I was only a year and some odd months younger than Woloda, and from the first we had grown up and studied and played together. Hitherto, the difference between elder and younger brother had never been felt between us, but at the period of which I am speaking, I began to have a notion that I was not Woloda’s equal either in years, in tastes, or in capabilities. I even began to fancy that Woloda himself was aware of his superiority and that he was proud of it, and, though, perhaps, I was wrong, the idea wounded my conceit—already suffering from frequent comparison with him. He was my superior in everything—in games, in studies, in quarrels, and in deportment. All this brought about an estrangement between us and occasioned me moral sufferings which I had never hitherto experienced. When for the first time Woloda wore Dutch pleated shirts, I at once said that I was greatly put out at not being given similar ones, and each time that he arranged his collar, I felt that he was doing so on purpose to offend me. But, what tormented me most of all was the idea that Woloda could see through me, yet did not choose to show it.
Я был только годом и несколькими месяцами моложе Володи; мы росли, учились и играли всегда вместе. Между нами не делали различия старшего и младшего; но именно около того времени, о котором я говорю, я начал понимать, что Володя не товарищ мне по годам, наклонностям и способностям. Мне даже казалось, что Володя сам сознает свое первенство и гордится им. Такое убеждение, может быть, и ложное, внушало мне самолюбие, страдавшее при каждом столкновении с ним. Он во всем стоял выше меня: в забавах, в учении, в ссорах, в умении держать себя, и всё это отдаляло меня от него и заставляло испытывать непонятные для меня моральные страдания. Ежели бы, когда Володе в первый раз сделали голландские рубашки со складками, я сказал прямо, что мне весьма досадно не иметь таких, я уверен, что мне стало бы легче и не казалось бы всякий раз, когда он оправлял воротнички, что он делает это для того только, чтобы оскорбить меня. Меня мучило больше всего то, что Володя, как мне иногда казалось, понимал меня, но старался скрывать это.
Who has not known those secret, wordless communications which spring from some barely perceptible smile or movement—from a casual glance between two persons who live as constantly together as do brothers, friends, man and wife, or master and servant—particularly if those two persons do not in all things cultivate mutual frankness? How many half-expressed wishes, thoughts, and meanings which one shrinks from revealing are made plain by a single accidental glance which timidly and irresolutely meets the eye!
Кто не замечал тех таинственных бессловесных отношений, проявляющихся в незаметной улыбке, движении или взгляде между людьми, живущими постоянно вместе: братьями, друзьями, мужем и женой, господином и слугой, в особенности когда люди эти не во всем откровенны между собой. Сколько не досказанных желаний, мыслей и страха — быть понятым — выражается в одном случайном взгляде, когда робко и нерешительно встречаются ваши глаза!
However, in my own case I may have been deceived by my excessive capacity for, and love of, analysis. Possibly Woloda did not feel at all as I did. Passionate and frank, but unstable in his likings, he was attracted by the most diverse things, and always surrendered himself wholly to such attraction. For instance, he suddenly conceived a passion for pictures, spent all his money on their purchase, begged Papa, Grandmamma, and his drawing master to add to their number, and applied himself with enthusiasm to art. Next came a sudden rage for curios, with which he covered his table, and for which he ransacked the whole house. Following upon that, he took to violent novel-reading—procuring such works by stealth, and devouring them day and night. Involuntarily I was influenced by his whims, for, though too proud to imitate him, I was also too young and too lacking in independence to choose my own way. Above all, I envied Woloda his happy, nobly frank character, which showed itself most strikingly when we quarrelled. I always felt that he was in the right, yet could not imitate him. For instance, on one occasion when his passion for curios was at its height, I went to his table and accidentally broke an empty many-coloured smelling-bottle.
Но может быть меня обманывала в этом отношении моя излишняя восприимчивость и склонность к анализу; может быть, Володя совсем и не чувствовал того же, что я. Он был пылок, откровенен и непостоянен в своих увлечениях. Увлекаясь самыми разнородными предметами, он предавался им всей душой. То вдруг на него находила страсть к картинкам: он сам принимался рисовать, покупал на все свои деньги, выпрашивал у рисовального учителя, у папа, у бабушки; то страсть к вещам, которыми он украшал свой столик, собирая их по всему дому, то страсть к романам, которые он доставал потихоньку и читал по целым дням и ночам... Я невольно увлекался его страстями; но был слишком горд, чтобы итти по его следам, и слишком молод и несамостоятелен, чтобы избрать новую дорогу. Но ничему я не завидовал столько, как счастливому, благороднооткровенному характеру Володи, особенно резко выражавшемуся в ссорах, случавшихся между нами. Я чувствовал, что он поступает хорошо, но не мог подражать ему. Однажды, во время сильнейшего пыла его страсти к вещам, я подошел к его столу и разбил нечаянно пустой разноцветный флакончик.
“Who gave you leave to touch my things?” asked Woloda, chancing to enter the room at that moment and at once perceiving the disorder which I had occasioned in the orderly arrangement of the treasures on his table. “And where is that smelling bottle? Perhaps you—?”
