть для нее остается единственным утешением после потери любимой госпожи.

[¶6] I again assert that, in matters of feeling, it is the unexpected effects that constitute the most reliable signs of sincerity.

> Russian: Опять повторяю, что неправдоподобность в деле чувства есть вернейший признак истины.

[¶7] Though Grandmamma was no longer with us, reminiscences and gossip about her long went on in the house. Such gossip referred mostly to her will, which she had made shortly before her death, and of which, as yet, no one knew the contents except her bosom friend, Prince Ivan Ivanovitch. I could hear the servants talking excitedly together, and making innumerable conjectures as to the amount left and the probable beneficiaries: nor can I deny that the idea that we ourselves were probably the latter greatly pleased me.

> Russian: Бабушки уже нет, но еще в нашем доме живут воспоминания и различные толки о ней. Толки эти преимущественно относятся до завещания, которое она сделала перед кончиной, и которого никто не знает, исключая ее душеприказчика, князя Ивана Иваныча. Между бабушкиными людьми я замечаю некоторое волнение, часто слышу толки о том, кто кому достанется, и, признаюсь, невольно и с радостью думаю о том, что мы получаем наследство.

[¶8] Six weeks later, Nicola—who acted as regular news-agent to the house—informed me that Grandmamma had left the whole of her fortune to Lubotshka, with, as her trustee until her majority, not Papa, but Prince Ivan Ivanovitch!

> Russian: После шести недель, Николай, всегдашняя газета новостей нашего дома, рассказывает мне, что бабушка оставила всё имение Любочке, поручив до ее замужества опеку не папа, а князю Ивану Иванычу.

## 24. Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/24/#p-N

[¶0] Only a few months remained before I was to matriculate for the University, yet I was making such good progress that I felt no apprehensions, and even took a pleasure in my studies. I kept in good heart, and learnt my lessons fluently and intelligently. The faculty I had selected was the mathematical one—probably, to tell the truth, because the terms “tangent,” “differentials,” “integrals,” and so forth, pleased my fancy.

> Russian: До поступления в университет мне остается уже только несколько месяцев. Я учусь хорошо. Не только без страха ожидаю учителей, но даже чувствую некоторое удовольствие в классе. Мне весело — ясно и отчетливо сказать выученный урок. Я готовлюсь в математический факультет, и выбор этот, по правде сказать, сделан мной единственно потому, что слова: синусы, тангенсы, диференциалы, интегралы и т. д. чрезвычайно нравятся мне.

[¶1] Though stout and broad-shouldered, I was shorter than Woloda, while my ugliness of face still remained and tormented me as much as ever. By way of compensation, I tried to appear original. Yet one thing comforted me, namely, that Papa had said that I had “an _intelligent_ face.” I quite believed him.

> Russian: Я гораздо ниже ростом Володи, широкоплеч и мясист, по-прежнему дурен и попрежнему мучусь этим. Я стараюсь казаться оригиналом. Одно утешает меня: это то, что про меня папа сказал как-то, что у меня умная рожа, и я вполне верю в это.

[¶2] St. Jerome was not only satisfied with me, but actually had taken to praising me. Consequently, I had now ceased to hate him. In fact, when, one day, he said that, with my “capacities” and my “intellect,” it would be shameful for me not to accomplish this, that, or the other thing, I believe I almost liked him.

> Russian: St.-Jérôme доволен мною, хвалит меня, и я не только не ненавижу его, но, когда он иногда говорит, что с моими способностями, с моим умом стыдно не сделать того-то и того-то, мне кажется даже, что я люблю его.

[¶3] I had long ago given up keeping observation on the maidservants’ room, for I was now ashamed to hide behind doors. Likewise, I confess that the knowledge of Masha’s love for Basil had greatly cooled my ardour for her, and that my passion underwent a final cure by their marriage—a consummation to which I myself contributed by, at Basil’s request, asking Papa’s consent to the union.

> Russian: Наблюдения мои в девичьей давно уже прекратились, мне совестно прятаться за двери, да притом и убеждение в любви Маши к Василью, признаюсь, несколько охладило меня. Окончательно же исцеляет меня от этой несчастной страсти женитьба Василья, для которой я сам, по просьбе его, испрашиваю у папа позволения.

[¶4] When the newly-married couple brought trays of cakes and sweetmeats to Papa as a thank-offering, and Masha, in a cap with blue ribbons, kissed each of us on the shoulder in token of her gratitude, I merely noticed the scent of the rose pomade on her hair, but felt no other sensation.

> Russian: Когда молодые, с конфектами на подносе, приходят к папа благодарить его, и Маша, в чепчике с голубыми лентами, тоже за что-то благодарит всех нас, цалуя каждого в плечико, я чувствую только запах розовой помады от ее волос, но ни малейшего волнения.

