Only a few months remained before I was to matriculate for the University, yet I was making such good progress that I felt no apprehensions, and even took a pleasure in my studies. I kept in good heart, and learnt my lessons fluently and intelligently. The faculty I had selected was the mathematical one—probably, to tell the truth, because the terms “tangent,” “differentials,” “integrals,” and so forth, pleased my fancy.
До поступления в университет мне остается уже только несколько месяцев. Я учусь хорошо. Не только без страха ожидаю учителей, но даже чувствую некоторое удовольствие в классе. Мне весело — ясно и отчетливо сказать выученный урок. Я готовлюсь в математический факультет, и выбор этот, по правде сказать, сделан мной единственно потому, что слова: синусы, тангенсы, диференциалы, интегралы и т. д. чрезвычайно нравятся мне.
Though stout and broad-shouldered, I was shorter than Woloda, while my ugliness of face still remained and tormented me as much as ever. By way of compensation, I tried to appear original. Yet one thing comforted me, namely, that Papa had said that I had “an intelligent face.” I quite believed him.
Я гораздо ниже ростом Володи, широкоплеч и мясист, по-прежнему дурен и попрежнему мучусь этим. Я стараюсь казаться оригиналом. Одно утешает меня: это то, что про меня папа сказал как-то, что у меня умная рожа, и я вполне верю в это.
St. Jerome was not only satisfied with me, but actually had taken to praising me. Consequently, I had now ceased to hate him. In fact, when, one day, he said that, with my “capacities” and my “intellect,” it would be shameful for me not to accomplish this, that, or the other thing, I believe I almost liked him.
St.-Jérôme доволен мною, хвалит меня, и я не только не ненавижу его, но, когда он иногда говорит, что с моими способностями, с моим умом стыдно не сделать того-то и того-то, мне кажется даже, что я люблю его.
I had long ago given up keeping observation on the maidservants’ room, for I was now ashamed to hide behind doors. Likewise, I confess that the knowledge of Masha’s love for Basil had greatly cooled my ardour for her, and that my passion underwent a final cure by their marriage—a consummation to which I myself contributed by, at Basil’s request, asking Papa’s consent to the union.
Наблюдения мои в девичьей давно уже прекратились, мне совестно прятаться за двери, да притом и убеждение в любви Маши к Василью, признаюсь, несколько охладило меня. Окончательно же исцеляет меня от этой несчастной страсти женитьба Василья, для которой я сам, по просьбе его, испрашиваю у папа позволения.
When the newly-married couple brought trays of cakes and sweetmeats to Papa as a thank-offering, and Masha, in a cap with blue ribbons, kissed each of us on the shoulder in token of her gratitude, I merely noticed the scent of the rose pomade on her hair, but felt no other sensation.
Когда молодые, с конфектами на подносе, приходят к папа благодарить его, и Маша, в чепчике с голубыми лентами, тоже за что-то благодарит всех нас, цалуя каждого в плечико, я чувствую только запах розовой помады от ее волос, но ни малейшего волнения.
In general, I was beginning to get the better of my youthful defects, with the exception of the principal one—the one of which I shall often again have to speak in relating my life’s history—namely, the tendency to abstract thought.
Вообще, я начинаю понемногу исцеляться от моих отроческих недостатков, исключая, впрочем, главного, которому суждено наделать мне еще много вреда в жизни, — склонности к умствованию.