---
title: "Childhood · Детство"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Детство"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Childhood · Детство. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/"
---

# Childhood · Детство

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Детство, Лев Толстой

Tolstoy’s first book: a boy, his tutor, his mother and a country summer, in Russian, English and French.

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/7.md)
8. [Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/8.md)
9. [Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/9.md)
10. [Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/10.md)
11. [Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/11.md)
12. [Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/12.md)
13. [Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/13.md)
14. [Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/14.md)
15. [Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/15.md)
16. [Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/16.md)
17. [Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/17.md)
18. [Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/18.md)
19. [Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/19.md)
20. [Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/20.md)
21. [Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/21.md)
22. [Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/22.md)
23. [Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/23.md)
24. [Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/24.md)
25. [Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/25.md)
26. [Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/26.md)
27. [Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/27.md)
28. [Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/28.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/1/#p-N

[¶0] On the 12th of August, 18-- (just three days after my tenth birthday, when I had been given such wonderful presents), I was awakened at seven o’clock in the morning by Karl Ivanitch slapping the wall close to my head with a fly-flap made of sugar paper and a stick. He did this so roughly that he hit the image of my patron saint suspended to the oaken back of my bed, and the dead fly fell down on my curls. I peeped out from under the coverlet, steadied the still shaking image with my hand, flicked the dead fly on to the floor, and gazed at Karl Ivanitch with sleepy, wrathful eyes. He, in a parti-coloured wadded dressing-gown fastened about the waist with a wide belt of the same material, a red knitted cap adorned with a tassel, and soft slippers of goat skin, went on walking round the walls and taking aim at, and slapping, flies. “Suppose,” I thought to myself, “that I am only a small boy, yet why should he disturb me? Why does he not go killing flies around Woloda’s bed? No; Woloda is older than I, and I am the youngest of the family, so he torments me. That is what he thinks of all day long--how to tease me. He knows very well that he has woken me up and frightened me, but he pretends not to notice it. Disgusting brute! And his dressing-gown and cap and tassel too--they are all of them disgusting.”

> Russian: 12-го августа 18.... ровно в третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет и в который я получил такие чудесные подарки, в 7 часов утра Карл Иваныч разбудил меня, ударив над самой моей головой хлопушкой — из сахарной бумаги на палке — по мухе. Он сделал это так неловко, что задел образок моего ангела, висевший на дубовой спинке кровати, и что убитая муха упала мне прямо на голову. Я высунул нос из-под одеяла, остановил рукою образок, который продолжал качаться, скинул убитую муху на пол и, хотя заспанными, но сердитыми глазами окинул Карла Иваныча. Он же, в пестром ваточном халате, подпоясанном поясом из той же материи, в красной вязаной ермолке с кисточкой и в мягких козловых сапогах, продолжал ходить около стен, прицеливаться и хлопать. «Положим — думал я — я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего он не бьет мух около володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о том и думает всю жизнь — прошептал я — как бы мне делать неприятности. Он очень хорошо видит, что разбудил и испугал меня, но выказывает, как будто не замечает.... противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка — какие противные!».

[¶1] While I was thus inwardly venting my wrath upon Karl Ivanitch, he had passed to his own bedstead, looked at his watch (which hung suspended in a little shoe sewn with bugles), and deposited the fly-flap on a nail, then, evidently in the most cheerful mood possible, he turned round to us.

> Russian: В то время, как я таким образом мысленно выражал свою досаду на Карла Иваныча, он подошел к своей кровати, взглянул на часы, которые висели над нею в шитом бисерном башмачке, повесил хлопушку на гвоздик и, как заметно было, в самом приятном расположении духа, повернулся к нам.

[¶2] “Get up, children! It is quite time, and your mother is already in the drawing-room,” he exclaimed in his strong German accent. Then he crossed over to me, sat down at my feet, and took his snuff-box out of his pocket. I pretended to be asleep. Karl Ivanitch sneezed, wiped his nose, flicked his fingers, and began amusing himself by teasing me and tickling my toes as he said with a smile, “Well, well, little lazy one!” For all my dread of being tickled, I determined not to get out of bed or to answer him, but hid my head deeper in the pillow, kicked out with all my strength, and strained every nerve to keep from laughing. “How kind he is, and how fond of us!” I thought to myself. “Yet to think that I could be hating him so just now!”

> Russian: — Auf, Kinder, auf!... s'ist Zeit. Die Mutter ist schon im Saal,1 крикнул он добрым немецким голосом, потом подошел ко мне, сел у ног и достал из кармана табакерку. Я притворился, будто сплю. Карл Иваныч сначала понюхал, утер нос, щелкнул пальцами и тогда только принялся за меня. Он, посмеиваясь, начал щекотать мои пятки. — Nu, nun, Faulenzer!2 говорил он. Как я ни боялся щекотки, я не вскочил с постели и не отвечал ему, а только глубже запрятал голову под подушки, изо всех сил брыкал ногами и употреблял все старания удержаться от смеха. — Какой он добрый и как нас любит, а я мог так дурно о нем думать!

[¶3] I felt angry, both with myself and with Karl Ivanitch, I wanted to laugh and to cry at the same time, for my nerves were all on edge.

> Russian: Мне было досадно и на самого себя и на Карла Иваныча, хотелось смеяться и хотелось плакать: нервы были расстроены.

[¶4] “Leave me alone, Karl!” I exclaimed at length, with tears in my eyes, as I raised my head from beneath the bed-clothes.

> Russian: — Ach, lassen sie,3 Карл Иваныч! закричал я со слезами на глазах, высовывая голову из-под подушек.

[¶5] Karl Ivanitch was taken aback. He left off tickling my feet, and asked me kindly what the matter was. Had I had a disagreeable dream? His good German face and the sympathy with which he sought to know the cause of my tears made them flow the faster. I felt conscience-stricken, and could not understand how, only a minute ago, I had been hating Karl, and thinking his dressing-gown and cap and tassel disgusting. On the contrary, they looked eminently lovable now. Even the tassel seemed another token of his goodness. I replied that I was crying because I had had a bad dream, and had seen Mamma dead and being buried. Of course it was a mere invention, since I did not remember having dreamt anything at all that night, but the truth was that Karl’s sympathy as he tried to comfort and reassure me had gradually made me believe that I HAD dreamt such a horrible dream, and so weep the more--though from a different cause to the one he imagined.

> Russian: Карл Иваныч удивился, оставил в покое мои подошвы и с беспокойством стал спрашивать меня: о чем я? не видел ли я чего дурного во сне?... Его доброе немецкое лицо, участие, с которым он старался угадать причину моих слез, заставляли их течь еще обильнее: мне было совестно, и я не понимал, как за минуту перед тем я мог не любить Карла Иваныча и находить противными его халат, шапочку и кисточку; теперь, напротив, все это казалось мне чрезвычайно милым, и даже кисточка казалась явным доказательством его доброты. Я сказал ему, что плачу оттого, что видел дурной сон, — будто maman умерла и ее несут хоронить. Все это я выдумал, потому что решительно не помнил, что мне снилось в эту ночь; но когда Карл Иваныч, тронутый моим рассказом, стал утешать и успокоивать меня, мне казалось, что я точно видел этот страшный сон, и слезы полились уже от другой причины.

[¶6] When Karl Ivanitch had left me, I sat up in bed and proceeded to draw my stockings over my little feet. The tears had quite dried now, yet the mournful thought of the invented dream was still haunting me a little. Presently Uncle [This term is often applied by children to old servants in Russia] Nicola came in--a neat little man who was always grave, methodical, and respectful, as well as a great friend of Karl’s. He brought with him our clothes and boots--at least, boots for Woloda, and for myself the old detestable, be-ribanded shoes. In his presence I felt ashamed to cry, and, moreover, the morning sun was shining so gaily through the window, and Woloda, standing at the washstand as he mimicked Maria Ivanovna (my sister’s governess), was laughing so loud and so long, that even the serious Nicola--a towel over his shoulder, the soap in one hand, and the basin in the other--could not help smiling as he said, “Will you please let me wash you, Vladimir Petrovitch?” I had cheered up completely.

> Russian: Когда Карл Иваныч оставил меня, и я, приподнявшись на постели, стал натягивать чулки на свои маленькие ноги, слезы немного унялись, но мрачные мысли о выдуманном сне не оставляли меня. Вошел дядька Николай — маленький, чистенький человечек, всегда серьёзный, аккуратный, почтительный и большой приятель Карла Иваныча. Он нес наши платья и обувь:Володе сапоги, а мне покуда еще несносные башмаки с бантиками. При нем мне было бы совестно плакать; притом утреннее солнышко весело светило в окна, а Володя, передразнивая Марью Ивановну (гувернантку сестры), так весело и звучно смеялся, стоя над умывальником, что даже серьезный Николай, с полотенцем на плече, с мылом в одной руке и с рукомойником в другой, улыбаясь, говорил: — Будет вам, Владимир Петрович, извольте умываться. Я совсем развеселился.

