Instantly, I began to feel a strong contempt for the female sex in general and Sonetchka in particular. I began to think that there was nothing at all amusing in these games—that they were only fit for girls, and felt as though I should like to make a great noise, or to do something of such extraordinary boldness that every one would be forced to admire it. The opportunity soon arrived. St. Jerome said something to Mimi, and then left the room, I could hear his footsteps ascending the staircase, and then passing across the schoolroom, and the idea occurred to me that Mimi must have told him her story about my being found on the landing, and thereupon he had gone to look at the register. (In those days, it must be remembered, I believed that St. Jerome’s whole aim in life was to annoy me.) Some where I have read that, not infrequently, children of from twelve to fourteen years of age—that is to say, children just passing from childhood to adolescence—are addicted to incendiarism, or even to murder. As I look back upon my childhood, and particularly upon the mood in which I was on that (for myself) most unlucky day, I can quite understand the possibility of such terrible crimes being committed by children without any real aim in view—without any real wish to do wrong, but merely out of curiosity or under the influence of an unconscious necessity for action. There are moments when the human being sees the future in such lurid colours that he shrinks from fixing his mental eye upon it, puts a check upon all his intellectual activity, and tries to feel convinced that the future will never be, and that the past has never been. At such moments—moments when thought does not shrink from manifestations of will, and the carnal instincts alone constitute the springs of life—I can understand that want of experience (which is a particularly predisposing factor in this connection) might very possibly lead a child, aye, without fear or hesitation, but rather with a smile of curiosity on its face, to set fire to the house in which its parents and brothers and sisters (beings whom it tenderly loves) are lying asleep. It would be under the same influence of momentary absence of thought—almost absence of mind—that a peasant boy of seventeen might catch sight of the edge of a newly-sharpened axe reposing near the bench on which his aged father was lying asleep, face downwards, and suddenly raise the implement in order to observe with unconscious curiosity how the blood would come spurting out upon the floor if he made a wound in the sleeper’s neck. It is under the same influence—the same absence of thought, the same instinctive curiosity—that a man finds delight in standing on the brink of an abyss and thinking to himself, “How if I were to throw myself down?” or in holding to his brow a loaded pistol and wondering, “What if I were to pull the trigger?” or in feeling, when he catches sight of some universally respected personage, that he would like to go up to him, pull his nose hard, and say, “How do you do, old boy?”
Я вдруг почувствовал презрение ко всему женскому полу вообще и к Сонечке в особенности; начал уверять себя, что ничего веселого нет в этих играх, что они приличны только девчонкам, и мне чрезвычайно захотелось буянить и сделать какую-нибудь такую молодецкую штуку, которая бы всех удивила. Случай не замедлил представиться. St.-Jérôme, поговорив о чем-то с Мими, вышел из комнаты; звуки его шагов послышались сначала на лестнице, а потом над нами, по направлению классной. Мне пришла мысль, что Мими сказала ему, где она видела меня во время класса, и что он пошел посмотреть журнал. Я не предполагал в это время у St.-Jérôme’a другой цели в жизни, как желания наказать меня. Я читал где-то, что дети от 12 до 14 лет, т.-е. находящиеся в переходном возрасте отрочества, бывают особенно склонны к поджигательству и даже убийству. Вспоминая свое отрочество и особенно то состояние духа, в котором я находился в этот несчастный для меня день, я весьма ясно понимаю возможность самого ужасного преступления, без цели, без желания вредить; но так — из любопытства, из бессознательной потребности деятельности. Бывают минуты, когда будущее представляется человеку в столь мрачном свете, что он боится останавливать на нем свои умственные взоры, прекращает в себе совершенно деятельность ума и старается убедить себя, что будущего не будет и прошедшего не было. В такие минуты, когда мысль не обсуживает вперед каждого определения воли, а единственными пружинами жизни остаются плотские инстинкты, я понимаю, что ребенок, по неопытности, особенно склонный к такому состоянию, без малейшего колебания и страха, с улыбкой любопытства, раскладывает и раздувает огонь под собственным домом, в котором спят его братья, отец, мать, которых он нежно любит. — Под влиянием этого же временного отсутствия мысли, — рассеянности почти, — крестьянский парень лет семнадцати, осматривая лезвие только-что отточенного топора подле лавки, на которой лицом вниз спит его старик отец, вдруг размахивается топором и с тупым любопытством смотрит, как сочится под лавку кровь из разрубленной шеи; под влиянием этого же отсутствия мысли и инстинктивного любопытства, человек находит какое-то наслаждение остановиться на самом краю обрыва и думать: а что если туда броситься? или приставить ко лбу заряженный пистолет и думать: а что ежели пожать гашетку? или смотреть на какое-нибудь очень важное лицо, к которому всё общество чувствует подобострастное уважение и думать: а что ежели подойти к нему, взять его за нос и сказать: «а ну-ка, любезный, пойдем»?