[¶5] In general, I was beginning to get the better of my youthful defects, with the exception of the principal one—the one of which I shall often again have to speak in relating my life’s history—namely, the tendency to abstract thought.

> Russian: Вообще, я начинаю понемногу исцеляться от моих отроческих недостатков, исключая, впрочем, главного, которому суждено наделать мне еще много вреда в жизни, — склонности к умствованию.

## 25. Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/25/#p-N

[¶0] Although, when in the society of Woloda’s friends, I had to play a part that hurt my pride, I liked sitting in his room when he had visitors, and silently watching all they did. The two who came most frequently to see him were a military adjutant called Dubkoff and a student named Prince Nechludoff. Dubkoff was a little dark-haired, highly-strung man who, though short of stature and no longer in his first youth, had a pleasing and invariably cheerful air. His was one of those limited natures which are agreeable through their very limitations; natures which cannot regard matters from every point of view, but which are nevertheless attracted by everything. Usually the reasoning of such persons is false and one-sided, yet always genuine and taking; wherefore their narrow egotism seems both amiable and excusable. There were two other reasons why Dubkoff had charms for Woloda and myself—namely, the fact that he was of military appearance, and, secondly (and principally), the fact that he was of a certain age—an age with which young people are apt to associate that quality of “gentlemanliness” which is so highly esteemed at their time of life. However, he was in very truth _un homme comme il faut_. The only thing which I did not like about it all was that, in his presence, Woloda always seemed ashamed of my innocent behaviour, and still more so of my youthfulness. As for Prince Nechludoff, he was in no way handsome, since neither his small grey eyes, his low, projecting forehead, nor his disproportionately long hands and feet could be called good features. The only good points about him were his unusually tall stature, his delicate colouring, and his splendid teeth. Nevertheless, his face was of such an original, energetic character (owing to his narrow, sparkling eyes and ever-changing expression—now stern, now childlike, now smiling indeterminately) that it was impossible to help noticing it. As a rule he was very shy, and would blush to the ears at the smallest trifle, but it was a shyness altogether different from mine, seeing that, the more he blushed, the more determined-looking he grew, as though he were vexed at his own weakness.

> Russian: Хотя в обществе знакомых Володи я играл роль, оскорблявшую мое самолюбие, я любил сидеть в его комнате, когда у него бывали гости, и молча наблюдать всё, что там делалось. Чаще других приходили к Володе адъютант Дубков и студент князь Нехлюдов. Дубков был маленький, жилистый брюнет, уже не первой молодости и немного коротконожка, но недурен собой и всегда весел. Он был один из тех ограниченных людей, которые особенно приятны именно своей ограниченностью, которые не в состоянии видеть предметы с различных сторон и которые вечно увлекаются. Суждения этих людей бывают односторонни и ошибочны, но всегда чистосердечны и увлекательны. Даже узкий эгоизм их кажется почему-то простительным и милым. Кроме того, для Володи и меня Дубков имел двоякую прелесть — воинственной наружности и, главное, возраста, с которым молодые люди почему-то имеют привычку смешивать понятие порядочности (comme il faut), очень высоко ценимую в эти года. Впрочем, Дубков и в самом деле был тем, что называют «un homme comme il faut». Одно, что было мне неприятно — это то, что Володя как будто стыдился иногда перед ним за мои самые невинные поступки, а всего более за мою молодость. Нехлюдов был нехорош собой: маленькие серые глаза, невысокий крутой лоб, непропорциональная длина рук и ног не могли быть названы красивыми чертами. Хорошего было в нем только — необыкновенно высокий рост, нежный цвет лица и прекрасные зубы. Но лицо это получало такой оригинальный и энергический характер от узких, блестящих глаз и переменчивого, то строгого, то детски-неопределенного выражения улыбки, что нельзя было не заметить его. Он, казалось, был очень стыдлив, потому что каждая малость заставляла его краснеть до самых ушей; но застенчивость его не походила на мою. Чем больше он краснел, тем больше лицо его выражало решимость. Как будто он сердился на самого себя за свою слабость.

[¶1] Although he was on very good terms with Woloda and Dubkoff, it was clearly chance which had united them thus, since their tastes were entirely dissimilar. Woloda and Dubkoff seemed to be afraid of anything like serious consideration or emotion, whereas Nechludoff was beyond all things an enthusiast, and would often, despite their sarcastic remarks, plunge into dissertations on philosophical matters or matters of feeling. Again, the two former liked talking about the fair objects of their adoration (these were always numerous, and always shared by the friends in common), whereas Nechludoff invariably grew annoyed when taxed with his love for a certain red-haired lady.

