--- title: "Boyhood · Отрочество" author: "Leo Tolstoy" translator: "C. J. Hogarth" title_ru: "Отрочество" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 15 of 27 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/15/ cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Boyhood · Отрочество, section 15. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/15/" --- # Boyhood · Отрочество *Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth* Russian: Отрочество, Лев Толстой The second part of the trilogy: Moscow, a tutor, a first friendship, in Russian, English and French. ## 15. Chapter XV Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/15/#p-N [¶0] Could I at that moment have supposed that I should ever live to survive the misfortunes of that day, or that there would ever come a time when I should be able to look back upon those misfortunes composedly? > Russian: Неужели в то время я мог бы думать, что останусь жив после всех несчастий, постигших меня, и что придет время, когда я спокойно буду вспоминать о них?... [¶1] As I sat there thinking over what I had done, I could not imagine what the matter had been with me. I only felt with despair that I was for ever lost. > Russian: Припоминая то, что я сделал, я не мог вообразить себе, что со мной будет; но смутно предчувствовал, что пропал безвозвратно. [¶2] At first the most profound stillness reigned around me—at least, so it appeared to me as compared with the violent internal emotion which I had been experiencing; but by and by I began to distinguish various sounds. Basil brought something downstairs which he laid upon a chest outside. It sounded like a broom-stick. Below me I could hear St. Jerome’s grumbling voice (probably he was speaking of me), and then children’s voices and laughter and footsteps; until in a few moments everything seemed to have regained its normal course in the house, as though nobody knew or cared to know that here was I sitting alone in the dark store-room! > Russian: Сначала внизу и вокруг меня царствовала совершенная тишина, или по крайней мере мне так казалось, от слишком сильного внутреннего волнения, но мало-по-малу я стал разбирать различные звуки. Василий пришел снизу и, бросив на окно какую-то вещь, похожую на метлу, зевая, улегся на ларь Внизу послышался громкий голос Августа Антоныча (должно быть он говорил про меня), потом детские голоса, потом смех, беготня, а через несколько минут в доме всё пришло в прежнее движение, как будто никто не знал и не думал о том, что я сижу в темном чулане. [¶3] I did not cry, but something lay heavy, like a stone, upon my heart. Ideas and pictures passed with extraordinary rapidity before my troubled imagination, yet through their fantastic sequence broke continually the remembrance of the misfortune which had befallen me as I once again plunged into an interminable labyrinth of conjectures as to the punishment, the fate, and the despair that were awaiting me. The thought occurred to me that there must be some reason for the general dislike—even contempt—which I fancied to be felt for me by others. I was firmly convinced that every one, from Grandmamma down to the coachman Philip, despised me, and found pleasure in my sufferings. Next an idea struck me that perhaps I was not the son of my father and mother at all, nor Woloda’s brother, but only some unfortunate orphan who had been adopted by them out of compassion, and this absurd notion not only afforded me a certain melancholy consolation, but seemed to me quite probable. I found it comforting to think that I was unhappy, not through my own fault, but because I was fated to be so from my birth, and conceived that my destiny was very much like poor Karl Ivanitch’s. > Russian: Я не плакал, но что-то тяжелое как камень лежало у меня на сердце. Мысли и представления с усиленной быстротой проходили в моем расстроенном воображении; но воспоминание о несчастии, постигшем меня, беспрестанно прерывало их причудливую цепь, и я снова входил в безвыходный лабиринт неизвестности о предстоящей мне участи, отчаяния и страха. То мне приходит в голову, что должна существовать какая-нибудь неизвестная причина общей ко мне нелюбви и даже ненависти. (В то время я был твердо убежден, что все, начиная от бабушки и до Филиппа