--- title: "Boyhood · Отрочество" author: "Leo Tolstoy" translator: "C. J. Hogarth" title_ru: "Отрочество" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 3 of 27 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/3/ cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Boyhood · Отрочество, section 3. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/3/" --- # Boyhood · Отрочество *Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth* Russian: Отрочество, Лев Толстой The second part of the trilogy: Moscow, a tutor, a first friendship, in Russian, English and French. ## 3. Chapter III Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/3/#p-N [¶0] “We shall soon be in Moscow,” I said at last. “How large do you suppose it is?” > Russian: Катенька сидела подле меня в бричке и, склонив свою хорошенькую головку, задумчиво следила за убегающей под колесами пыльной дорогой. Я молча смотрел на нее и удивлялся тому не детски грустному выражению, которое в первый раз встречал на ее розовеньком личике. — А вот скоро мы и приедем в Москву, — сказал я: — как ты думаешь, какая она? [¶1] “I don’t know,” she replied. > Russian: — Не знаю, — отвечала она нехотя. [¶2] “Well, but how large do you _imagine?_ As large as Serpukhov?” > Russian: — Ну всё-таки как ты думаешь: больше Серпухова или нет?... [¶3] “What do you say?” > Russian: — Что? [¶4] “Nothing.” > Russian: — Я ничего. [¶5] Yet the instinctive feeling which enables one person to guess the thoughts of another and serves as a guiding thread in conversation soon made Katenka feel that her indifference was disagreeable to me; wherefore she raised her head presently, and, turning round, said: > Russian: Но по тому инстинктивному чувству, которым один человек угадывает мысли другого, и которое служит путеводною нитью разговора, Катенька поняла, что мне больно ее равнодушие; она подняла голову и обратилась ко мне: [¶6] “Did your Papa tell you that we girls too were going to live at your Grandmamma’s?” > Russian: — Папа говорил вам, что мы будем жить у бабушки? [¶7] “Yes, he said that we should _all_ live there.” > Russian: — Говорил; бабушка хочет совсем с нами жить. [¶8] “_All_ live there?” > Russian: — И все будем жить? [¶9] “Yes, of course. We shall have one half of the upper floor, and you the other half, and Papa the wing; but we shall all of us dine together with Grandmamma downstairs.” > Russian: — Разумеется; мы будем жить наверху в одной половине; вы в другой половине; а папа во флигеле; а обедать будем все вместе, внизу у бабушки. [¶10] “But Mamma says that your Grandmamma is so very grave and so easily made angry?” “No, she only _seems_ like that at first. She is grave, but not bad-tempered. On the contrary, she is both kind and cheerful. If you could only have seen the ball at her house!” > Russian: — Maman говорит, что бабушка такая важная — сердитая? — Не-ет! Это только так кажется сначала. Она важная, но совсем не сердитая; напротив, очень добрая, веселая. Коли бы ты видела, какой бал был в ее именины! [¶11] “All the same, I am afraid of her. Besides, who knows whether we—” > Russian: — Всё-таки я боюсь ее; да, впрочем, Бог знает, будем ли мы... [¶12] Katenka stopped short, and once again became thoughtful. > Russian: Катенька вдруг замолчала и опять задумалась. [¶13] “What?” I asked with some anxiety. > Russian: — Что-о? — спросил я с беспокойством. [¶14] “Nothing, I only said that—” > Russian: — Ничего, я так. [¶15] “No. You said, ‘Who knows whether we—‘” > Russian: — Нет, ты что-то сказала: «Бог знает...» [¶16] “And _you_ said, didn’t you, that once there was ever such a ball at Grandmamma’s?” > Russian: — Так ты говорил, какой был бал у бабушки. [¶17] “Yes. It is a pity you were not there. There were heaps of guests—about a thousand people, and all of them princes or generals, and there was music, and I danced—But, Katenka” I broke off, “you are not listening to me?” “Oh yes, I am listening. You said that you danced—?” > Russian: — Да вот жалко, что вас не было; гостей было пропасть, человек тысяча, музыка, генералы, и я танцовал.... Катенька! — сказал я вдруг, останавливаясь в середине своего описания: — ты не слушаешь? — Нет, слышу; ты говорил, что ты танцовал. [¶18] “Why are you so serious?” > Russian: — Отчего ты такая скучная? [¶19] “Well, one cannot _always_ be gay.” > Russian: — Не всегда же веселой быть. [¶20] “But you have changed tremendously since Woloda and I first went to Moscow. Tell me the truth, now: why are you so odd?” My tone was resolute. > Russian: — Нет, ты очень переменилась с тех пор, как мы приехали из Москвы. Скажи, по правде,— прибавил я с решительным видом, поворачиваясь к ней: — отчего ты стала какая-то странная? [¶21] “_Am_ I so odd?” said Katenka with an animation which showed me that my question had interested her. “I don’t see that I am so at all.” > Russian: — Будто я странная? — отвечала Катенька с одушевлением, которое доказывало, что мое замечание