[¶7] “Are you nearly ready?” came Karl’s voice from the schoolroom. The tone of that voice sounded stern now, and had nothing in it of the kindness which had just touched me so much. In fact, in the schoolroom Karl was altogether a different man from what he was at other times. There he was the tutor. I washed and dressed myself hurriedly, and, a brush still in my hand as I smoothed my wet hair, answered to his call. Karl, with spectacles on nose and a book in his hand, was sitting, as usual, between the door and one of the windows. To the left of the door were two shelves--one of them the children’s (that is to say, ours), and the other one Karl’s own. Upon ours were heaped all sorts of books--lesson books and play books--some standing up and some lying down. The only two standing decorously against the wall were two large volumes of a Histoire des Voyages, in red binding. On that shelf could be seen books thick and thin and books large and small, as well as covers without books and books without covers, since everything got crammed up together anyhow when play time arrived and we were told to put the “library” (as Karl called these shelves) in order. The collection of books on his own shelf was, if not so numerous as ours, at least more varied. Three of them in particular I remember, namely, a German pamphlet (minus a cover) on Manuring Cabbages in Kitchen-Gardens, a History of the Seven Years’ War (bound in parchment and burnt at one corner), and a Course of Hydrostatics. Though Karl passed so much of his time in reading that he had injured his sight by doing so, he never read anything beyond these books and The Northern Bee.

> Russian: — Sind sie bald fertig?4 послышался из классной голос Карла Иваныча. Голос его был строг и не имел уже того выражения доброты, которое тронуло меня до слез. В классной Карл Иваныч был совсем другой человек: он был наставник. Я живо оделся, умылся и еще с щеткой в руке, приглаживая мокрые волосы, явился на его зов. Карл Иваныч, с очками на носу и книгой в руке, сидел на своем обычном месте, между дверью и окошком. Налево от двери были две полочки: одна — наша, детская, другая — Карла Иваныча, собственная. На нашей были всех сортов книги — учебные и не учебные: одни стояли, другие лежали. Только два больших тома Histoire des voyages,5 в красных переплетах, чинно упирались в стену; а потом и пошли, длинные, толстые, большие и маленькие книги, — корочки без книг и книги без корочек; все туда же, бывало, нажмешь и всунешь, когда прикажут, перед рекреацией, привести в порядок библиотеку, как громко называл Карл Иваныч эту полочку. Коллекция книг на собственной, если не была так велика, как на нашей, то была еще разнообразнее. Я помню из них три: немецкую брошюру об унавоживании огородов под капусту — без переплета, один том истории семилетней войны — в пергаменте, прожженном с одного угла, и полный курс гидростатики. Карл Иваныч большую часть своего времени проводил за чтением, даже испортил им свое зрение; но кроме этих книг и «Северной Пчелы» он ничего не читал.

[¶8] Another article on Karl’s shelf I remember well. This was a round piece of cardboard fastened by a screw to a wooden stand, with a sort of comic picture of a lady and a hairdresser glued to the cardboard. Karl was very clever at fixing pieces of cardboard together, and had devised this contrivance for shielding his weak eyes from any very strong light.

> Russian: В числе предметов, лежавших на полочке Карла Иваныча, был один, который больше всего мне его напоминает. Это — кружок из кардона, вставленный в деревянную ножку, в которойкружок этот подвигался посредством шпеньков. На кружке была наклеена картинка, представляющая каррикатуры какой-то барыни и парикмахера. Карл Иваныч очень хорошо клеил и кружок этот сам изобрел и сделал для того, чтобы защищать свои слабые глаза от яркого света.

[¶9] I can see him before me now--the tall figure in its wadded dressing-gown and red cap (a few grey hairs visible beneath the latter) sitting beside the table; the screen with the hairdresser shading his face; one hand holding a book, and the other one resting on the arm of the chair. Before him lie his watch, with a huntsman painted on the dial, a check cotton handkerchief, a round black snuff-box, and a green spectacle-case. The neatness and orderliness of all these articles show clearly that Karl Ivanitch has a clear conscience and a quiet mind.

> Russian: Как теперь вижу я перед собой длинную фигуру в ваточном халате и в красной шапочке, из-под которой виднеются редкие седые волосы. Он сидит подле столика, на котором стоит кружок съ парикмахером, бросавшим тень на его лицо; в одной руке он держит книгу, другая покоится на ручке кресел; подле него лежат часы с нарисованным егерем на цыферблате, клетчатый платок, черная круглая табакерка; зеленый футляр для очков, щипцы на лоточке. Все это так чинно, аккуратно лежит на своем месте, что по одному этому порядку можно заключить, что у Карла Иваныча совесть чиста и душа покойна.

[¶10] Sometimes, when tired of running about the salon downstairs, I would steal on tiptoe to the schoolroom and find Karl sitting alone in his armchair as, with a grave and quiet expression on his face, he perused one of his favourite books. Yet sometimes, also, there were moments when he was not reading, and when the spectacles had slipped down his large aquiline nose, and the blue, half-closed eyes and faintly smiling lips seemed to be gazing before them with a curious expression. All would be quiet in the room--not a sound being audible save his regular breathing and the ticking of the watch with the hunter painted on the dial. He would not see me, and I would stand at the door and think: “Poor, poor old man! There are many of us, and we can play together and be happy, but he sits there all alone, and has nobody to be fond of him. Surely he speaks truth when he says that he is an orphan. And the story of his life, too--how terrible it is! I remember him telling it to Nicola. How dreadful to be in his position!” Then I would feel so sorry for him that I would go to him, and take his hand, and say, “Dear Karl Ivanitch!” and he would be visibly delighted whenever I spoke to him like this, and would look much brighter.

> Russian: Бывало, как досыта набегаешься внизу по зале, на цыпочках прокрадешься наверх, в классную, смотришь — Карл Иваныч сидит себе один на своем кресле и с спокойно-величавым выражением читает какую-нибудь из своих любимых книг. Иногда я заставал его и в такие минуты, когда он не читал: очки спускались ниже на большом орлином носу, голубые, полузакрытые глаза смотрели с каким-то особенным выражением, а губы грустно улыбались. В комнате тихо; только слышно его равномерное дыхание и бой часов с егерем. Бывало он меня не замечает, а я стою у двери и думаю: бедный, бедный старик! Нас много, мы играем, нам весело, а он — один-одинешенек, и никто-то его не приласкает. Правду он говорит, что он сирота. И история его жизни какая ужасная! я помню, как он рассказывал ее Николаю — ужасно быть в его положении! И так жалко станет, что бывало подойдешь к нему, возьмешь за руку и скажешь: «Lieber6 Карл Иваныч!» Он любил, когда я ему говорил так; всегда приласкает и видно, что растроган.

[¶11] On the second wall of the schoolroom hung some maps--mostly torn, but glued together again by Karl’s hand. On the third wall (in the middle of which stood the door) hung, on one side of the door, a couple of rulers (one of them ours--much bescratched, and the other one his--quite a new one), with, on the further side of the door, a blackboard on which our more serious faults were marked by circles and our lesser faults by crosses. To the left of the blackboard was the corner in which we had to kneel when naughty. How well I remember that corner--the shutter on the stove, the ventilator above it, and the noise which it made when turned! Sometimes I would be made to stay in that corner till my back and knees were aching all over, and I would think to myself. “Has Karl Ivanitch forgotten me? He goes on sitting quietly in his arm-chair and reading his Hydrostatics, while I--!” Then, to remind him of my presence, I would begin gently turning the ventilator round. Or scratching some plaster off the wall; but if by chance an extra large piece fell upon the floor, the fright of it was worse than any punishment. I would glance round at Karl, but he would still be sitting there quietly, book in hand, and pretending that he had noticed nothing.

