---
title: "Boyhood · Отрочество"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Отрочество"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 16 of 27
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/16/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Boyhood · Отрочество, section 16. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/16/"
---

# Boyhood · Отрочество

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Отрочество, Лев Толстой

The second part of the trilogy: Moscow, a tutor, a first friendship, in Russian, English and French.

## 16. Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/16/#p-N

[¶0] At two o’clock, he and Woloda departed downstairs, and Nicola brought me up some luncheon. When I told him what I had done and what was awaiting me he said:

> Russian: Я ночевал в чулане, и никто не приходил ко мне; только на другой день, т. е. в воскресенье, меня перевели в маленькую комнатку, подле классной, и опять заперли. Я начинал надеяться, что наказание мое ограничится заточением, и мысли мои, под влиянием сладкого, крепительного сна, яркого солнца, игравшего на морозных узорах окон, и дневного обыкновенного шума на улицах, начинали успокоиваться. Но уединение всё-таки было очень тяжело: мне хотелось двигаться, рассказать кому-нибудь всё, что накопилось у меня на душе, и не было вокруг меня живого создания. Положение это было еще более неприятно потому, что, как мне ни противно было, я не мог не слышать, как St.-Jérôme, прогуливаясь по своей комнате, насвистывал совершенно спокойно какие-то веселые мотивы. Я был вполне убежден, что ему вовсе не хотелось свистать, но что он делал это единственно для того, чтобы мучить меня.

[¶1] “Pshaw, sir! Don’t be alarmed. ‘Keep on grinding, and you’ll have flour.’”

> Russian: В два часа St.-Jérôme и Володя сошли вниз, а Николай принес мне обед, и когда я разговорился с ним о том, что я наделал, и что ожидает меня, он сказал: — Эх, сударь! не тужите, перемелется, мука будет.

[¶2] Although this expression (which also in later days has more than once helped me to preserve my firmness of mind) brought me a little comfort, the fact that I received, not bread and water only, but a whole luncheon, and even dessert, gave me much to think about. If they had sent me no dessert, it would have meant that my punishment was to be limited to confinement; whereas it was now evident that I was looked upon as not yet punished—that I was only being kept away from the others, as an evil-doer, until the due time of punishment. While I was still debating the question, the key of my prison turned, and St. Jerome entered with a severe, official air.

> Russian: Хотя это изречение, не раз и впоследствии поддерживавшее твердость моего духа, несколько утешило меня, но именно то обстоятельство, что мне прислали не один хлеб и воду, а весь обед, даже и пирожное розанчики, заставило меня сильно призадуматься. Ежели бы мне не прислали розанчиков, то значило бы, что меня наказывают заточением, но теперь выходило, что я еще не наказан, что я только удален от других, как вредный человек, а что наказание впереди. В то время, как я был углублен в разрешение этого вопроса, в замке моей темницы повернулся ключ, и St.-Jérôme с суровым и официальным лицом вошел в комнату.

[¶3] “Come down and see your Grandmamma,” he said without looking at me.

> Russian: — Пойдемте к бабушке, — сказал он, не глядя на меня.

[¶4] I should have liked first to have brushed my jacket, since it was covered with dust, but St. Jerome said that that was quite unnecessary, since I was in such a deplorable moral condition that my exterior was not worth considering. As he led me through the salon, Katenka, Lubotshka, and Woloda looked at me with much the same expression as we were wont to look at the convicts who on certain days filed past my grandmother’s house. Likewise, when I approached Grandmamma’s arm-chair to kiss her hand, she withdrew it, and thrust it under her mantilla.

> Russian: Я хотел было почистить рукава курточки, запачкавшиеся мелом, прежде, чем выйти из комнаты, но St.-Jérôme сказал мне, что это совершенно бесполезно, как будто я находился уже в таком жалком нравственном положении, что о наружном своем виде не стоило и заботиться. Катенька, Любочка и Володя посмотрели на меня в то время, как St.-Jérôme за руку проводил меня чрез залу, точно о тем же выражением, с которым мы обыкновенно смотрели на колодников, проводимых по понедельникам мимо наших окон. Когда же я подошел к креслу бабушки, с намерением поцаловать ее руку, она отвернулась от меня и спрятала руку под мантилью.