кучера, ненавидят меня и находят наслаждение в моих страданиях.) Я должен быть не сын моей матери и моего отца, не брат Володи, а несчастный сирота, подкидыш, взятый из милости, говорю я сам себе, и нелепая мысль эта не только доставляет мне какое-то грустное утешение, но даже кажется совершенно правдоподобною. Мне отрадно думать, что я несчастен не потому, что виноват, но потому, что такова моя судьба с самого моего рождения, и что участь моя похожа на участь несчастного Карла Иваныча. [¶4] “Why conceal the secret any longer, now that I have discovered it?” I reflected. “To-morrow I will go to Papa and say to him, ‘It is in vain for you to try and conceal from me the mystery of my birth. I know it already.’ And he will answer me, ‘What else could I do, my good fellow? Sooner or later you would have had to know that you are not my son, but were adopted as such. Nevertheless, so long as you remain worthy of my love, I will never cast you out.’ Then I shall say, ‘Papa, though I have no right to call you by that name, and am now doing so for the last time, I have always loved you, and shall always retain that love. At the same time, while I can never forget that you have been my benefactor, I cannot remain longer in your house. Nobody here loves me, and St. Jerome has wrought my ruin. Either he or I must go forth, since I cannot answer for myself. I hate the man so that I could do anything—I could even kill him.’ Papa will begin to entreat me, but I shall make a gesture, and say, ‘No, no, my friend and benefactor! We cannot live together. Let me go’—and for the last time I shall embrace him, and say in French, ‘_O mon père, O mon bienfaiteur, donne moi, pour la dernière fois, ta bénédiction, et que la volonté de Dieu soit faite!_’” I sobbed bitterly at these thoughts as I sat on a trunk in that dark storeroom. Then, suddenly recollecting the shameful punishment which was awaiting me, I would find myself back again in actuality, and the dreams had fled. Soon, again, I began to fancy myself far away from the house and alone in the world. I enter a hussar regiment and go to war. Surrounded by the foe on every side, I wave my sword, and kill one of them and wound another—then a third,—then a fourth. At last, exhausted with loss of blood and fatigue, I fall to the ground and cry, “Victory!” The general comes to look for me, asking, “Where is our saviour?” whereupon I am pointed out to him. He embraces me, and, in his turn, exclaims with tears of joy, “Victory!” I recover and, with my arm in a black sling, go to walk on the boulevards. I am a general now. I meet the Emperor, who asks, “Who is this young man who has been wounded?” He is told that it is the famous hero Nicolas; whereupon he approaches me and says, “My thanks to you! Whatsoever you may ask for, I will grant it.” To this I bow respectfully, and, leaning on my sword, reply, “I am happy, most august Emperor, that I have been able to shed my blood for my country. I would gladly have died for it. Yet, since you are so generous as to grant any wish of mine, I venture to ask of you permission to annihilate my enemy, the foreigner St. Jerome” And then I step fiercely before St. Jerome and say, “_you_ were the cause of all my fortunes! Down now on your knees!” Unfortunately this recalled to my mind the fact that at any moment the _real_ St. Jerome might be entering with the cane; so that once more I saw myself, not a general and the saviour of my country, but an unhappy, pitiful creature. Then the idea of God occurred to me, and I asked Him boldly why He had punished me thus, seeing that I had never forgotten to say my prayers, either morning or evening. Indeed, I can positively declare that it was during that hour in the store-room that I took the first step towards the religious doubt which afterwards assailed me during my youth (not that mere misfortune could arouse me to infidelity and murmuring, but that, at moments of utter contrition and solitude, the idea of the injustice of Providence took root in me as readily as bad seed takes root in land well soaked with rain). Also, I imagined that I was going to die there and then, and drew vivid pictures of St. Jerome’s astonishment when he entered the store-room and found a corpse there instead of