Under the spell, then, of this instinctive agitation and lack of reflection I was moved to put out my tongue, and to say that I would not move, when St. Jerome came down and told me that I had behaved so badly that day, as well as done my lessons so ill, that I had no right to be where I was, and must go upstairs directly.
Под влиянием такого же внутреннего волнения и отсутствия размышления, когда St.-Jérôme сошел вниз и сказал мне, что я не имею права здесь быть нынче за то, что так дурно вел себя и учился, чтобы я сейчас же шел наверх, я показал ему язык и сказал, что не пойду отсюда.
At first, from astonishment and anger, he could not utter a word.
В первую минуту St.-Jérôme не мог слова произнести от удивления и злости
“C’est bien!” he exclaimed eventually as he darted towards me. “Several times have I promised to punish you, and you have been saved from it by your Grandmamma, but now I see that nothing but the cane will teach you obedience, and you shall therefore taste it.”
— C’est bien,23 — сказал он, догоняя меня: — я уже несколько раз обещал вам наказание, от которого вас хотела избавить ваша бабушка; но теперь я вижу, что, кроме розог, вас ничем не заставишь повиноваться, и нынче вы их вполне заслужили.
This was said loud enough for every one to hear. The blood rushed to my heart with such vehemence that I could feel that organ beating violently—could feel the colour rising to my cheeks and my lips trembling. Probably I looked horrible at that moment, for, avoiding my eye, St. Jerome stepped forward and caught me by the hand. Hardly feeling his touch, I pulled away my hand in blind fury, and with all my childish might struck him.
Он сказал это так громко, что все слышали его слова. Кровь с необыкновенной силой прилила к моему сердцу; я почувствовал, как крепко оно билось, как краска сходила с моего лица, и как совершенно невольно затряслись мои губы. Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но только-что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось так дурно, что я, не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех моих детских сил ударил его.
“What are you doing?” said Woloda, who had seen my behaviour, and now approached me in alarm and astonishment.
— Что с тобой делается? — сказал, подходя ко мне, Володя, с ужасом и удивлением видевший мой поступок.
“Let me alone!” I exclaimed, the tears flowing fast. “Not a single one of you loves me or understands how miserable I am! You are all of you odious and disgusting!” I added bluntly, turning to the company at large.
— Оставь меня! — закричал я на него сквозь слезы: — никто вы не любите меня, не понимаете, как я несчастлив! Все вы гадки, отвратительны, — прибавил я с каким-то исступлением, обращаясь ко всему обществу.
At this moment St. Jerome—his face pale, but determined—approached me again, and, with a movement too quick to admit of any defence, seized my hands as with a pair of tongs, and dragged me away. My head swam with excitement, and I can only remember that, so long as I had strength to do it, I fought with head and legs; that my nose several times collided with a pair of knees; that my teeth tore some one’s coat; that all around me I could hear the shuffling of feet; and that I could smell dust and the scent of violets with which St. Jerome used to perfume himself.
Но в это время St.-Jérôme, с решительным и бледным лицом, снова подошел ко мне и, не успел я приготовиться к защите, как он уже сильным движением, как тисками, сжал мои обе руки и потащил куда-то. Голова моя закружилась от волнения; помню только, что я отчаянно бился головой и коленками до тех пор, пока во мне были еще силы; помню, что нос мой несколько раз натыкался на чьи-то ляжки, что в рот мне попадал чей-то сюртук, что вокруг себя со всех сторон я слышал присутствие чьих-то ног, запах пыли и violette,24 которой душился St.-Jérôme.
Five minutes later the door of the store-room closed behind me.
Через пять минут за мной затворилась дверь чулана.
“Basil,” said a triumphant but detestable voice, “bring me the cane.”
— Василь! — сказал он отвратительным, торжествующим голосом: — принеси розог.