[¶5] “Well, my dear,” she began after a long pause, during which she regarded me from head to foot with the kind of expression which makes one uncertain where to look or what to do, “I must say that you seem to value my love very highly, and afford me great consolation.” Then she went on, with an emphasis on each word, “Monsieur St. Jerome, who, at my request, undertook your education, says that he can no longer remain in the house. And why? Simply because of you.” Another pause ensued. Presently she continued in a tone which clearly showed that her speech had been prepared beforehand, “I had hoped that you would be grateful for all his care, and for all the trouble that he has taken with you, that you would have appreciated his services; but you—you baby, you silly boy!—you actually dare to raise your hand against him! Very well, very good. I am beginning to think that you cannot understand kind treatment, but require to be treated in a very different and humiliating fashion. Go now directly and beg his pardon,” she added in a stern and peremptory tone as she pointed to St. Jerome, “Do you hear me?”

> Russian: — Да, мой милый, — сказала она, после довольно продолжительного молчания, во время которого она осмотрела меня с ног до головы таким взглядом, что я не знал, куда девать свои глаза и руки: — могу сказать, что вы очень цените мою любовь и составляете для меня истинное утешение. Mr St.-Jérôme, который по моей просьбе, — прибавила она, растягивая каждое слово: — взялся за ваше воспитание, не хочет теперь оставаться в моем доме. Отчего? От вас, мой милый. Я надеялась, что вы будете благодарны, — продолжала она, помолчав немного и тоном, который доказывал, что речь ее была приготовлена заблаговременно: — за попечения и труды его, что вы будете уметь ценить его заслуги, а вы, молокосос, мальчишка, решились поднять на него руку. Очень хорошо! Прекрасно!! Я тоже начинаю думать, что вы не способны понимать благородного обращения, что на вас нужны другие, низкие средства... Проси сейчас прощения, — прибавила она строго-повелительным тоном, указывая на St.-Jérôme’a: — слышишь?

[¶6] I followed the direction of her finger with my eye, but on that member alighting upon St. Jerome’s coat, I turned my head away, and once more felt my heart beating violently as I remained where I was.

> Russian: Я посмотрел по направлению руки бабушки и, увидев сюртук St.-Jérôme’a, отвернулся и не трогался с места, снова начиная ощущать замирание сердца.

[¶7] “What? Did you not hear me when I told you what to do?”

> Russian: — Что же? вы не слышите разве, что я вам говорю?

[¶8] I was trembling all over, but I would not stir.

> Russian: Я дрожал всем телом, но не трогался с места.

[¶9] “Koko,” went on my grandmother, probably divining my inward sufferings, “Koko,” she repeated in a voice tender rather than harsh, “is this you?”

> Russian: — Коко! — сказала бабушка, должно быть заметив внутренние страдания, которые я испытывал. — Коко, — сказала она уже не столько повелительным, сколько нежным голосом: — ты ли это?

[¶10] “Grandmamma, I cannot beg his pardon for—” and I stopped suddenly, for I felt the next word refuse to come for the tears that were choking me.

> Russian: — Бабушка ! я не буду просить у него прощения ни за что... — сказал я, вдруг останавливаясь, чувствуя, что не в состоянии буду удержать слез, давивших меня, ежели скажу еще одно слово.

[¶11] “But I ordered you, I begged of you, to do so. What is the matter with you?”

> Russian: — Я приказываю тебе, я прошу тебя. Что же ты?

[¶12] “I-I-I will not—I cannot!” I gasped, and the tears, long pent up and accumulated in my breast, burst forth like a stream which breaks its dikes and goes flowing madly over the country.