— Кто тебя просил трогать мои вещи? — сказал вошедший в комнату Володя, заметив расстройство, произведенное мною в симметрии разнообразных украшений его столика: — а где флакончик? непременно ты...
“I let it fall, and it smashed to pieces; but what does that matter?” “Well, please do me the favour never to dare to touch my things again,” he said as he gathered up the broken fragments and looked at them vexedly.
— Нечаянно уронил; он и разбился, что ж за беда?— Сделай милость, никогда не смей прикасаться к моим вещам, — сказал он, составляя куски разбитого флакончика и с сокрушением глядя на них.
“And will you please do me the favour never to order me to do anything whatever,” I retorted. “When a thing’s broken, it’s broken, and there is no more to be said.” Then I smiled, though I hardly felt like smiling.
— Пожалуйста не командуй, — отвечал я. — Разбил, так разбил; что ж тут говорить! И я улыбнулся, хотя мне совсем не хотелось улыбаться.
“Oh, it may mean nothing to you, but to me it means a good deal,” said Woloda, shrugging his shoulders (a habit he had caught from Papa). “First of all you go and break my things, and then you laugh. What a nuisance a little boy can be!” “Little boy, indeed? Then you, I suppose, are a man, and ever so wise?”
— Да, тебе ничего, а мне чего, — продолжал Володя, делая жест подергивания плечом, который он наследовал от папа: — разбил, да еще и смеется, этакой несносный мальчишка! — Я мальчишка; а ты большой да глупый.
“I do not intend to quarrel with you,” said Woloda, giving me a slight push. “Go away.”
— Не намерен с тобой браниться, — сказал Володя, слегка отталкивая меня: — убирайся.
“Don’t you push me!”
— Не толкайся!
“I say again—don’t you push me!”
— Я тебе говорю, не толкайся!
Woloda took me by the hand and tried to drag me away from the table, but I was excited to the last degree, and gave the table such a push with my foot that I upset the whole concern, and brought china and crystal ornaments and everything else with a crash to the floor.
Володя взял меня за руку и хотел оттащить от стола; но я уже был раздражен до последней степени: схватил стол за ножку и опрокинул его. «Так вот же тебе!», и все фарфоровые и хрустальные украшения с дребезгом полетели на пол.
“You disgusting little brute!” exclaimed Woloda, trying to save some of his falling treasures.
— Отвратительный мальчишка!... — закричал Володя, стараясь поддержать падающие вещи.
“At last all is over between us,” I thought to myself as I strode from the room. “We are separated now for ever.”
«Ну теперь всё кончено между нами, — думал я, выходя из комнаты: — мы на век поссорились».
It was not until evening that we again exchanged a word. Yet I felt guilty, and was afraid to look at him, and remained at a loose end all day. Woloda, on the contrary, did his lessons as diligently as ever, and passed the time after luncheon in talking and laughing with the girls. As soon, again, as afternoon lessons were over I left the room, for it would have been terribly embarrassing for me to be alone with my brother. When, too, the evening class in history was ended I took my notebook and moved towards the door. Just as I passed Woloda, I pouted and pulled an angry face, though in reality I should have liked to have made my peace with him. At the same moment he lifted his head, and with a barely perceptible and good-humouredly satirical smile looked me full in the face. Our eyes met, and I saw that he understood me, while he, for his part, saw that I knew that he understood me; yet a feeling stronger than myself obliged me to turn away from him.
До вечера мы не говорили друг с другом; я чувствовал себя виноватым, боялся взглянуть на него и целый день не мог ничем заняться; Володя, напротив, учился хорошо и, как всегда после обеда разговаривал и смеялся с девочками. Как только учитель кончал класс, я выходил из комнаты: мне страшно, неловко и совестно было оставаться одному с братом. После вечернего класса истории, я взял тетради и направился к двери. Проходя мимо Володи, несмотря на то, что мне хотелось подойти и помириться с ним, я надулся и старался сделать сердитое лицо. Володя в это самое время поднял голову и с чуть заметной, добродушно-насмешливой улыбкой смело посмотрел на меня. Глаза наши встретились, и я понял, что он понимает меня, и то, что я понимаю, что он понимает меня; но какое-то непреодолимое чувство заставило меня отвернуться.
“Nicolinka,” he said in a perfectly simple and anything but mock-pathetic way, “you have been angry with me long enough. I am sorry if I offended you,” and he tendered me his hand.
— Николенька! — сказал он мне самым простым, нисколько не патетическим голосом: — полно сердиться. Извини меня, ежели я тебя обидел. И он подал мне руку.
It was as though something welled up from my heart and nearly choked me. Presently it passed away, the tears rushed to my eyes, and I felt immensely relieved.
Как будто, поднимаясь всё выше и выше, что-то вдруг стало давить меня в груди и захватывать дыхание; но это продолжалось только одну секунду: на глазах показались слезы, и мне стало легче.
“I too am so-rry, Wo-lo-da,” I said, taking his hand. Yet he only looked at me with an expression as though he could not understand why there should be tears in my eyes.
— Прости... ме...ня, Вол....дя! — сказал я, пожимая его руку. Володя смотрел на меня однако так, как будто никак не понимал, отчего у меня слезы на глазах....