интересовало ее: — я совсем не странная. [¶22] “Well, you are not the same as you were before,” I continued. “Once upon a time any one could see that you were our equal in everything, and that you loved us like relations, just as we did you; but now you are always serious, and keep yourself apart from us.” > Russian: — Нет, ты уж не такая, как прежде, — продолжал я: — прежде видно было, что ты во всем с нами за одно, что ты нас считаешь как родными и любишь так же, как и мы тебя, а теперь ты стала такая серьезная, удаляешься от нас... [¶23] “Oh, not at all.” > Russian: — Совсем нет.... [¶24] “But let me finish, please,” I interrupted, already conscious of a slight tickling in my nose—the precursor of the tears which usually came to my eyes whenever I had to vent any long pent-up feeling. “You avoid us, and talk to no one but Mimi, as though you had no wish for our further acquaintance.” > Russian: — Нет, дай мне договорить, — перебил я, уже начиная ощущать легкое щекотанье в носу, предшествующее слезам, которые всегда навертывались мне на глаза, когда я высказывал давно сдержанную задушевную мысль: — ты удаляешься от нас, разговариваешь только с Мими, как будто не хочешь нас знать. [¶25] “But one cannot always remain the same—one _must_ change a little sometimes,” replied Katenka, who had an inveterate habit of pleading some such fatalistic necessity whenever she did not know what else to say. > Russian: — Да ведь нельзя же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться, — отвечала Катенька, которая имела привычку объяснять всё какою-то фаталистическою необходимостью, когда не знала, что говорить. [¶26] I recollect that once, when having a quarrel with Lubotshka, who had called her “a stupid girl,” she (Katenka) retorted that _everybody_ could not be wise, seeing that a certain number of stupid people was a necessity in the world. However, on the present occasion, I was not satisfied that any such inevitable necessity for “changing sometimes” existed, and asked further: > Russian: Я помню, что раз, поссорившись с Любочкой, которая назвала ее глупой девочкой, она отвечала: не всем же умным быть, надо и глупым быть; но меня не удовлетворил ответ, что надо же и перемениться когда-нибудь, и я продолжал допрашивать: [¶27] “_Why_ is it necessary?” > Russian: — Для чего же это надо? [¶28] “Well, you see, we _may_ not always go on living together as we are doing now,” said Katenka, colouring slightly, and regarding Philip’s back with a grave expression on her face. “My Mamma was able to live with your mother because she was her friend; but will a similar arrangement always suit the Countess, who, they say, is so easily offended? Besides, in any case, we shall have to separate _some_ day. You are rich—you have Petrovskoe, while we are poor—Mamma has nothing.” > Russian: — Ведь не всегда же мы будем жить вместе, — отвечала Катенька, слегка краснея и пристально вглядываясь в спину Филиппа. — Маменька могла жить у покойницы вашей маменьки, которая была ее другом; а с графиней, которая, говорят, такая сердитая, еще, Бог знает, сойдутся ли они? Кроме того, всё-таки когда-нибудь да мы разойдемся: вы богаты — у вас есть Петровское, а мы бедные — у маменьки ничего нет. [¶29] “You are rich,” “we are poor”—both the words and the ideas which they connoted seemed to me extremely strange. Hitherto, I had conceived that only beggars and peasants were poor and could not reconcile in my mind the idea of poverty and the graceful, charming Katenka. I felt that Mimi and her daughter ought to live with us _always_ and to share everything that we possessed. Things ought never to be otherwise. Yet, at this moment, a thousand new thoughts with regard to their lonely position came crowding into my head, and I felt so remorseful at the notion that we were rich and they poor, that I coloured up and could not look Katenka in the face. > Russian: Вы богаты — мы бедны: эти слова и понятия, связанные с ними, показались мне необыкновенно странны. Бедными по моим тогдашним понятиям могли быть только нищие и мужики, и это понятие бедности я никак не мог соединить в своем воображении с грациозной, хорошенькой Катей. Мне казалось, что Мими и Катенька, ежели всегда жили, то всегда и будут жить с нами и делить всё поровну. Иначе и быть не могло. Теперь же тысячи новых, неясных мыслей, касательно одинокого положения их, зароилось в моей голове, и мне стало так совестно, что мы богаты, а они бедны, что я покраснел и не мог решиться взглянуть на Катеньку. [¶30] “Yet what does it matter,” I thought, “that we are well off and they are not? Why should that necessitate a separation? Why should we not share in common what we possess?” Yet, I had a feeling that I could not talk to Katenka on the subject, since a certain practical instinct, opposed to all logical reasoning, warned me that, right though she possibly was, I should do wrong to tell her so. > Russian: «Что ж такое, что мы богаты, а они