> Russian: — Я... я... не... хочу... я не могу, — проговорил я, и сдержанные рыдания, накопившиеся в моей груди, вдруг опрокинули преграду, удерживавшую их, и разразились отчаянным потоком.

[¶13] “_C’est ainsi que vous obéissez à votre seconde mère, c’est ainsi que vous reconnaissez ses bontés!_” remarked St. Jerome quietly, “_A genoux!_”

> Russian: — C’est ainsi que vous obéissez à votre seconde mère, c’est ainsi que vous reconnaissez ses bontés,27 сказал St.-Jérôme трагическим голосом: — à genoux!28

[¶14] “Good God! If _she_ had seen this!” exclaimed Grandmamma, turning from me and wiping away her tears. “If she had seen this! It may be all for the best, yet she could never have survived such grief—never!” and Grandmamma wept more and more. I too wept, but it never occurred to me to ask for pardon.

> Russian: — Боже мой, ежели бы она видела это! — сказала бабушка, отворачиваясь от меня и отирая показавшиеся слезы. — Ежели бы она видела... всё к лучшему. Да, она не перенесла бы этого горя, не перенесла бы. И бабушка плакала всё сильней и сильней. Я плакал тоже, но и не думал просить прощения.

[¶15] “_Tranquillisez-vous au nom du ciel, Madame la Comtesse_,” said St. Jerome, but Grandmamma heard him not. She covered her face with her hands, and her sobs soon passed to hiccups and hysteria. Mimi and Gasha came running in with frightened faces, salts and spirits were applied, and the whole house was soon in a ferment.

> Russian: — Tranquillisez-vous au nom du ciel, M-me la comtesse,29— говорил St.-Jérôme. Но бабушка уже не слушала его, она закрыла лицо руками, и рыдания ее скоро перешли в икоту и истерику. В комнату с испуганными лицами вбежали Мими и Гаша, запахло какими-то спиртами, и по всему дому вдруг поднялись беготня и шептанье.

[¶16] “You may feel pleased at your work,” said St. Jerome to me as he led me from the room.

> Russian: — Любуйтесь на ваше дело, — сказал St.-Jérôme, уводя меня наверх.

[¶17] “Good God! What have I done?” I thought to myself. “What a terribly bad boy I am!”

> Russian: — Боже мой, что я наделал! какой я ужасный преступник!

[¶18] As soon as St. Jerome, bidding me go into his room, had returned to Grandmamma, I, all unconscious of what I was doing, ran down the grand staircase leading to the front door. Whether I intended to drown myself, or whether merely to run away from home, I do not remember. I only know that I went blindly on, my face covered with my hands that I might see nothing.

> Russian: Только-что St.-Jérôme, сказав мне, чтобы я шел в свою комнату, спустился вниз, — я, не отдавая себе отчета в том, что я делаю, побежал по большой лестнице, ведущей на улицу. Хотел ли я убежать совсем из дома или утопиться, не помню; знаю только, что, закрыв лицо руками, чтобы не видать никого, я бежал всё дальше и дальше по лестнице.

[¶19] “Where are you going to?” asked a well-known voice. “I want you, my boy.”

> Russian: — Ты куда? — спросил меня вдруг знакомый голос. — Тебя-то мне и нужно, голубчик.

[¶20] I would have passed on, but Papa caught hold of me, and said sternly:

> Russian: Я хотел было пробежать мимо, но папа схватил меня за руку и строго сказал:

[¶21] “Come here, you impudent rascal. How could you dare to do such a thing as to touch the portfolio in my study?” he went on as he dragged me into his room. “Oh! you are silent, eh?” and he pulled my ear. “Yes, I _was_ naughty,” I said. “I don’t know myself what came over me then.”

> Russian: — Пойдем-ка со мной, любезный! — Как ты смел трогать портфель в моем кабинете, — сказал он, вводя меня за собой в маленькую диванную. — А? что ж ты молчишь? А? — прибавил он, взяв меня за ухо. — Виноват, — сказал я; — я сам не знаю, что на меня нашло.