> Russian: Несмотря на то, что он казался очень дружным с Дубковым и Володей, заметно было, что только случай соединил его с ними. Направления их были совершенно различны: Володя и Дубков как будто боялись всего, что было похоже на серьезные рассуждения и чувствительность; Нехлюдов, напротив, был энтузиаст в высшей степени и часто, несмотря на насмешки, пускался в рассуждения о философских вопросах и о чувствах. Володя и Дубков любили говорить о предметах своей любви (и бывали влюблены вдруг в нескольких и оба в одних и тех же); Нехлюдов, напротив, всегда серьезно сердился, когда ему намекали на его любовь к какой-то рыженькой.

[¶2] Again, Woloda and Dubkoff often permitted themselves to criticise their relatives, and to find amusement in so doing, but Nechludoff flew into a tremendous rage when on one occasion they referred to some weak points in the character of an aunt of his whom he adored. Finally, after supper Woloda and Dubkoff would usually go off to some place whither Nechludoff would not accompany them; wherefore they called him “a dainty girl.”

> Russian: Володя и Дубков часто позволяли себе, любя, подтрунивать над своими родными, Нехлюдова, напротив, можно было вывести из себя, с невыгодной стороны намекнув на его тетку, к которой он чувствовал какое-то восторженное обожание. Володя и Дубков после ужина ездили куда-то без Нехлюдова и называли его красной девушкой....

[¶3] The very first time that I ever saw Prince Nechludoff I was struck with his exterior and conversation. Yet, though I could discern a great similarity between his disposition and my own (or perhaps it was because I _could_ so discern it), the impression which he produced upon me at first was anything but agreeable. I liked neither his quick glance, his hard voice, his proud bearing, nor (least of all) the utter indifference with which he treated me. Often, when conversing, I burned to contradict him, to punish his pride by confuting him, to show him that I was clever in spite of his disdainful neglect of my presence. But I was invariably prevented from doing so by my shyness.

> Russian: Князь Нехлюдов поразил меня с первого раза, как своим разговором, так и наружностью. Но несмотря на то, что в его направлении я находил много общего с своим — или, может быть, именно поэтому, — чувство, которое он внушил мне, когда я в первый раз увидал его, было далеко не приязненное. Мне не нравились его быстрый взгляд, твердый голос, гордый вид, но более всего совершенное равнодушие, которое он мне оказывал. Часто, во время разговора, мне ужасно хотелось противоречить ему; в наказание за его гордость хотелось переспорить его, доказать ему, что я умен, несмотря на то, что он не хочет обращать на меня никакого внимания. Стыдливость удерживала меня.

## 26. Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/26/#p-N

[¶0] Woloda was lying reading a French novel on the sofa when I paid my usual visit to his room after my evening lessons. He looked up at me for a moment from his book, and then went on reading. This perfectly simple and natural movement, however, offended me. I conceived that the glance implied a question why I had come and a wish to hide his thoughts from me (I may say that at that period a tendency to attach a meaning to the most insignificant of acts formed a prominent feature in my character). So I went to the table and also took up a book to read. Yet, even before I had actually begun reading, the idea struck me how ridiculous it was that, although we had never seen one another all day, we should have not a word to exchange.

> Russian: Володя лежал с ногами на диване и, облокотившись на руку, читал какой-то французский роман, когда я, после вечерних классов, по своему обыкновению, вошел к нему в комнату. Он на секунду приподнял голову, чтобы взглянуть на меня, и снова принялся за чтение — движение самое простое и естественное, но которое заставило меня покраснеть. Мне показалось, что во взгляде его выражался вопрос, зачем я пришел сюда, а в быстром наклонении головы желание скрыть от меня значение взгляда. Эта склонность придавать значение самому простому движению составляла во мне характеристическую черту того возраста. Я подошел к столу и тоже взял книгу; но, прежде чем начал читать ее, мне пришло в голову, что как-то смешно, что мы, не видавшись целый день, ничего не говорим друг другу.

[¶1] “Are you going to stay in to-night, Woloda?”

> Russian: — Что, ты дома будешь нынче вечером?

[¶2] “I don’t know. Why?”

> Russian: — Не знаю, а что?

[¶3] “Oh, because—” Seeing that the conversation did not promise to be a success, I took up my book again, and began to read. Yet it was a strange thing that, though we sometimes passed whole hours together without speaking when we were alone, the mere presence of a third—sometimes of a taciturn and wholly uninteresting person—sufficed to plunge us into the most varied and engrossing of discussions. The truth was that we knew one another too well, and to know a person either too well or too little acts as a bar to intimacy.