бедны? — думал я, — и каким образом из этого вытекает необходимость разлуки? Отчего ж нам не разделить поровну того, что имеем?» Но я понимал, что с Катенькой не годится говорить об этом, и какой-то практический инстинкт, в противность этим логическим размышлениям, уже говорил мне, что она права, и что неуместно бы было объяснять ей свою мысль. [¶31] “It is impossible that you should leave us. How could we ever live apart?” > Russian: — Неужели точно ты уедешь от нас? — сказал я: — как же это мы будем жить врозь? [¶32] “Yet what else is there to be done? Certainly I do not _want_ to do it; yet, if it _has_ to be done, I know what my plan in life will be.” > Russian: — Что же делать, мне самой больно; только ежели это случится, я знаю, что я сделаю... [¶33] “Yes, to become an actress! How absurd!” I exclaimed (for I knew that to enter that profession had always been her favourite dream). > Russian: — В актрисы пойдешь.... вот глупости! — подхватил я, зная, что быть актрисой было всегда любимой мечтой ее. [¶34] “Oh no. I only used to say that when I was a little girl.” > Russian: — Нет, это я говорила, когда была маленькой... [¶35] “Well, then? What?” > Russian: — Так что же ты сделаешь? [¶36] “To go into a convent and live there. Then I could walk out in a black dress and velvet cap!” cried Katenka. > Russian: — Пойду в монастырь и буду там жить, буду ходить в черненьком платьице, в бархатной шапочке. Катенька заплакала. [¶37] Has it ever befallen you, my readers, to become suddenly aware that your conception of things has altered—as though every object in life had unexpectedly turned a side towards you of which you had hitherto remained unaware? Such a species of moral change occurred, as regards myself, during this journey, and therefore from it I date the beginning of my boyhood. For the first time in my life, I then envisaged the idea that we—_i.e._ our family—were not the only persons in the world; that not every conceivable interest was centred in ourselves; and that there existed numbers of people who had nothing in common with us, cared nothing for us, and even knew nothing of our existence. No doubt I had known all this before—only I had not known it then as I knew it now; I had never properly felt or understood it. > Russian: Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни, вдруг замечать, что ваш взгляд на вещи совершенно изменяется, как будто все предметы, которые вы видели до тех пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной еще стороной? Такого рода моральная перемена произошла во мне в первый раз, во время нашего путешествия, с которого я и считаю начало моего отрочества. Мне в первый раз пришла в голову ясная мысль о том, что не мы одни, т. е. наше семейство, живем на свете, что не все интересы вертятся около нас, а что существует другая жизнь людей, ничего не имеющих общего с нами, не заботящихся о нас и даже не имеющих понятия о нашем существовании. Без сомнения, я и прежде знал всё это; но знал не так, как я это узнал теперь, не сознавал, не чувствовал. [¶38] Thought merges into conviction through paths of its own, as well as, sometimes, with great suddenness and by methods wholly different from those which have brought other intellects to the same conclusion. For me the conversation with Katenka—striking deeply as it did, and forcing me to reflect on her future position—constituted such a path. As I gazed at the towns and villages through which we passed, and in each house of which lived at least one family like our own, as well as at the women and children who stared with curiosity at our carriages and then became lost to sight for ever, and the peasants and workmen who did not even look at us, much less make us any obeisance, the question arose for the first time in my thoughts, “Whom else do they care for if not for us?” And this question was followed by others, such as, “To what end do they live?” “How do they educate their children?” “Do they teach their children and let them play? What are their names?” and so forth. > Russian: Мысль переходит в убеждение только одним известным путем, часто совершенно неожиданным и особенным от путей, которые, чтобы приобрести то же убеждение, проходят другие умы. Разговор с Катенькой, сильно тронувший меня и заставивший задуматься над ее будущим положением, был для меня этим путем. Когда я глядел на деревни и города, которые мы проезжали, в которых в каждом доме жило по крайней мере такое же семейство, как наше, на женщин, детей, которые с минутным любопытством смотрели на экипаж и навсегда исчезали из глаз, на лавочников, мужиков, которые не только не кланялись нам, как я привык видеть это в Петровском, но не удостоивали нас даже взглядом, мне в первый раз пришел в голову вопрос: что же их может занимать, ежели они нисколько не заботятся о нас? и из этого вопроса возникли другие: как и чем они живут, как воспитывают своих детей, учат ли их, пускают ли играть, как наказывают? и т. д.