> Russian: На другой стене висели ландкарты, все почти изорванные, но искусно подклеенные рукою Карла Иваныча. На третьей стене, в середине которой была дверь вниз, с одной стороны висели две линейки: одна — изрезанная, наша, другая — новенькая, собственная, употребляемая им более для поощрения, чем для линевания; с другой — черная доска, на которой кружками отмечались наши большие проступки и крестиками — маленькие. Налево от доски был угол, в который нас ставили на колени. Как мне памятен этот угол! Помню заслонку в печи, отдушник в этой заслонке и шум, который он производил, когда его поворачивали. Бывало, стоишь, стоишь в углу, так что колени и спина заболят, и думаешь: забыл про меня Карл Иваныч: ему, должно быть, покойно сидеть на мягком кресле и читать свою гидростатику, — а каково мне? и начнешь, чтобы напомнить о себе, потихоньку отворять и затворять заслонку или ковырять штукатурку со стены; но если вдруг упадет с шумом слишком большой кусок на землю, право, один страх хуже всякого наказания. Оглянешься на Карла Иваныча, — а он сидит себе с книгой в руке и как будто ничего не замечает.

[¶12] In the middle of the room stood a table, covered with a torn black oilcloth so much cut about with penknives that the edge of the table showed through. Round the table stood unpainted chairs which, through use, had attained a high degree of polish. The fourth and last wall contained three windows, from the first of which the view was as follows. Immediately beneath it there ran a high road on which every irregularity, every pebble, every rut was known and dear to me. Beside the road stretched a row of lime-trees, through which glimpses could be caught of a wattled fence, with a meadow with farm buildings on one side of it and a wood on the other--the whole bounded by the keeper’s hut at the further end of the meadow. The next window to the right overlooked the part of the terrace where the “grownups” of the family used to sit before luncheon. Sometimes, when Karl was correcting our exercises, I would look out of that window and see Mamma’s dark hair and the backs of some persons with her, and hear the murmur of their talking and laughter. Then I would feel vexed that I could not be there too, and think to myself, “When am I going to be grown up, and to have no more lessons, but sit with the people whom I love instead of with these horrid dialogues in my hand?” Then my anger would change to sadness, and I would fall into such a reverie that I never heard Karl when he scolded me for my mistakes.

> Russian: В середине комнаты стоял стол, покрытый оборванной черной клеенкой, из-под которой во многих местах виднелись края, изрезанные перочинными ножами. Кругом стола было несколько некрашеных, но от долгого употребления залакированных, табуретов. Последняя стена была занята тремя окошками. Вот какой был вид из них: прямо под окнами дорога, на которой каждая выбоина, каждый камешек, каждая колея давно знакомы и милы мне; за дорогой — стриженая липовая аллея, из-за которой кое-где виднеется плетеный частокол; через аллею виден луг, с одной стороны которого гумно, а напротив лес; далеко в лесу видна избушка сторожа. Из окна направо видна часть террасы, на которой сиживали обыкновенно большие до обеда. Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с диктовкой, выглянешь в ту сторону, видишь черную головку матушки, чью-нибудь спину и смутно слышишь оттуда говор и смех; так сделается досадно, что нельзя там быть, и думаешь: «когда же я буду большой, перестану учиться и всегда буду сидеть не за диалогами, а с теми, кого я люблю?» Досада перейдет в грусть и, Бог знает отчего и о чем, так задумаешься, что и не слышишь, как Карл Иваныч сердится за ошибки.

[¶13] At last, on the morning of which I am speaking, Karl Ivanitch took off his dressing-gown, put on his blue frockcoat with its creased and crumpled shoulders, adjusted his tie before the looking-glass, and took us down to greet Mamma.

> Russian: Карл Иваныч снял халат, надел синий фрак с возвышениями и сборками на плечах, оправил перед зеркалом свой галстух и повел нас вниз — здороваться с матушкой.

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/2/#p-N

[¶0] Mamma was sitting in the drawing-room and making tea. In one hand she was holding the tea-pot, while with the other one she was drawing water from the urn and letting it drip into the tray. Yet though she appeared to be noticing what she doing, in reality she noted neither this fact nor our entry.

> Russian: Матушка сидела в гостиной и разливала чай; одной рукой она придерживала чайник, другою — кран самовара, из которого вода текла через верх чайника на поднос. Но хотя она смотрела пристально, она не замечала этого, не замечала и того, что мы вошли.

[¶1] However vivid be one’s recollection of the past, any attempt to recall the features of a beloved being shows them to one’s vision as through a mist of tears--dim and blurred. Those tears are the tears of the imagination. When I try to recall Mamma as she was then, I see, true, her brown eyes, expressive always of love and kindness, the small mole on her neck below where the small hairs grow, her white embroidered collar, and the delicate, fresh hand which so often caressed me, and which I so often kissed; but her general appearance escapes me altogether.

> Russian: Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видишь их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только ее карие глаза, выражающие всегда одинаковую доброту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются маленькие волосики, шитый белый воротничок, нежная сухая рука, которая так часто меня ласкала и которую я так часто цаловал; но общее выражение ускользает от меня.

[¶2] To the left of the sofa stood an English piano, at which my dark-haired sister Lubotshka was sitting and playing with manifest effort (for her hands were rosy from a recent washing in cold water) Clementi’s “Etudes.” Then eleven years old, she was dressed in a short cotton frock and white lace-frilled trousers, and could take her octaves only in arpeggio. Beside her was sitting Maria Ivanovna, in a cap adorned with pink ribbons and a blue shawl. Her face was red and cross, and it assumed an expression even more severe when Karl Ivanitch entered the room. Looking angrily at him without answering his bow, she went on beating time with her foot and counting, “One, two, three--one, two, three,” more loudly and commandingly than ever.

> Russian: Налево от дивана стоял старый английский рояль; перед роялем сидела черномазенькая моя сестрица Любочка и розовенькими, только что вымытыми холодной водой пальчиками с заметным напряжением разыгрывала этюды Clementi. Ей было одиннадцать лет; она ходила в коротеньком холстинковом платьице, в беленьких обшитых кружевом панталончиках и октавы могла брать только arpeggio.7 Подле нее вполоборот сидела Марья Ивановна в чепце с розовыми лентами, в голубой кацавейке и с красным сердитым лицом, которое приняло еще более строгое выражение, как только вошел Карл Иваныч. Она грозно посмотрела на него и, не отвечая на его поклон, продолжала, топая ногой, считать: un, deux, trois, un, deux, trois8 еще громче и повелительнее, чем прежде.

[¶3] Karl Ivanitch paid no attention to this rudeness, but went, as usual, with German politeness to kiss Mamma’s hand. She drew herself up, shook her head as though by the movement to chase away sad thoughts from her, and gave Karl her hand, kissing him on his wrinkled temple as he bent his head in salutation.

> Russian: Карл Иваныч, не обращая на это ровно никакого внимания, по своему обыкновению, с немецким приветствием подошел прямо к ручке матушки. Она опомнилась, тряхнула головкой, как будто желая этим движением отогнать грустные мысли, подала руку Карлу Иванычу и поцаловала его в морщинистый висок, в то время как он цаловал ее руку:

[¶4] “I thank you, dear Karl Ivanitch,” she said in German, and then, still using the same language asked him how we (the children) had slept. Karl Ivanitch was deaf in one ear, and the added noise of the piano now prevented him from hearing anything at all. He moved nearer to the sofa, and, leaning one hand upon the table and lifting his cap above his head, said with, a smile which in those days always seemed to me the perfection of politeness: “You, will excuse me, will you not, Natalia Nicolaevna?”

> Russian: — Ich danke, lieber9 Карл Иваныч, — и, продолжая говорить по-немецки, она спросила: — Хорошо ли спали дети? Карл Иваныч был глух на одно ухо, а теперь от шума за роялем вовсе ничего не слыхал. Он нагнулся ближе к дивану, оперся одной рукой о стол, стоя на одной ноге, и с улыбкой, которая тогда мне казалась верхом утонченности, приподнял шапочку над головой и сказал: — Вы меня извините, Наталья Николаевна?

[¶5] The reason for this was that, to avoid catching cold, Karl never took off his red cap, but invariably asked permission, on entering the drawing-room, to retain it on his head.

> Russian: Карл Иваныч, чтобы не простудить своей голой головы, никогда не снимал красной шапочки, но всякий раз, входя в гостиную, спрашивал на это позволения.

[¶6] “Yes, pray replace it, Karl Ivanitch,” said Mamma, bending towards him and raising her voice, “But I asked you whether the children had slept well?”

> Russian: — Наденьте, Карл Иваныч.... Я вас спрашиваю, хорошо ли спали дети? — сказала maman, подвинувшись к нему и довольно громко.

[¶7] Still he did not hear, but, covering his bald head again with the red cap, went on smiling more than ever.

> Russian: Но он опять ничего не слыхал, прикрыл лысину красной шапочкой и еще милее улыбался.