> Russian: — Так, — сказал я и, замечая, что разговор не клеится, взял книгу и начал читать. Странно, что с глазу на глаз мы по целым часам проводили молча с Володей, но достаточно было только присутствия даже молчаливого третьего лица, чтобы между нами завязывались самые интересные и разнообразные разговоры. Мы чувствовали, что слишком хорошо знаем друг друга. А слишком много или слишком мало знать друг друга одинаково мешает сближению.

[¶4] “Is Woloda at home?” came in Dubkoff’s voice from the ante-room.

> Russian: — Володя дома? — послышался в передней голос Дубкова.

[¶5] “Yes!” shouted Woloda, springing up and throwing aside his book.

> Russian: — Дома, — сказал Володя, спуская ноги и кладя книгу на стол.

[¶6] Dubkoff and Nechludoff entered.

> Russian: Дубков и Нехлюдов, в шинелях и шляпах вошли в комнату.

[¶7] “Are you coming to the theatre, Woloda?”

> Russian: — Что ж, едем в театр, Володя?

[¶8] “No, I have no time,” he replied with a blush.

> Russian: — Нет, мне некогда, — отвечал Володя, краснея.

[¶9] “Oh, never mind that. Come along.”

> Russian: — Ну, вот еще! — поедем пожалуйста.

[¶10] “But I haven’t got a ticket.”

> Russian: — Да у меня и билета нет.

[¶11] “Tickets, as many as you like, at the entrance.”

> Russian: — Билетов сколько хочешь у входа.

[¶12] “Very well, then; I’ll be back in a minute,” said Woloda evasively as he left the room. I knew very well that he wanted to go, but that he had declined because he had no money, and had now gone to borrow five roubles of one of the servants—to be repaid when he got his next allowance.

> Russian: — Погоди, я сейчас приду, — уклончиво отвечал Володя и, подергивая плечом, вышел из комнаты. Я знал, что Володе очень хотелось ехать в театр, куда его звал Дубков; что он отказывался потому только, что у него не было денег, и что он вышел за тем, чтобы у дворецкого достать взаймы пять рублей до будущего жалованья.

[¶13] “How do you do, _diplomat?_” said Dubkoff to me as he shook me by the hand. Woloda’s friends had called me by that nickname since the day when Grandmamma had said at luncheon that Woloda must go into the army, but that she would like to see me in the diplomatic service, dressed in a black frock-coat, and with my hair arranged _à la coq_ (the two essential requirements, in her opinion, of a _diplomat_).

> Russian: — Здравствуйте, дипломат! — сказал Дубков, подавая мне руку. Приятели Володи называли меня дипломатом, потому что раз, после обеда у покойницы бабушки, она как-то при них, разговорившись о нашей будущности, сказала, что Володя будет военный, а что меня она надеется видеть дипломатом, в черном фраке и с прической à la coq, составлявшей, по ее мнению, необходимое условие дипломатического звания.

[¶14] “Where has Woloda gone to?” asked Nechludoff.

> Russian: — Куда это ушел Володя? — спросил меня Нехлюдов.

[¶15] “I don’t know,” I replied, blushing to think that nevertheless they had probably guessed his errand.

> Russian: — Не знаю, — отвечал я, краснея при мысли, что они верно догадываются, зачем вышел Володя.

[¶16] “I suppose he has no money? Yes, I can see I am right, O diplomatist,” he added, taking my smile as an answer in the affirmative. “Well, I have none, either. Have you any, Dubkoff?”

> Russian: — Верно у него денег нет! правда? О! дипломат! — прибавил он утвердительно, объясняя мою улыбку. — У меня тоже нет денег, а у тебя есть, Дубков?

[¶17] “I’ll see,” replied Dubkoff, feeling for his pocket, and rummaging gingerly about with his squat little fingers among his small change. “Yes, here are five copecks-twenty, but that’s all,” he concluded with a comic gesture of his hand.

> Russian: — Посмотрим, — сказал Дубков, доставая кошелек и ощупывая в нем весьма тщательно несколько мелких монет своими коротенькими пальцами. — Вот пятацок, вот двугривенницик, а то ффффю! — сказал он, делая комический жест рукою.

[¶18] At this point Woloda re-entered.

> Russian: В это время Володя вошел в комнату.

[¶19] “Are we going?”

> Russian: — Ну что, едем?

[¶20] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶21] “What an odd fellow you are!” said Nechludoff. “Why don’t you say that you have no money? Here, take my ticket.”

> Russian: — Как ты смешон! — сказал Нехлюдов: — отчего ты не скажешь, что у тебя нет денег. Возьми мой билет, коли хочешь.

[¶22] “But what are _you_ going to do?”

> Russian: — А ты как же?

[¶23] “He can go into his cousin’s box,” said Dubkoff.

> Russian: — Он поедет к кузинам в ложу, — сказал Дубков.

[¶24] “No, I’m not going at all,” replied Nechludoff.