[¶22] “So you don’t know what came over you—you don’t know, you don’t know?” he repeated as he pulled my ear harder and harder. “Will you go and put your nose where you ought not to again—will you, will you?”

> Russian: — А, не знаешь, что на тебя нашло, не знаешь, не знаешь, не знаешь, не знаешь, — повторял он, с каждым словом потрясая мое ухо: — будешь вперед совать нос, куда не следует, будешь? будешь?

[¶23] Although my ear was in great pain, I did not cry, but, on the contrary, felt a sort of morally pleasing sensation. No sooner did he let go of my ear than I seized his hand and covered it with tears and kisses.

> Russian: Несмотря на то, что я ощущал сильнейшую боль в ухе, я не плакал, а испытывал приятное моральное чувство. Только-что папа выпустил мое ухо, я схватил его руку и со слезами принялся покрывать ее поцалуями.

[¶24] “Please whip me!” I cried, sobbing. “Please hurt me the more and more, for I am a wretched, bad, miserable boy!”

> Russian: — Бей меня еще, — говорил я сквозь слезы: — крепче, больнее, я негодный, я гадкий, я несчастный человек!

[¶25] “Why, what on earth is the matter with you?” he said, giving me a slight push from him.

> Russian: — Что с тобой? — сказал он, слегка отталкивая меня.

[¶26] “No, I will not go away!” I continued, seizing his coat. “Every one else hates me—I know that, but do _you_ listen to me and protect me, or else send me away altogether. I cannot live with _him_. He tries to humiliate me—he tells me to kneel before him, and wants to strike me. I can’t stand it. I’m not a baby. I can’t stand it—I shall die, I shall kill myself. _He_ told Grandmamma that I was naughty, and now she is ill—she will die through me. It is all his fault. Please let me—W-why should-he-tor-ment me?”

> Russian: — Нет, ни за что не пойду, — сказал я, цепляясь за его сюртук. — Все ненавидят меня, я это знаю, но, ради Бога, ты выслушай меня, защити меня или выгони из дома. Я не могу с ним жить, он всячески старается унизить меня, велит становиться на колени перед собой, хочет высечь меня. Я не могу этого, я не маленький, я не перенесу этого, я умру, убью себя. Он сказал бабушке, что я негодный; она теперь больна, она умрет от меня, я... с... ним... ради Бога, высеки... за... что... му...чат.

[¶27] The tears choked my further speech. I sat down on the sofa, and, with my head buried on Papa’s knees, sobbed until I thought I should die of grief.

> Russian: Слезы душили меня, я сел на диван и, не в силах говорить более, упал головой ему на колена, рыдая так, что мне казалось, я должен был умереть в ту же минуту.

[¶28] “Come, come! Why are you such a water-pump?” said Papa compassionately, as he stooped over me.

> Russian: — Об чем ты, пузырь? — сказал папа с участием, наклоняясь ко мне.

[¶29] “He is such a bully! He is murdering me! I shall die! Nobody loves me at all!” I gasped almost inaudibly, and went into convulsions.

> Russian: — Он мой тиран... мучитель... умру... никто меня не любит! — едва мог проговорить я, и со мной сделались конвульсии.

[¶30] Papa lifted me up, and carried me to my bedroom, where I fell asleep. When I awoke it was late. Only a solitary candle burned in the room, while beside the bed there were seated Mimi, Lubotshka, and our doctor. In their faces I could discern anxiety for my health, so, although I felt so well after my twelve-hours’ sleep that I could have got up directly, I thought it best to let them continue thinking that I was unwell.

> Russian: Папа взял меня на руки и отнес в спальню. Я заснул. Когда я проснулся, было уже очень поздно, одна свечка горела около моей кровати, и в комнате сидели наш домашний доктор, Мими и Любочка. По лицам их заметно было, что боялись за мое здоровье. Я же чувствовал себя так хорошо и легко после двенадцатичасового сна, что сейчас бы вскочил с постели, ежели бы мне не неприятно было расстроить их уверенность в том, что я очень болен.