[¶8] “Stop a moment, Mimi,” said Mamma (now smiling also) to Maria Ivanovna. “It is impossible to hear anything.”

> Russian: — Постойте на минутку, Мими, — сказала maman Марье Ивановне с улыбкой: — ничего не слышно.

[¶9] How beautiful Mamma’s face was when she smiled! It made her so infinitely more charming, and everything around her seemed to grow brighter! If in the more painful moments of my life I could have seen that smile before my eyes, I should never have known what grief is. In my opinion, it is in the smile of a face that the essence of what we call beauty lies. If the smile heightens the charm of the face, then the face is a beautiful one. If the smile does not alter the face, then the face is an ordinary one. But if the smile spoils the face, then the face is an ugly one indeed.

> Russian: Когда матушка улыбалась, как ни хорошо было ее лицо, оно делалось несравненно лучше, и кругом все как будто веселело. Если бы в тяжелые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку, я бы не знал, что такое горе. Мне кажется, что в одной улыбке состоит то, что называют красотою лица: если улыбка прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно; если она не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно.

[¶10] Mamma took my head between her hands, bent it gently backwards, looked at me gravely, and said: “You have been crying this morning?”

> Russian: Поздоровавшись со мною, maman взяла обеими руками мою голову и откинула ее назад, потом посмотрела пристально на меня и сказала: — Ты плакал сегодня?

[¶11] I did not answer. She kissed my eyes, and said again in German: “Why did you cry?”

> Russian: Я не отвечал. Она поцаловала меня в глаза и по-немецки спросила: — О чем ты плакал?

[¶12] When talking to us with particular intimacy she always used this language, which she knew to perfection.

> Russian: Когда она разговаривала с нами дружески, она всегда говорила на этом языке, который знала в совершенстве.

[¶13] “I cried about a dream, Mamma” I replied, remembering the invented vision, and trembling involuntarily at the recollection.

> Russian: — Это я во сне плакал, maman, — сказал я, припоминая со всеми подробностями выдуманный сон и невольно содрогаясь при этой мысли.

[¶14] Karl Ivanitch confirmed my words, but said nothing as to the subject of the dream. Then, after a little conversation on the weather, in which Mimi also took part, Mamma laid some lumps of sugar on the tray for one or two of the more privileged servants, and crossed over to her embroidery frame, which stood near one of the windows.

> Russian: Карл Иваныч подтвердил мои слова, но умолчал о сне. Поговорив еще о погоде, — разговор, в котором приняла участие и Мими, — maman положила на поднос шесть кусочков сахару для некоторых почетных слуг, встала и подошла к пяльцам, которые стояли у окна.

[¶15] “Go to Papa now, children,” she said, “and ask him to come to me before he goes to the home farm.”

> Russian: — Ну, ступайте теперь к папа, дети, да скажите ему, чтобы он непременно ко мне зашел, прежде чем пойдет на гумно.

[¶16] Then the music, the counting, and the wrathful looks from Mimi began again, and we went off to see Papa. Passing through the room which had been known ever since Grandpapa’s time as “the pantry,” we entered the study.

> Russian: Музыка, считанье и грозные взгляды опять начались, а мы пошли к папа. Пройдя комнату, удержавшую еще от времен дедушки название официантской, мы вошли в кабинет.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/3/#p-N

[¶0] He was standing near his writing-table, and pointing angrily to some envelopes, papers, and little piles of coin upon it as he addressed some observations to the bailiff, Jakoff Michaelovitch, who was standing in his usual place (that is to say, between the door and the barometer) and rapidly closing and unclosing the fingers of the hand which he held behind his back. The more angry Papa grew, the more rapidly did those fingers twirl, and when Papa ceased speaking they came to rest also. Yet, as soon as ever Jakoff himself began to talk, they flew here, there, and everywhere with lightning rapidity. These movements always appeared to me an index of Jakoff’s secret thoughts, though his face was invariably placid, and expressive alike of dignity and submissiveness, as who should say, “I am right, yet let it be as you wish.” On seeing us, Papa said, “Directly--wait a moment,” and looked towards the door as a hint for it to be shut.

> Russian: Он стоял подле письменного стола и, указывая на какие-то конверты, бумаги и кучки денег, горячился и с жаром толковал что-то приказчику Якову Михайлову, который, стоя на своем обычном месте, между дверью и барометром, заложив руки за спину, очень быстро и в разных направлениях шевелил пальцами. Чем больше горячился папа, тем быстрее двигались пальцы, и наоборот: когда папа замолкал, и пальцы останавливались; но когда Яков сам начинал говорить, пальцы приходили в сильнейшее беспокойство и отчаянно прыгали в разные стороны. По их движениям, мне кажется, можно бы было угадывать тайные мысли Якова; лицо же его всегда было спокойно — выражало сознание своего достоинства и, вместе с тем подвластности, то есть: я прав, а, впрочем, воля ваша! Увидев нас, папа только сказал:

[¶1] “Gracious heavens! What can be the matter with you to-day, Jakoff?” he went on with a hitch of one shoulder (a habit of his). “This envelope here with the 800 roubles enclosed,”--Jacob took out a set of tablets, put down “800” and remained looking at the figures while he waited for what was to come next--“is for expenses during my absence. Do you understand? From the mill you ought to receive 1000 roubles. Is not that so? And from the Treasury mortgage you ought to receive some 8000 roubles. From the hay--of which, according to your calculations, we shall be able to sell 7000 poods [The pood = 40 lbs.]at 45 copecks a piece there should come in 3000. Consequently the sum-total that you ought to have in hand soon is--how much?--12,000 roubles. Is that right?”

> Russian: — Погодите, сейчас. И показал движением головы дверь, чтобы кто-нибудь из нас затворил ее. — Ах, Боже мой милостивый! что с тобой нынче, Яков? — продолжал он к приказчику, подергивая плечом (у него была эта привычка). — Этот конверт со вложением 800 рублей.... Яков подвинул счеты, кинул 800 и устремил взоры на неопределенную точку, ожидая, чтό будет дальше. — .... для расходов по экономии в моем отсутствии. Понимаешь? За мельницу ты должен получить 1.000 рублей.... так или нет? Залогов из казны ты должен получить обратно 8.000; за сено, которого, по твоему же расчету, можно продать 7.000 пудов — кладу по 45 копеек — ты получишь 3.000; следовательно всех денег у тебя будет сколько? 12.000.... так или нет?

[¶2] “Precisely,” answered Jakoff. Yet by the extreme rapidity with which his fingers were twitching I could see that he had an objection to make. Papa went on:

> Russian: — Так точно-с, — сказал Яков. Но по быстроте движений пальцами я заметил, что он хотел возразить; папа перебил его:

[¶3] “Well, of this money you will send 10,000 roubles to the Petrovskoe local council. As for the money already at the office, you will remit it to me, and enter it as spent on this present date.” Jakoff turned over the tablet marked “12,000,” and put down “21,000”--seeming, by his action, to imply that 12,000 roubles had been turned over in the same fashion as he had turned the tablet. “And this envelope with the enclosed money,” concluded Papa, “you will deliver for me to the person to whom it is addressed.”

> Russian: — Ну, из этих-то денег ты и пошлешь 10.000 в Совет за Петровское. — Теперь деньги, которые находятся в конторе, — продолжал папа (Яков смешал прежние 12.000 и кинул 21.000), — ты принесешь мне и нынешним же числом покажешь в расходе.(Яков смешал счеты и перевернул их, показывая, должно быть, этим, что и деньги 21.000 пропадут так же.) Этот же конверт с деньгами ты передашь от меня по адресу.

[¶4] I was standing close to the table, and could see the address. It was “To Karl Ivanitch Mayer.” Perhaps Papa had an idea that I had read something which I ought not, for he touched my shoulder with his hand and made me aware, by a slight movement, that I must withdraw from the table. Not sure whether the movement was meant for a caress or a command, I kissed the large, sinewy hand which rested upon my shoulder.

> Russian: Я близко стоял от стола и взглянул на надпись. Было написано: «Карлу Ивановичу Мауеру». Должно быть, заметив, что я прочел то, чего мне знать не нужно, папа положил мне руку на плечо и легким движением показал направление прочь от стола. Я не понял, ласка ли это или замечание, на всякий же случай поцаловал большую жилистую руку, которая лежала на моем плече.

[¶5] “Very well,” said Jakoff. “And what are your orders about the accounts for the money from Chabarovska?” (Chabarovska was Mamma’s village.)