> Russian: — Нет, я совсем не поеду

[¶25] “Why?”

> Russian: — Отчего?

[¶26] “Because I hate sitting in a box.”

> Russian: — Оттого, что, ты знаешь, я не люблю сидеть в ложе.

[¶27] “And for what reason?”

> Russian: — Отчего?

[¶28] “I don’t know. Somehow I feel uncomfortable there.”

> Russian: — Не люблю, мне неловко.

[¶29] “Always the same! I can’t understand a fellow feeling uncomfortable when he is sitting with people who are fond of him. It is unnatural, _mon cher_.”

> Russian: — Опять старое! не понимаю, отчего тебе может быть неловко там, где все тебе очень рады. Это смешно, mon cher.36

[¶30] “But what else is there to be done _si je suis tant timide? You_ never blushed in your life, but I do at the least trifle,” and he blushed at that moment.

> Russian: — Что ж делать, si je suis timide!37 Я уверен, ты в жизни своей никогда не краснел, а я всякую минуту от малейших пустяков! — сказал он, краснея в это же время.

[¶31] “Do you know what that nervousness of yours proceeds from?” said Dubkoff in a protecting sort of tone, “_D’un excés d’amour propre, mon cher_.”

> Russian: — Savez vous, d’où vient votre timidité?.. d’un excès d’amour propre, mon cher,38 — сказал Дубков покровительственным тоном.

[¶32] “What do you mean by ‘_excés d’amour propre_’?” asked Nechludoff, highly offended. “On the contrary, I am shy just because I have _too little amour propre_. I always feel as though I were being tiresome and disagreeable, and therefore—”

> Russian: — Какой тут excès d’amour propre! — отвечал Нехлюдов, задетый за живое. — Напротив, я стыдлив оттого, что у меня слишком мало amour propre; мне всё кажется, напротив, что со мной неприятно, скучно.... от этого....

[¶33] “Well, get ready, Woloda,” interrupted Dubkoff, tapping my brother on the shoulder and handing him his cloak. “Ignaz, get your master ready.”

> Russian: — Одевайся же, Володя! — сказал Дубков, схватывая его за плечи и снимая с него сюртук. — Игнат, одеваться барину!

[¶34] “Therefore,” continued Nechludoff, “it often happens with me that—”

> Russian: — От этого со мной часто бывает.... — продолжал Нехлюдов.

[¶35] But Dubkoff was not listening. “Tra-la-la-la,” and he hummed a popular air.

> Russian: Но Дубков уже не слушал его. «Трала-ла та-ра-ра-ла-ла», запел он какой-то мотив.

[¶36] “Oh, but I’m not going to let you off,” went on Nechludoff. “I mean to prove to you that my shyness is not the result of conceit.”

> Russian: — Ты не отделался, — сказал Нехлюдов: — я тебе докажу, что стыдливость происходит совсем не от самолюбия

[¶37] “You can prove it as we go along.”

> Russian: — Докажешь, ежели поедешь с нами.

[¶38] “But I have told you that I am _not_ going.”

> Russian: — Я сказал, что не поеду.

[¶39] “Well, then, stay here and prove it to the _diplomat_, and he can tell us all about it when we return.”

> Russian: — Ну, так оставайся тут и доказывай дипломату; а мы приедем, он нам расскажет.

[¶40] “Yes, that’s what I _will_ do,” said Nechludoff with boyish obstinacy, “so hurry up with your return.”

> Russian: — И докажу, — возразил Нехлюдов с детским своенравием: — только приезжайте скорей.

[¶41] “Well, _do_ you think I am egotistic?” he continued, seating himself beside me.

> Russian: — Как вы думаете: я самолюбив? — сказал он, подсаживаясь ко мне.

[¶42] True, I had a definite opinion on the subject, but I felt so taken aback by this unexpected question that at first I could make no reply.

> Russian: Несмотря на то, что у меня на этот счет было составленное мнение, я так оробел от этого неожиданного обращения, что нескоро мог ответить ему.

[¶43] “Yes, I _do_ think so,” I said at length in a faltering voice, and colouring at the thought that at last the moment had come when I could show him that I was clever. “I think that _everybody_ is egotistic, and that everything we do is done out of egotism.”

> Russian: — Я думаю, что да, — сказал я, чувствуя, как голос мой дрожит, и краска покрывает лицо при мысли, что пришло время доказать ему, что я умный: — я думаю, что всякий человек самолюбив, и всё то, что ни делает человек — всё из самолюбия.

[¶44] “But what do you call egotism?” asked Nechludoff—smiling, as I thought, a little contemptuously.

> Russian: — Так что же, по вашему, самолюбие? — сказал Нехлюдов, улыбаясь несколько презрительно, как мне показалось.

