--- title: "Boyhood · Отрочество" author: "Leo Tolstoy" translator: "C. J. Hogarth" title_ru: "Отрочество" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 6 of 27 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/6/ cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Boyhood · Отрочество, section 6. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/6/" --- # Boyhood · Отрочество *Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth* Russian: Отрочество, Лев Толстой The second part of the trilogy: Moscow, a tutor, a first friendship, in Russian, English and French. ## 6. Chapter VI Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-boyhood/6/#p-N [¶0] None of the changes produced in my conception of things were so striking as the one which led me to cease to see in one of our chambermaids a mere servant of the female sex, but, on the contrary, a _woman_ upon whom depended, to a certain extent, my peace of mind and happiness. From the time of my earliest recollection I can remember Masha an inmate of our house, yet never until the occurrence of which I am going to speak—an occurrence which entirely altered my impression of her—had I bestowed the smallest attention upon her. She was twenty-five years old, while I was but fourteen. Also, she was very beautiful. But I hesitate to give a further description of her lest my imagination should once more picture the bewitching, though deceptive, conception of her which filled my mind during the period of my passion. To be frank, I will only say that she was extraordinarily handsome, magnificently developed, and a _woman_—as also that I was but fourteen. > Russian: Но ни одна из перемен, происшедших в моем взгляде на вещи, не была так поразительна для самого меня, как та, вследствие которой в одной из наших горничных я перестал видеть слугу женского пола, а стал видеть женщину, от которой могли зависеть, в некоторой степени, мое спокойствие и счастие. С тех пор, как помню себя, помню я и Машу в нашем доме, и никогда, до случая, переменившего совершенно мой взгляд на нее, и про который я расскажу сейчас — я не обращал на нее ни малейшего внимания. Маше было лет двадцать пять, когда мне было четырнадцать; она была очень хороша; но я боюсь описывать ее, боюсь, чтобы воображение снова не представило мне обворожительный и обманчивый образ, составившийся в нем во время моей страсти. Чтобы не ошибиться, скажу только, что она была необыкновенно бела, роскошно развита и была женщина; а мне было четырнадцать лет. [¶1] At one of those moments when, lesson-book in hand, I would pace the room, and try to keep strictly to one particular crack in the floor as I hummed a fragment of some tune or repeated some vague formula—in short, at one of those moments when the mind leaves off thinking and the imagination gains the upper hand and yearns for new impressions—I left the schoolroom, and turned, with no definite purpose in view, towards the head of the staircase. > Russian: В одну из тех минут, когда, с уроком в руке, занимаешься прогулкой по комнате, стараясь ступать только по одним щелям половиц, или пением какого-нибудь несообразного мотива, или размазыванием чернил по краю стола, или повторением без всякой мысли какого-нибудь изречения — одним словом, в одну из тех минут, когда ум отказывается от работы, и воображение, взяв верх, ищет впечатлений, я вышел из классной и без всякой цели спустился к площадке. [¶2] Somebody in slippers was ascending the second flight of stairs. Of course I felt curious to see who it was, but the footsteps ceased abruptly, and then I heard Masha’s voice say: “Go away! What nonsense! What would Maria Ivanovna think if she were to come now?” > Russian: Кто-то в башмаках шел вверх по другому повороту лестницы. Разумеется мне захотелось знать, кто это, но вдруг шум шагов замолк, и я услышал голос Маши: «ну вас, что вы балуетесь, а как Мария Ивановна прийдет — разве хорошо будет?» [¶3] “Oh, but she will not come,” answered Woloda’s voice in a whisper. > Russian: «Не прийдет», — шопотом сказал голос Володи, и вслед за этим что-то зашевелилось, как будто Володя хотел удержать ее. [¶4] “Well, go away, you silly boy,” and Masha came running up, and fled past me. > Russian: «Ну, куда руки суете? Бесстыдник!», и Маша, с сдернутой на бок косынкой, из-под которой виднелась белая, полная шея, пробежала мимо меня. [¶5] I cannot describe the way in which this discovery confounded me. Nevertheless the feeling of amazement soon gave place to a kind of sympathy with Woloda’s conduct. I found myself wondering less at the conduct itself than at his ability to behave so agreeably. Also, I found myself involuntarily desiring to imitate him. > Russian: Не могу выразить, до какой степени меня изумило это открытие, однако чувство изумления скоро уступило место сочувствия поступку Володи: меня уже не удивлял самый его поступок, но то, каким образом он постиг, что приятно так поступать. И мне невольно захотелось подражать ему. [¶6] Sometimes I would pace the landing for an hour at a time, with no other thought in my head than to watch for movements from above. Yet, although I longed beyond all things to do as Woloda had done, I could not bring myself to the point. At other times, filled with a sense of envious jealousy, I would conceal myself behind a door and listen to the sounds which came from the maidservants’ room, until the thought would occur to my mind, “How if I were to go in now and, like Woloda, kiss Masha? What should I say when she asked me—_me_ with the huge nose and the tuft on the top of my head—what I wanted?” Sometimes, too, I could hear her saying to Woloda, “That serves you right! Go away! Nicolas Petrovitch never comes in here with such nonsense.” Alas! she did not know that Nicolas Petrovitch was sitting on the staircase just below and feeling that he would give all he possessed to be in “that bold fellow Woloda’s” place! I was shy by nature, and rendered worse in that respect by a consciousness of my own ugliness. I am certain that nothing so much influences the development of a man as his exterior—though the exterior itself less than his belief in its plainness or beauty. > Russian: Я по целым часам проводил иногда на площадке, без всякой мысли, с напряженным вниманием, прислушиваясь к малейшим движениям, происходившим наверху; но никогда не мог принудить себя подражать Володе, несмотря на то, что мне этого хотелось больше всего на свете. Иногда, притаившись за дверью, я с тяжелым чувством зависти и ревности слушал возню, которая поднималась в девичьей, и мне приходило в голову: каково бы было мое положение, ежели бы я пришел наверх и так же, как Володя, захотел бы поцаловать Машу? что бы я сказал с своим широким носом и торчавшими вихрами, когда бы она спросила у меня, чего мне нужно? Иногда я слышал, как Маша говорила Володе: «вот наказанье! что же вы в самом деле пристали ко мне, идите отсюда, шалун этакой... отчего Николай Петрович никогда не ходит сюда и не дурачится....» Она не знала, что Николай Петрович сидит в эту минуту под лестницею и всё на свете готов отдать, чтобы только быть на месте шалуна Володи. Я был стыдлив от природы, но стыдливость моя еще увеличивалась убеждением в моей уродливости. А я убежден, что ничто не имеет такого разительного влияния на направление человека, как наружность его, и не столько самая наружность, сколько убеждение в привлекательности или непривлекательности ее. [¶7] Yet I was too conceited altogether to resign myself to my fate. I tried to comfort myself much as the fox did when he declared that the grapes were sour. That is to say, I tried to make light of the satisfaction to be gained from making such use of a pleasing exterior as I believed Woloda to employ (satisfaction which I nevertheless envied him from my heart), and endeavoured with every faculty of my intellect and imagination to console myself with a pride in my isolation. > Russian: Я был слишком самолюбив, чтобы привыкнуть к своему положению, утешался, как лисица, уверяя себя, что виноград еще зелен, т. е. старался презирать все удовольствия, доставляемые приятной наружностью, которыми на моих глазах пользовался Володя, и которым я от души завидовал, и напрягал все силы своего ума и воображения, чтобы находить наслаждения в гордом одиночестве.