> Russian: — Слушаю-с, — сказал Яков. — А какое приказание будет насчет хабаровских денег? Хабаровка была деревня maman.

[¶6] “Only that they are to remain in my office, and not to be taken thence without my express instructions.”

> Russian: — Оставить в конторе и отнюдь никуда не употреблять без моего приказания.

[¶7] For a minute or two Jakoff was silent. Then his fingers began to twitch with extraordinary rapidity, and, changing the expression of deferential vacancy with which he had listened to his orders for one of shrewd intelligence, he turned his tablets back and spoke.

> Russian: Яков помолчал несколько секунд; потом вдруг пальцы его завертелись с усиленной быстротой, и он, переменив выражение послушного тупоумия, с которым слушал господские приказания, на свойственное ему выражение плутоватой сметливости, подвинул к себе счеты и начал говорить:

[¶8] “Will you allow me to inform you, Peter Alexandritch,” he said, with frequent pauses between his words, “that, however much you wish it, it is out of the question to repay the local council now. You enumerated some items, I think, as to what ought to come in from the mortgage, the mill, and the hay (he jotted down each of these items on his tablets again as he spoke). Yet I fear that we must have made a mistake somewhere in the accounts.” Here he paused a while, and looked gravely at Papa.

> Russian: — Позвольте вам доложить, Петр Александрыч, что, как вам будет угодно, а в Совет к сроку заплатить нельзя. — Вы изволите говорить, — продолжал он с расстановкой, — что должны получиться деньги с залогов, с мельницы и с сена... (Высчитывая эти статьи, он кинул их на кости.) Так я боюсь, как бы нам не ошибиться в расчетах, — прибавил он, помолчав немного и глубокомысленно взглянув на папа.

[¶9] “How so?”

> Russian: — Отчего?

[¶10] “Well, will you be good enough to look for yourself? There is the account for the mill. The miller has been to me twice to ask for time, and I am afraid that he has no money whatever in hand. He is here now. Would you like to speak to him?” “No. Tell me what he says,” replied Papa, showing by a movement of his head that he had no desire to have speech with the miller.

> Russian: — А вот изволите видеть: насчет мельницы, так мельник уже два раза приходил ко мне отсрочки просить и Христом Богом божился, что денег у него нет.... да он и теперь здесь: так не угодно ли вам будет самим с ним поговорить? — Что же он говорит? спросил папа, делая головою знак, что не хочет говорить с мельником.

[¶11] “Well, it is easy enough to guess what he says. He declares that there is no grinding to be got now, and that his last remaining money has gone to pay for the dam. What good would it do for us to turn him out? As to what you were pleased to say about the mortgage, you yourself are aware that your money there is locked up and cannot be recovered at a moment’s notice. I was sending a load of flour to Ivan Afanovitch to-day, and sent him a letter as well, to which he replies that he would have been glad to oblige you, Peter Alexandritch, were it not that the matter is out of his hands now, and that all the circumstances show that it would take you at least two months to withdraw the money. From the hay I understood you to estimate a return of 3000 roubles?” (Here Jakoff jotted down “3000” on his tablets, and then looked for a moment from the figures to Papa with a peculiar expression on his face.) “Well, surely you see for yourself how little that is? And even then we should lose if we were to sell the stuff now, for you must know that--”

> Russian: — Да известно что? говорит, что помолу совсем не было, что какие деньжонки были, так все в плотину посадил. Что ж, коли нам его снять, судырь, так опять-таки найдем ли тут расчет? — Насчет залогов изволили говорить, так я уже, кажется, вам докладывал, что наши денежки там сели и скоро их получить не придется. Я намедни посылал в город к Иван Афанасьичу воз муки и записку об этом деле: так они опять-таки отвечают, что и рад бы стараться для Петра Александрыча, но дело не в моих руках, а что как по всему видно, так вряд ли и через два месяца получится ваша квитанция. — Насчет сена изволили говорить, положим, что и продастся на 3.000.... Он кинул на счеты 3.000 и с минуту молчал, посматривая то на счеты, то в глаза папа, с таким выражением: «Вы сами видите, как это мало! Да и на сене опять-таки проторгуем, коли его теперь продавать, вы сами изволите знать...»

[¶12] It was clear that he would have had many other arguments to adduce had not Papa interrupted him.

> Russian: Видно было, что у него еще большой запас доводов; должно быть, поэтому папа перебил его.

[¶13] “I cannot make any change in my arrangements,” said Papa. “Yet if there should REALLY have to be any delay in the recovery of these sums, we could borrow what we wanted from the Chabarovska funds.”

> Russian: — Я распоряжений своих не переменю, сказал он: — но если в получении этих денег действительно будет задержка, то, нечего делать, возьмешь из хабаровских, сколько нужно будет.

[¶14] “Very well, sir.” The expression of Jakoff’s face and the way in which he twitched his fingers showed that this order had given him great satisfaction. He was a serf, and a most zealous, devoted one, but, like all good bailiffs, exacting and parsimonious to a degree in the interests of his master. Moreover, he had some queer notions of his own. He was forever endeavouring to increase his master’s property at the expense of his mistress’s, and to prove that it would be impossible to avoid using the rents from her estates for the benefit of Petrovskoe (my father’s village, and the place where we lived). This point he had now gained and was delighted in consequence.

> Russian: — Слушаю-с. По выражению лица и пальцев Якова заметно было, что последнее приказание доставило ему большое удовольствие. Яков был крепостной, весьма усердный и преданный человек; он, как и все хорошие приказчики, был до крайности скуп за своего господина и имел о выгодах господских самые странные понятия. Он вечно заботился о приращении собственности своего господина насчет собственности госпожи, стараясь доказывать, что необходимо употреблять все доходы с ее имений на Петровское (село, в котором мы жили). В настоящую минуту он торжествовал, потому что совершенно успел в этом.

[¶15] Papa then greeted ourselves, and said that if we stayed much longer in the country we should become lazy boys; that we were growing quite big now, and must set about doing lessons in earnest,

> Russian: Поздоровавшись, папа сказал, что будет нам в деревне баклуши бить, что мы перестали быть маленькими, и что пора нам серьезно учиться.

[¶16] “I suppose you know that I am starting for Moscow to-night?” he went on, “and that I am going to take you with me? You will live with Grandmamma, but Mamma and the girls will remain here. You know, too, I am sure, that Mamma’s one consolation will be to hear that you are doing your lessons well and pleasing every one around you.”

> Russian: — Вы уже знаете, я думаю, что я нынче в ночь еду в Москву и беру вас с собою, сказал он. — Вы будете жить у бабушки, а maman с девочками остается здесь. И вы это знайте, что одно для нее будет утешение — слышать, что вы учитесь хорошо и что вами довольны.

[¶17] The preparations which had been in progress for some days past had made us expect some unusual event, but this news left us thunderstruck, Woloda turned red, and, with a shaking voice, delivered Mamma’s message to Papa. “So this was what my dream foreboded!” I thought to myself. “God send that there come nothing worse!” I felt terribly sorry to have to leave Mamma, but at the same rejoiced to think that I should soon be grown up, “If we are going to-day, we shall probably have no lessons to do, and that will be splendid. However, I am sorry for Karl Ivanitch, for he will certainly be dismissed now. That was why that envelope had been prepared for him. I think I would almost rather stay and do lessons here than leave Mamma or hurt poor Karl. He is miserable enough already.”

> Russian: Хотя по приготовлениям, которые за несколько дней заметны были, мы уже ожидали чего-то необыкновенного, однако, новость эта поразила нас ужасно. Володя покраснел и дрожащим голосом передал поручение матушки. — Так вот что предвещал мне мой сон! подумал я: — дай Бог только, чтобы не было чего-нибудь еще хуже. Мне очень, очень жалко стало матушку и вместе с тем мысль, что мы точно стали большие, радовала меня. «Ежели мы нынче едем, то, верно, классов не будет: это славно! думал я. — Однако, жалко Карла Иваныча. Его верно отпустят, потому что иначе не приготовили бы для него конверта.... Уж лучше бы век учиться да не уезжать, не расставаться с матушкой и не обижать бедного Карла Иваныча. Он и так очень несчастлив!»

[¶18] As these thoughts crossed my mind I stood looking sadly at the black ribbons on my shoes. After a few words to Karl Ivanitch about the depression of the barometer and an injunction to Jakoff not to feed the hounds, since a farewell meet was to be held after luncheon, Papa disappointed my hopes by sending us off to lessons--though he also consoled us by promising to take us out hunting later.