[¶45] “Egotism is a conviction that we are better and cleverer than any one else,” I replied.

> Russian: — Самолюбие, — сказал я: — есть убеждение в том, что я лучше и умнее всех людей.

[¶46] “But how can we _all_ be filled with this conviction?” he inquired.

> Russian: — Да как же могут быть все в этом убеждены?

[¶47] “Well, I don’t know if I am right or not—certainly no one but myself seems to hold the opinion—but I believe that I am wiser than any one else in the world, and that all of you know it.”

> Russian: — Уж я не знаю, справедливо ли или нет, только никто кроме меня не признается; я убежден, что я умнее всех на свете и уверен, что вы тоже уверены в этом.

[¶48] “At least I can say for myself,” observed Nechludoff, “that I have met a _few_ people whom I believe to excel me in wisdom.”

> Russian: — Нет, я про себя первого скажу, что я встречал людей, которых признавал умнее себя, — сказал Нехлюдов.

[¶49] “It is impossible,” I replied with conviction.

> Russian: — Не может быть, — отвечал я с убеждением.

[¶50] “Do you really think so?” he said, looking at me gravely.

> Russian: — Неужели вы в самом деле так думаете? — сказал Нехлюдов, пристально вглядываясь в меня.

[¶51] “Yes, really,” I answered, and an idea crossed my mind which I proceeded to expound further. “Let me prove it to you. Why do we love ourselves better than any one else? Because we think ourselves _better_ than any one else—more worthy of our own love. If we _thought_ others better than ourselves, we should _love_ them better than ourselves: but that is never the case. And even if it were so, I should still be right,” I added with an involuntary smile of complacency.

> Russian: — Серьезно, — отвечал я. И тут мне вдруг пришла мысль, которую я тотчас же высказал. — Я вам это докажу. Отчего мы самих себя любим больше других?... Оттого, что мы считаем себя лучше других, более достойными любви. Ежели бы мы находили других лучше себя, то мы бы и любили их больше себя, а этого никогда не бывает. Ежели и бывает, то всё-таки я прав, — прибавил я с невольной улыбкой самодовольствия.

[¶52] For a few minutes Nechludoff was silent.

> Russian: Нехлюдов помолчал с минуту.

[¶53] “I never thought you were so clever,” he said with a smile so goodhumoured and charming that I at once felt happy.

> Russian: — Вот я никак не думал, чтобы вы были так умны! — сказал он мне с такой добродушной, милой улыбкой, что вдруг мне показалось, что я чрезвычайно счастлив.

[¶54] Praise exercises an all-potent influence, not only upon the feelings, but also upon the intellect; so that under the influence of that agreeable sensation I straightway felt much cleverer than before, and thoughts began to rush with extraordinary rapidity through my head. From egotism we passed insensibly to the theme of love, which seemed inexhaustible. Although our reasonings might have sounded nonsensical to a listener (so vague and one-sided were they), for ourselves they had a profound significance. Our minds were so perfectly in harmony that not a chord was struck in the one without awakening an echo in the other, and in this harmonious striking of different chords we found the greatest delight. Indeed, we felt as though time and language were insufficient to express the thoughts which seethed within us.

> Russian: Похвала так могущественно действует не только на чувство, но и на ум человека, что под ее приятным влиянием мне показалось, что я стал гораздо умнее, и мысли одна за другой с необыкновенной быстротой набирались мне в голову. С самолюбия мы незаметно перешли к любви, и на эту тему разговор казался неистощимым. Несмотря на то, что наши рассуждения для постороннего слушателя могли показаться совершенной бессмыслицею — так они были неясны и односторонни — для нас они имели высокое значение. Души наши так хорошо были настроены на один лад, что малейшее прикосновение к какой-нибудь струне одного находило отголосок в другом. Мы находили удовольствие именно в этом соответственном звучании различных струн, которые мы затрогивали в разговоре. Нам казалось, что недостает слов и времени, чтобы выразить друг другу все те мысли, которые просились наружу.

## 27. Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/27/#p-N

[¶0] From that time forth, a strange, but exceedingly pleasant, relation subsisted between Dimitri Nechludoff and myself. Before other people he paid me scanty attention, but as soon as ever we were alone, we would sit down together in some comfortable corner and, forgetful both of time and of everything around us, fall to reasoning.

> Russian: С той поры, между мной и Дмитрием Нехлюдовым установились довольно странные, но чрезвычайно приятные отношения. При посторонних он не обращал на меня почти никакого внимания; но как только случалось нам быть одним, мы усаживались в уютный уголок и начинали рассуждать, забывая всё и не замечая, как летит время.