myself! Likewise, recollecting what Natalia Savishna had told me of the forty days during which the souls of the departed must hover around their earthly home, I imagined myself flying through the rooms of Grandmamma’s house, and seeing Lubotshka’s bitter tears, and hearing Grandmamma’s lamentations, and listening to Papa and St. Jerome talking together. “He was a fine boy,” Papa would say with tears in his eyes. “Yes,” St. Jerome would reply, “but a sad scapegrace and good-for-nothing.” “But you should respect the dead,” would expostulate Papa. “_You_ were the cause of his death; _you_ frightened him until he could no longer bear the thought of the humiliation which you were about to inflict upon him. Away from me, criminal!” Upon that St. Jerome would fall upon his knees and implore forgiveness, and when the forty days were ended my soul would fly to Heaven, and see there something wonderfully beautiful, white, and transparent, and know that it was Mamma. And that something would embrace and caress me. Yet, all at once, I should feel troubled, and not know her. “If it be you,” I should say to her, “show yourself more distinctly, so that I may embrace you in return.” And her voice would answer me, “Do you not feel happy thus?” and I should reply, “Yes, I do, but you cannot _really_ caress me, and I cannot _really_ kiss your hand like this.” “But it is not necessary,” she would say. “There can be happiness here without that,”—and I should feel that it was so, and we should ascend together, ever higher and higher, until—Suddenly I feel as though I am being thrown down again, and find myself sitting on the trunk in the dark store-room (my cheeks wet with tears and my thoughts in a mist), yet still repeating the words, “Let us ascend together, higher and higher.” Indeed, it was a long, long while before I could remember where I was, for at that moment my mind’s eye saw only a dark, dreadful, illimitable void. I tried to renew the happy, consoling dream which had been thus interrupted by the return to reality, but, to my surprise, I found that, as soon as ever I attempted to re-enter former dreams, their continuation became impossible, while—which astonished me even more—they no longer gave me pleasure. XVI. “KEEP ON GRINDING, AND YOU’LL HAVE FLOUR” I passed the night in the store-room, and nothing further happened, except that on the following morning—a Sunday—I was removed to a small chamber adjoining the schoolroom, and once more shut up. I began to hope that my punishment was going to be limited to confinement, and found my thoughts growing calmer under the influence of a sound, soft sleep, the clear sunlight playing upon the frost crystals of the windowpanes, and the familiar noises in the street. Nevertheless, solitude gradually became intolerable. I wanted to move about, and to communicate to some one all that was lying upon my heart, but not a living creature was near me. The position was the more unpleasant because, willy-nilly, I could hear St. Jerome walking about in his room, and softly whistling some hackneyed tune. Somehow, I felt convinced that he was whistling not because he wanted to, but because he knew it annoyed me. > Russian: «Но зачем дальше скрывать эту тайну, когда я сам уже успел проникнуть ее? — говорю я сам себе, — завтра же пойду к папа и скажу ему: «Папа! напрасно ты от меня скрываешь тайну моего рождения; я знаю ее». Он скажет: «что ж делать, мой друг, рано или поздно ты узнал бы это, — ты не мой сын, но я усыновил тебя, и ежели ты будешь достоин моей любви, то я никогда не оставлю тебя», и я скажу ему : «папа, хотя я не имею права называть тебя этим именем, но я теперь произношу его в последний раз, я всегда любил тебя и буду любить, никогда не забуду, что ты мой благодетель, но не могу больше оставаться в твоем доме. Здесь никто не любит меня, a St.