> Russian: Мысли эти мелькали в моей голове; я не трогался с места и пристально смотрел на черные бантики своих башмаков. Сказав с Карлом Иванычем еще несколько слов о понижении барометра и приказав Якову не кормить собак, с тем, чтобы на прощаньи выехать после обеда послушать молодых гончих, папа, против моего ожидания, послал нас учиться, утешив, однако, обещанием взять на охоту.

[¶19] On my way upstairs I made a digression to the terrace. Near the door leading on to it Papa’s favourite hound, Milka, was lying in the sun and blinking her eyes.

> Russian: По дороге наверх я забежал на террасу. У дверей, на солнышке, зажмурившись, лежала любимая борзая собака отца — Милка.

[¶20] “Miloshka,” I cried as I caressed her and kissed her nose, “we are going away today. Good-bye. Perhaps we shall never see each other again.” I was crying and laughing at the same time.

> Russian: — Милочка, говорил я, лаская ее и цалуя в морду: — мы нынче едем; прощай! никогда больше не увидимся. Я расчувствовался и заплакал.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/4/#p-N

[¶0] Karl Ivanitch was in a bad temper. This was clear from his contracted brows, and from the way in which he flung his frockcoat into a drawer, angrily donned his old dressing-gown again, and made deep dints with his nails to mark the place in the book of dialogues to which we were to learn by heart. Woloda began working diligently, but I was too distracted to do anything at all. For a long while I stared vacantly at the book; but tears at the thought of the impending separation kept rushing to my eyes and preventing me from reading a single word. When at length the time came to repeat the dialogues to Karl (who listened to us with blinking eyes--a very bad sign), I had no sooner reached the place where some one asks, “Wo kommen Sie her?” (“Where do you come from?”) and some one else answers him, “Ich komme vom Kaffeehaus” (“I come from the coffee-house”), than I burst into tears and, for sobbing, could not pronounce, “Haben Sie die Zeitung nicht gelesen?” (“Have you not read the newspaper?”) at all. Next, when we came to our writing lesson, the tears kept falling from my eyes and, making a mess on the paper, as though some one had written on blotting-paper with water, Karl was very angry. He ordered me to go down upon my knees, declared that it was all obstinacy and “puppet-comedy playing” (a favourite expression of his) on my part, threatened me with the ruler, and commanded me to say that I was sorry. Yet for sobbing and crying I could not get a word out. At last--conscious, perhaps, that he was unjust--he departed to Nicola’s pantry, and slammed the door behind him. Nevertheless their conversation there carried to the schoolroom.

> Russian: Карл Иваныч был очень не в духе. Это было заметно по его сдвинутым бровям и по тому, как он швырнул свой сюртук в комод и как сердито подпоясался, и как сильно черкнул ногтем по книге диалогов, чтобы означить то место, до которого мы должны были вытвердить. Володя учился порядочно; я же так был расстроен, что решительно ничего не мог делать. Долго бессмысленно смотрел я в книгу диалогов, но от слез, набиравшихся мне в глаза при мысли о предстоящей разлуке, не мог читать; когда же пришло время говорить их Карлу Иванычу, который, зажмурившись, слушал меня (это был дурной признак), именно на том месте: где один говорит: Wo kommen sie her?10 а другой отвечает: ich komme vom Kaffe-Hause,11 я не мог более удерживать слез и от рыданий не мог произнести: Haben sie die Zeitung nicht gelesen?12 Когда дошло дело до чистописания, я от слез, падавших на бумагу, наделал таких клякс, как будто писал водой на оберточной бумаге. Карл Иваныч рассердился, поставил меня на колени, твердил, что это упрямство, кукольная комедия (это было любимое его слово), угрожал линейкой и требовал, чтобы я просил прощенья, тогда как я от слез не мог слова вымолвить; наконец, должно быть, чувствуя свою несправедливость, он ушел в комнату Николая и хлопнул дверью. Из классной слышен был разговор в комнате дядьки.

[¶1] “Have you heard that the children are going to Moscow, Nicola?” said Karl.

> Russian: — Ты слышал, Николай, что дети едут в Москву? сказал Карл Иваныч, входя в комнату.

[¶2] “Yes. How could I help hearing it?”

> Russian: — Как же-с, слышал.

[¶3] At this point Nicola seemed to get up for Karl said, “Sit down, Nicola,” and then locked the door. However, I came out of my corner and crept to the door to listen.

> Russian: Должно быть, Николай хотел встать, потому что Карл Иваныч сказал: «сиди, Николай!» и вслед за этим затворил дверь. Я вышел из угла и подошел к двери подслушивать.

[¶4] “However much you may do for people, and however fond of them you may be, never expect any gratitude, Nicola,” said Karl warmly. Nicola, who was shoe-cobbling by the window, nodded his head in assent.

> Russian: — Сколько ни делай добра людям, как ни будь привязан, видно, благодарности нельзя ожидать, Николай? говорил Карл Иваныч с чувством. Николай, сидя у окна, за сапожной работой, утвердительно кивнул головой.

[¶5] “Twelve years have I lived in this house,” went on Karl, lifting his eyes and his snuff-box towards the ceiling, “and before God I can say that I have loved them, and worked for them, even more than if they had been my own children. You recollect, Nicola, when Woloda had the fever? You recollect how, for nine days and nights, I never closed my eyes as I sat beside his bed? Yes, at that time I was ‘the dear, good Karl Ivanitch’--I was wanted then; but now”--and he smiled ironically--“the children are growing up, and must go to study in earnest. Perhaps they never learnt anything with me, Nicola? Eh?”

> Russian: — Я двенадцать лет живу в этом доме и могу сказать перед Богом, Николай, продолжал Карл Иваныч, поднимая глаза и табакерку к потолку: — что я их любил и занимался ими больше, чем ежели бы это были мои собственные дети. Ты помнишь, Николай, когда у Володеньки была горячка, помнишь, как я девять дней, не смыкая глаз, сидел у его постели. Да: тогда я был добрый, милый Карл Иваныч, тогда я был нужен; а теперь, прибавил он, иронически улыбаясь: — теперь дети большие стали: им надо серьезно учиться. Точно они здесь не учатся, Николай?

[¶6] “I am sure they did,” replied Nicola, laying his awl down and straightening a piece of thread with his hands.

> Russian: — Как же еще учиться, кажется, сказал Николай, положив шило и протягивая обеими руками дратвы.

[¶7] “No, I am wanted no longer, and am to be turned out. What good are promises and gratitude? Natalia Nicolaevna”--here he laid his hand upon his heart--“I love and revere, but what can SHE I do here? Her will is powerless in this house.” He flung a strip of leather on the floor with an angry gesture. “Yet I know who has been playing tricks here, and why I am no longer wanted. It is because I do not flatter and toady as certain people do. I am in the habit of speaking the truth in all places and to all persons,” he continued proudly, “God be with these children, for my leaving them will benefit them little, whereas I--well, by God’s help I may be able to earn a crust of bread somewhere. Nicola, eh?”

> Russian: — Да, теперь я не нужен стал, меня и надо прогнать; а где обещания? где благодарность? — Наталью Николаевну я уважаю и люблю, Николай, сказал он, прикладывая руку к груди: — да чтό она?... ее воля в этом доме все равно, чтό вот это; при этом он с выразительным жестом кинул на пол обрезок кожи.— Я знаю, чьи это штуки и отчего я стал ненужен: оттого, что я не льщу и не потакаю во всем, как иные люди. Я привык всегда и перед всеми говорить правду, сказал он гордо. — Бог с ними! Оттого, что меня не будет, они не разбогатеют, а я, Бог милостив, найду себе кусок хлеба.... не так ли, Николай?

[¶8] Nicola raised his head and looked at Karl as though to consider whether he would indeed be able to earn a crust of bread, but he said nothing. Karl said a great deal more of the same kind--in particular how much better his services had been appreciated at a certain general’s where he had formerly lived (I regretted to hear that). Likewise he spoke of Saxony, his parents, his friend the tailor, Schonheit (beauty), and so on.

> Russian: Николай поднял голову и посмотрел на Карла Иваныча так, как будто желая удостовериться, действительно ли может он найти кусок хлеба, — но ничего не сказал. Много и долго говорил в этом духе Карл Иваныч: говорил о том, как лучше умели ценить его заслуги у какого-то генерала, где он прежде жил (мне очень больно было это слышать), говорил о Саксонии, о своих родителях, о друге своем портном Schönheit и т. д. и т. д.

[¶9] I sympathised with his distress, and felt dreadfully sorry that he and Papa (both of whom I loved about equally) had had a difference. Then I returned to my corner, crouched down upon my heels, and fell to thinking how a reconciliation between them might be effected.