[¶1] We talked of a future life, of art, service, marriage, and education; nor did the idea ever occur to us that very possibly all we said was shocking nonsense. The reason why it never occurred to us was that the nonsense which we talked was good, sensible nonsense, and that, so long as one is young, one can appreciate good nonsense, and believe in it. In youth the powers of the mind are directed wholly to the future, and that future assumes such various, vivid, and alluring forms under the influence of hope—hope based, not upon the experience of the past, but upon an assumed possibility of happiness to come—that such dreams of expected felicity constitute in themselves the true happiness of that period of our life. How I loved those moments in our metaphysical discussions (discussions which formed the major portion of our intercourse) when thoughts came thronging faster and faster, and, succeeding one another at lightning speed, and growing more and more abstract, at length attained such a pitch of elevation that one felt powerless to express them, and said something quite different from what one had intended at first to say! How I liked those moments, too, when, carried higher and higher into the realms of thought, we suddenly felt that we could grasp its substance no longer and go no further!

> Russian: Мы толковали и о будущей жизни, и об искусствах, и о службе, и о женитьбе, и о воспитании детей, и никогда нам в голову не приходило, что всё то, что мы говорили, был ужаснейший вздор. Это не приходило нам в голову потому, что вздор, который мы говорили, был умный и милый вздор; а в молодости еще. ценишь ум, веришь в него. В молодости все силы души направлены на будущее, и будущее это принимает такие разнообразные, живые и обворожительные формы под влиянием надежды, основанной не на опытности прошедшего, а на воображаемой возможности счастия, что одни понятые и разделенные мечты о будущем счастии составляют уже истинное счастие этого возраста. В метафизических рассуждениях, которые бывали одним из главных предметов наших разговоров, я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой и, становясь всё более и более отвлеченными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое. Я любил эту минуту, когда, возносясь всё выше и выше в области мысли, вдруг постигаешь всю необъятность ее и сознаешь невозможность итти далее.

[¶2] At carnival time Nechludoff was so much taken up with one festivity and another that, though he came to see us several times a day, he never addressed a single word to me. This offended me so much that once again I found myself thinking him a haughty, disagreeable fellow, and only awaited an opportunity to show him that I no longer valued his company or felt any particular affection for him. Accordingly, the first time that he spoke to me after the carnival, I said that I had lessons to do, and went upstairs, but a quarter of an hour later some one opened the schoolroom door, and Nechludoff entered.

> Russian: Как-то раз, во время масленицы, Нехлюдов был так занят разными удовольствиями, что хотя несколько раз на день заезжал к нам, но ни разу не поговорил со мной, и меня это так оскорбило, что снова он мне показался гордым и неприятным человеком. Я ждал только случая, чтобы показать ему, что нисколько не дорожу его обществом и не имею к нему никакой особенной привязанности. В первый раз, как он после масленицы снова хотел разговориться со мной, я сказал, что мне нужно готовить уроки, и ушел наверх; но через четверть часа кто-то отворил дверь в классную, и Нехлюдов подошел ко мне.

[¶3] “Am I disturbing you?” he asked.

> Russian: — Я вам мешаю? — сказал он

[¶4] “No,” I replied, although I had at first intended to say that I had a great deal to do.

> Russian: — Нет, — отвечал я, несмотря на то, что хотел сказать, что у меня действительно есть дело.

[¶5] “Then why did you run away just now? It is a long while since we had a talk together, and I have grown so accustomed to these discussions that I feel as though something were wanting.”

> Russian: — Так отчего же вы ушли от Володи? Ведь мы давно с вами не рассуждали. А уж я так привык, что мне как будто чего-то недостает.

[¶6] My anger had quite gone now, and Dimitri stood before me the same good and lovable being as before.

> Russian: Досада моя прошла в одну минуту, и Дмитрий снова стал в моих глазах тем же добрым и милым человеком.

[¶7] “You know, perhaps, why I ran away?” I said.

> Russian: — Вы, верно, знаете, отчего я ушел? — сказал я.

[¶8] “Perhaps I do,” he answered, taking a seat near me. “However, though it is possible I know why, I cannot say it straight out, whereas _you_ can.”

> Russian: — Может быть, — отвечал он, усаживаясь подле меня: — но ежели я и догадываюсь, то не могу сказать, отчего, а вы так можете, — сказал он.

[¶9] “Then I will do so. I ran away because I was angry with you—well, not angry, but grieved. I always have an idea that you despise me for being so young.”

> Russian: — Я и скажу: я ушел потому, что был сердит на вас... не сердит, а мне досадно было. Просто: я всегда боюсь, что вы презираете меня за то, что я еще очень молод.

[¶10] “Well, do you know why _I_ always feel so attracted towards you?” he replied, meeting my confession with a look of kind understanding, “and why I like you better than any of my other acquaintances or than any of the people among whom I mostly have to live? It is because I found out at once that you have the rare and astonishing gift of sincerity.”