-Jérôme поклялся в моей погибели. Он или я должны оставить твой дом, потому что я не отвечаю за себя, я до такой степени ненавижу этого человека, что готов на всё. Я убью его», так и сказать: «папа! я убью его». Папа станет просить меня, но я махну рукой, скажу ему — «нет, мой друг, мой благодетель, мы не можем жить вместе, а отпусти меня», и я обниму его и скажу ему, почему-то по-французски: «Oh mon père, oh mon bienfaiteur, donne moi pour la dernière fois ta bénédiction et que la volonté de Dieu soit faite!»25 И я, сидя на сундуке, в темном чулане, плачу навзрыд при этой мысли. Но вдруг я вспоминаю постыдное наказание, ожидающее меня, действительность представляется мне в настоящем свете, и мечты мгновенно разлетаются. То я воображаю себя уже на свободе, вне нашего дома. Я поступаю в гусары и иду на войну. Со всех сторон на меня несутся враги, я размахиваюсь саблей и убиваю одного, другой взмах — убиваю другого, третьего. Наконец, в изнурении от ран и усталости, я падаю на землю и кричу: «победа!» Генерал подъезжает ко мне и спрашивает: «где он — наш спаситель?» Ему указывают на меня, он бросается мне на шею и с радостными слезами кричит: «победа!» Я выздоравливаю и, с подвязанной черным платком рукою, гуляю по Тверскому бульвару. Я генерал! Но вот Государь встречает меня и спрашивает, кто этот израненный молодой человек? Ему говорят, что это известный герой Николай. Государь подходит ко мне и говорит: «благодарю тебя. Я всё сделаю, что бы ты ни просил у меня». Я почтительно кланяюсь и, опираясь на саблю, говорю: «я счастлив, великий Государь, что мог пролить кровь за свое отечество, и желал бы умереть за него; но ежели ты так милостив, что позволяешь мне просить тебя, прошу об одном — позволь мне уничтожить врага моего, иностранца St.-Jérôme’a. Мне хочется уничтожить врага моего St.-Jérôme’a». Я грозно останавливаюсь перед St.-Jérôme’ом и говорю ему: «ты сделал мое несчастие, à genoux!»26 Но вдруг мне приходит мысль, что с минуты на минуту может войти настоящий St.-Jérôme с розгами, и я снова вижу себя не генералом, спасающим отечество, а самым жалким, плачевным созданием. То мне приходит мысль о Боге, и я дерзко спрашиваю Его, за что он наказывает меня? «Я кажется не забывал молиться утром и вечером, так за что же я страдаю?» Положительно могу сказать, что первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим меня во время отрочества, был сделан мною теперь, не потому, что бы несчастие побудило меня к ропоту и неверию, но потому, что мысль о несправедливости Провидения, пришедшая мне в голову в эту пору совершенного душевного расстройства и суточного уединения, как дурное зерно, после дождя, упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни. То я воображал, что я непременно умру, и живо представлял себе удивление St.-Jérôme’a, находящего в чулане, вместо меня, безжизненное тело. Вспоминая рассказы Натальи Савишны о том, что душа усопшего до сорока дней не оставляет дома, я мысленно после смерти ношусь невидимкой по всем комнатам бабушкиного дома и подслушиваю искренние слезы Любочки, сожаления бабушки и разговор папа с Августом Антонычем. «Он славный был мальчик», скажет папа со слезами на глазах — «Да — скажет St.-Jérôme — но большой повеса». — «Вы бы должны уважать мертвых — скажет папа — вы были причиной его смерти, вы запугали его, он не мог перенести унижения, которое вы готовили ему... Вон отсюда, злодей!» И St.-Jérôme упадет на колени, будет плакать и просить прощения. После сорока дней, душа моя улетает на небо; я вижу там что-то удивительно прекрасное, белое, прозрачное, длинное и чувствую, что это моя мать. Это что-то белое окружает, ласкает меня; но я чувствую беспокойство и как будто не узнаю ее. Ежели это точно ты, говорю я, то покажись мне лучше, чтобы я мог обнять тебя. И мне отвечает ее голос: «здесь мы все такие, я не могу лучше обнять тебя. Разве тебе не хорошо так?» Нет, мне очень хорошо, но ты не можешь щекотать меня, и я не могу цаловать твоих рук... «Не надо этого, здесь и так прекрасно», говорит она, и я чувствую, что точно прекрасно, и мы вместе с ней летим всё выше и выше. Тут я как будто просыпаюсь и нахожу себя опять на сундуке, в темном чулане, с мокрыми от слез щеками, без всякой мысли, твердящего слова: и мы всё летим выше и выше. Я долго употребляю всевозможные усилия, чтобы уяснить свое положение; но умственному взору моему представляется в настоящем только одна страшно мрачная, непроницаемая даль. Я стараюсь снова возвратиться к тем отрадным, счастливым мечтам, которые прервало сознание действительности; но, к удивлению моему, как скоро вхожу в колею прежних мечтаний, я вижу, что продолжение их невозможно и, что всего удивительнее, не доставляет уже мне никакого удовольствия.