> Russian: Я сочувствовал его горю, и мне больно было, что отец и Карл Иваныч, которых я почти одинаково любил, не поняли друг друга; я опять отправился в угол, сел на пятки и рассуждал о том, как бы восстановить между ними согласие.

[¶10] Returning to the study, Karl ordered me to get up and prepare to write from dictation. When I was ready he sat down with a dignified air in his arm-chair, and in a voice which seemed to come from a profound abyss began to dictate: “Von al-len Lei-den-shaf-ten die grau-samste ist. Have you written that?” He paused, took a pinch of snuff, and began again: “Die grausamste ist die Un-dank-bar-keit [The most cruel of all passions is ingratitude.] a capital U, mind.” The last word written, I looked at him, for him to go on.

> Russian: Вернувшись в классную, Карл Иваныч велел мне встать и приготовить тетрадь для писания под диктовку. Когда всё было готово, он величественно опустился в свое кресло и голосом, который, казалось, выходил из какой-то глубины, начал диктовать следующее: «Von al-len Lei-den-schaf-ten die grau-samste ist.... haben sie geschrieben?»13 Здесь он остановился, медленно понюхал табаку и продолжал с новой силой: «die grausamste ist die Un-dank-bar-keit.... Ein grosses U.»14 В ожидании продолжения, написав последнее слово, я посмотрел на него.

[¶11] “Punctum” (stop), he concluded, with a faintly perceptible smile, as he signed to us to hand him our copy-books.

> Russian: — Punctum,15 сказал он с едва заметной улыбкой и сделал знак, чтобы мы подали ему тетради.

[¶12] Several times, and in several different tones, and always with an expression of the greatest satisfaction, did he read out that sentence, which expressed his predominant thought at the moment. Then he set us to learn a lesson in history, and sat down near the window. His face did not look so depressed now, but, on the contrary, expressed eloquently the satisfaction of a man who had avenged himself for an injury dealt him.

> Russian: Несколько раз, с различными интонациями и с выражением величайшего удовольствия, прочел он это изречение, выражавшее его задушевную мысль; потом задал нам урок из истории и сел у окна. Лицо его не было угрюмо, как прежде; оно выражало довольство человека, достойно отмстившего за нанесенную ему обиду.

[¶13] By this time it was a quarter to one o’clock, but Karl Ivanitch never thought of releasing us. He merely set us a new lesson to learn. My fatigue and hunger were increasing in equal proportions, so that I eagerly followed every sign of the approach of luncheon. First came the housemaid with a cloth to wipe the plates. Next, the sound of crockery resounded in the dining-room, as the table was moved and chairs placed round it. After that, Mimi, Lubotshka, and Katenka. (Katenka was Mimi’s daughter, and twelve years old) came in from the garden, but Foka (the servant who always used to come and announce luncheon) was not yet to be seen. Only when he entered was it lawful to throw one’s books aside and run downstairs.

> Russian: Было без четверти час; но Карл Иваныч, казалось, и не думал о том, чтобы отпустить нас: он то-и-дело задавал новые уроки. Скука и аппетит увеличивались в одинаковой мере. Я с сильным нетерпением следил за всеми признаками, доказывавшими близость обеда. Вот дворовая женщина с мочалкой идет мыть тарелки, вот слышно, как шумят посудой в буфете, раздвигают стол и ставят стулья, вот и Мими с Любочкой и Катенькой (Катенька — двенадцатилетняя дочь Мими) идут из саду; но не видать Фоки — дворецкого Фоки, который всегда приходит и объявляет, что кушать готово. Тогда только можно будет бросить книги и, не обращая внимания на Карла Иваныча, бежать вниз.

[¶14] Hark! Steps resounded on the staircase, but they were not Foka’s. Foka’s I had learnt to study, and knew the creaking of his boots well. The door opened, and a figure unknown to me made its appearance.

> Russian: Вот слышны шаги по лестнице; но это не Фока! Я изучил его походку и всегда узнаю скрип его сапогов. Дверь отворилась, и в ней показалась фигура, мне совершенно незнакомая.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/5/#p-N

[¶0] The man who now entered the room was about fifty years old, with a pale, attenuated face pitted with smallpox, long grey hair, and a scanty beard of a reddish hue. Likewise he was so tall that, on coming through the doorway, he was forced not only to bend his head, but to incline his whole body forward. He was dressed in a sort of smock that was much torn, and held in his hand a stout staff. As he entered he smote this staff upon the floor, and, contracting his brows and opening his mouth to its fullest extent, laughed in a dreadful, unnatural way. He had lost the sight of one eye, and its colourless pupil kept rolling about and imparting to his hideous face an even more repellent expression than it otherwise bore.

> Russian: В комнату вошел человек лет пятидесяти, с бледным, изрытым оспою, продолговатым лицом, длинными седыми волосами и редкой рыжеватой бородкой. Он был такого большого роста, что для того, чтобы пройти в дверь, ему не только нужно было нагнуть голову, но и согнуться всем телом. На нем было надето что-то изорванное, похожее на кафтан и на подрясник; в руке он держал огромный посох. Войдя в комнату, он из всех сил стукнул им по полу и, скривив брови и чрезмерно раскрыв рот, захохотал самым страшным и неестественным образом. Он был крив на один глаз, и белый зрачек этого глаза прыгал беспрестанно и придавал его и без того некрасивому лицу еще более отвратительное выражение.

[¶1] “Hullo, you are caught!” he exclaimed as he ran to Woloda with little short steps and, seizing him round the head, looked at it searchingly. Next he left him, went to the table, and, with a perfectly serious expression on his face, began to blow under the oil-cloth, and to make the sign of the cross over it, “O-oh, what a pity! O-oh, how it hurts! They are angry! They fly from me!” he exclaimed in a tearful choking voice as he glared at Woloda and wiped away the streaming tears with his sleeve. His voice was harsh and rough, all his movements hysterical and spasmodic, and his words devoid of sense or connection (for he used no conjunctions). Yet the tone of that voice was so heartrending, and his yellow, deformed face at times so sincere and pitiful in its expression, that, as one listened to him, it was impossible to repress a mingled sensation of pity, grief, and fear.

> Russian: — Ага! попались! закричал он, маленькими шажками подбегая к Володе, схватил его за голову и начал тщательно рассматривать его макушку, — потом с совершенно серьезным выражением отошел от него, подошел к столу и начал дуть под клеенку и крестить ее. — О-ох жалко! о-ох больно!... сердечные.... улетят, заговорил он потом дрожащим от слез голосом, с чувством всматриваясь в Володю, и стал утирать рукавом действительно падавшие слезы. Голос его был груб и хрипл, движения торопливы и неровны, речь бессмысленна и несвязна (он никогда не употреблял местоимений), но ударения так трогательны, и желтое, уродливое лицо его принимало иногда такое откровеннопечальное выражение, что, слушая его, нельзя было удержаться от какого-то смешанного чувства сожаления, страха и грусти.

[¶2] This was the idiot Grisha. Whence he had come, or who were his parents, or what had induced him to choose the strange life which he led, no one ever knew. All that I myself knew was that from his fifteenth year upwards he had been known as an imbecile who went barefooted both in winter and summer, visited convents, gave little images to any one who cared to take them, and spoke meaningless words which some people took for prophecies; that nobody remembered him as being different; that at, rare intervals he used to call at Grandmamma’s house; and that by some people he was said to be the outcast son of rich parents and a pure, saintly soul, while others averred that he was a mere peasant and an idler.

> Russian: Это был юродивый и странник Гриша. Откуда был он? кто были его родители? что побудило его избрать странническую жизнь, какую он вел? никто не знал этого. Знаю только то, что он с пятнадцатого года стал известен как юродивый, который зиму и лето ходит босиком, посещает монастыри, дарит образочки тем, кого полюбит, и говорит загадочные слова, которые некоторыми принимаются за предсказания, что никто никогда не знал его в другом виде, что он изредка хаживал к бабушке, и что одни говорили, будто он несчастный сын богатых родителей и чистая душа, а другие, что он просто мужик и лентяй.