> Russian: — Знаете, отчего мы так сошлись с вами, — сказал он, добродушным и умным взглядом отвечая на мое признание: — отчего я вас люблю больше, чем людей, с которыми больше знаком, и с которыми у меня больше общего? Я сейчас решил это. У вас есть удивительное, редкое качество — откровенность.

[¶11] “Yes, I always confess the things of which I am most ashamed—but only to people in whom I trust,” I said.

> Russian: — Да, я всегда говорю именно те вещи, в которых мне стыдно признаться, — подтвердил я: — но только тем, в ком я уверен.

[¶12] “Ah, but to trust a man you must be his friend _completely_, and we are not friends yet, Nicolas. Remember how, when we were speaking of friendship, we agreed that, to be real friends, we ought to trust one another implicitly.”

> Russian: — Да, но чтобы быть уверенным в человеке, надо быть с ним совершенно дружным, а мы с вами не дружны еще, Nicolas; помните, мы говорили о дружбе: чтобы быть истинными друзьями, нужно быть уверенным друг в друге.

[¶13] “I trust you in so far as that I feel convinced that you would never repeat a word of what I might tell you,” I said.

> Russian: — Быть уверенным в том, что ту вещь, которую я скажу вам, уже вы никому не скажете, — сказал я. — А ведь самые важные, интересные мысли именно те, которые мы ни за что не скажем друг другу.

[¶14] “Yet perhaps the most interesting and important thoughts of all are just those which we never tell one another, while the mean thoughts (the thoughts which, if we only knew that we had to confess them to one another, would probably never have the hardihood to enter our minds)—Well, do you know what I am thinking of, Nicolas?” he broke off, rising and taking my hand with a smile. “I propose (and I feel sure that it would benefit us mutually) that we should pledge our word to one another to tell each other _everything_. We should then really know each other, and never have anything on our consciences. And, to guard against outsiders, let us also agree never to speak of one another to a third person. Suppose we do that?”

> Russian: — И какие гадкие мысли! такие подлые мысли, что ежели бы мы знали, что должны признаваться в них, они никогда не смели бы заходить к нам в голову. — Знаете, какая пришла мне мысль, Nicolas, — прибавил он, вставая со стула и с улыбкой потирая руки. — Сделаемте это, и вы увидите, как это будет полезно для нас обоих: дадим себе слово признаваться во всем друг другу. Мы будем знать друг друга, и нам не будет совестно; а для того, чтобы не бояться посторонних, дадим себе слово никогда ни с кем и ничего не говорить друг о друге. Сделаем это.

[¶15] “I agree,” I replied. And we did it. What the result was shall be told hereafter.

> Russian: — Давайте, — сказал я. И мы действительно сделали это. Что вышло из этого, я расскажу после.

[¶16] Kerr has said that every attachment has two sides: one loves, and the other allows himself to be loved; one kisses, and the other surrenders his cheek. That is perfectly true. In the case of our own attachment it was I who kissed, and Dimitri who surrendered his cheek—though he, in his turn, was ready to pay me a similar salute. We loved equally because we knew and appreciated each other thoroughly, but this did not prevent him from exercising an influence over me, nor myself from rendering him adoration.

> Russian: Карр сказал, что во всякой привязанности есть две стороны: одна любит, другая позволяет любить себя, одна цалует, другая подставляет щеку. Это совершенно справедливо; и в нашей дружбе я цаловал, а Дмитрий подставлял щеку; но и он готов был цаловать меня. Мы любили ровно, потому что взаимно знали и ценили друг друга; но это не мешало ему оказывать влияние на меня, а мне подчиняться ему.

[¶17] It will readily be understood that Nechludoff’s influence caused me to adopt his bent of mind, the essence of which lay in an enthusiastic reverence for ideal virtue and a firm belief in man’s vocation to perpetual perfection. To raise mankind, to abolish vice and misery, seemed at that time a task offering no difficulties. To educate oneself to every virtue, and so to achieve happiness, seemed a simple and easy matter.

> Russian: Само собою разумеется, что под влиянием Нехлюдова я невольно усвоил и его направление, сущность которого составляло восторженное обожание идеала добродетели и убеждение в назначении человека постоянно совершенствоваться. Тогда исправить всё человечество, уничтожить все пороки и несчастия людские казалось удобоисполнимою вещью, — очень легко и просто казалось исправить самого себя, усвоить все добродетели и быть счастливым...

[¶18] Only God Himself knows whether those blessed dreams of youth were ridiculous, or whose the fault was that they never became realised.

> Russian: А впрочем, Бог один знает, точно ли смешны были эти благородные мечты юности, и кто виноват в том, что они не осуществились?... _____________