[¶3] At last the punctual and wished-for Foka arrived, and we went downstairs. Grisha followed us sobbing and continuing to talk nonsense, and knocking his staff on each step of the staircase. When we entered the drawing-room we found Papa and Mamma walking up and down there, with their hands clasped in each other’s, and talking in low tones. Maria Ivanovna was sitting bolt upright in an arm-chair placed at tight angles to the sofa, and giving some sort of a lesson to the two girls sitting beside her. When Karl Ivanitch entered the room she looked at him for a moment, and then turned her eyes away with an expression which seemed to say, “You are beneath my notice, Karl Ivanitch.” It was easy to see from the girls’ eyes that they had important news to communicate to us as soon as an opportunity occurred (for to leave their seats and approach us first was contrary to Mimi’s rules). It was for us to go to her and say, “Bon jour, Mimi,” and then make her a low bow; after which we should possibly be permitted to enter into conversation with the girls.

> Russian: Наконец явился давно желанный и пунктуальный Фока, и мы пошли вниз. Гриша, всхлипывая и продолжая говорить разную нелепицу, шел за нами и стучал костылем по ступенькам лестницы. Папа и maman ходили рука об руку по гостиной и о чем-то тихо разговаривали. Марья Ивановна чинно сидела на одном из кресел, симметрично под прямым углом, примыкавшим к дивану, и строгим, но сдержанным голосом давала наставления сидевшим подле нее девочкам. Как только Карл Иваныч вошел в комнату, она взглянула на него, тотчас же отвернулась, и лицо ее приняло выражение, которое можно передать так: я вас не замечаю, Карл Иваныч. По глазам девочек заметно было, что они очень хотели поскорее передать нам какое-то очень важное известие; но вскочить с своих мест и подойти к нам было бы нарушением правил Мими. Мы сначала должны были подойти к ней, сказать: «bonjour, Mimi!», шаркнуть ногой, а потом уже позволялось вступать в разговоры.

[¶4] What an intolerable creature that Mimi was! One could hardly say a word in her presence without being found fault with. Also whenever we wanted to speak in Russian, she would say, “Parlez, donc, francais,” as though on purpose to annoy us, while, if there was any particularly nice dish at luncheon which we wished to enjoy in peace, she would keep on ejaculating, “Mangez, donc, avec du pain!” or, “Comment est-ce que vous tenez votre fourchette?” “What has SHE got to do with us?” I used to think to myself. “Let her teach the girls. WE have our Karl Ivanitch.” I shared to the full his dislike of “certain people.”

> Russian: Что за несносная особа была эта Мими! При ней, бывало, ни о чем нельзя было говорить: она всё находила неприличным. Сверх того, она беспрестанно приставала: parlez donc français,16 а тут-то, как на зло, так и хочется болтать по-русски; или за обедом — только что войдешь во вкус какого-нибудь кушанья и желаешь, чтобы никто не мешал, уж она непременно — mangez donc avec du pain, или comment ce que vous tenez votre fourchette?17 «И какое ей до нас дело! — подумаешь. Пускай она учит своих девочек, а у нас есть на это Карл Иваныч». Я вполне разделял его ненависть к иным людям.

[¶5] “Ask Mamma to let us go hunting too,” Katenka whispered to me, as she caught me by the sleeve just when the elders of the family were making a move towards the dining-room.

> Russian: — Попроси мамашу, чтобы нас взяли на охоту, сказала Катенька шопотом, останавливая меня за курточку, когда большие прошли вперед в столовую.

[¶6] “Very well. I will try.”

> Russian: — Хорошо; постараемся.

[¶7] Grisha likewise took a seat in the dining-room, but at a little table apart from the rest. He never lifted his eyes from his plate, but kept on sighing and making horrible grimaces, as he muttered to himself: “What a pity! It has flown away! The dove is flying to heaven! The stone lies on the tomb!” and so forth.

> Russian: Гриша обедал в столовой, но за особенным столиком; он не поднимал глаз с своей тарелки, изредка вздыхал, делал страшные гримасы и говорил, как будто сам с собою: жалко!... улетела.... улетит голубь в небо.... ох, на могиле камень!... и т. п.

[¶8] Ever since the morning Mamma had been absent-minded, and Grisha’s presence, words, and actions seemed to make her more so.

> Russian: Maman с утра была расстроена; присутствие, слова и поступки Гриши заметно усиливали в ней это расположение.

[¶9] “By the way, there is something I forgot to ask you,” she said, as she handed Papa a plate of soup.

> Russian: — Ах да, я было и забыла попросить тебя об одной вещи, сказала она, подавая отцу тарелку с супом.

[¶10] “What is it?”

> Russian: — Чтό такое?

[¶11] “That you will have those dreadful dogs of yours tied up. They nearly worried poor Grisha to death when he entered the courtyard, and I am sure they will bite the children some day.”

> Russian: — Вели пожалуста запирать своих страшных собак; а то они чуть не закусали бедного Гришу, когда он проходил по двору. Они этак и на детей могут броситься.

[¶12] No sooner did Grisha hear himself mentioned that he turned towards our table and showed us his torn clothes. Then, as he went on with his meal, he said: “He would have let them tear me in pieces, but God would not allow it! What a sin to let the dogs loose--a great sin! But do not beat him, master; do not beat him! It is for God to forgive! It is past now!”

> Russian: Услыхав, что речь идет о нем, Гриша повернулся к столу, стал показывать изорванные полы своей одежды и, пережевывая, приговаривать: — Хотел, чтобы загрызли... Бог не попустил. Грех собаками травить! большой грех! Не бей большак,18 что бить? Бог простит.... дни не такие.

[¶13] “What does he say?” said Papa, looking at him gravely and sternly. “I cannot understand him at all.”

> Russian: — Чтό это он говорит? спросил папа, пристально и строго рассматривая его. — Я ничего не понимаю.

[¶14] “I think he is saying,” replied Mamma, “that one of the huntsmen set the dogs on him, but that God would not allow him to be torn in pieces. Therefore he begs you not to punish the man.” “Oh, is that it?” said Papa, “How does he know that I intended to punish the huntsman? You know, I am not very fond of fellows like this,” he added in French, “and this one offends me particularly. Should it ever happen that--” “Oh, don’t say so,” interrupted Mamma, as if frightened by some thought. “How can you know what he is?”

> Russian: — А я понимаю, отвечала maman: — он мне рассказывал, что какой-то охотник нарочно на него пускал собак, так он и говорит: «хотел, чтобы загрызли, но Бог не попустил, и просит тебя, чтобы ты за это не наказывал его». — А! вот что! сказал папа. — Почем же он знает, что я хочу наказывать этого охотника? — Ты знаешь, я вообще не большой охотник до этих господ, продолжал он по-французски: — но этот особенно мне не нравится и должен быть.... — Ах, не говори этого, мой друг, прервала его maman, как будто испугавшись чего-нибудь: — почем ты знаешь?

[¶15] “I think I have plenty of opportunities for doing so, since no lack of them come to see you--all of them the same sort, and probably all with the same story.”

> Russian: — Кажется, я имел случай изучить эту породу людей — их столько к тебе ходит — все на один покрой. Вечно одна и та же история....

[¶16] I could see that Mamma’s opinion differed from his, but that she did not mean to quarrel about it.

> Russian: Видно было, что матушка на этот счет была совершенно другого мнения и не хотела спорить.

[¶17] “Please hand me the cakes,” she said to him, “Are they good to-day or not?”

> Russian: — Передай мне пожалуста пирожок, сказала она. — Чтό, хороши ли они нынче?

[¶18] “Yes, I AM angry,” he went on as he took the cakes and put them where Mamma could not reach them, “very angry at seeing supposedly reasonable and educated people let themselves be deceived,” and he struck the table with his fork.

> Russian: — Нет, меня сердит, продолжал папа, взяв в руку пирожок, но держа его на таком расстоянии, чтобы maman не могла достать его: — нет, меня сердит, когда я вижу, что люди умные и образованные вдаются в обман. И он ударил вилкой по столу.

[¶19] “I asked you to hand me the cakes,” she repeated with outstretched hand.

> Russian: — Я тебя просила передать мне пирожок, повторила она протягивая руку.

[¶20] “And it is a good thing,” Papa continued as he put the hand aside, “that the police run such vagabonds in. All they are good for is to play upon the nerves of certain people who are already not over-strong in that respect,” and he smiled, observing that Mamma did not like the conversation at all. However, he handed her the cakes.

> Russian: — И прекрасно делают, продолжал папа, отодвигая руку: — что таких людей сажают в полицию. Они приносят только ту пользу, что расстроивают и без того слабые нервы некоторых особ, прибавил он с улыбкой, заметив, что этот разговор очень не нравился матушке, и подал ей пирожок.

[¶21] “All that I have to say,” she replied, “is that one can hardly believe that a man who, though sixty years of age, goes barefooted winter and summer, and always wears chains of two pounds’ weight, and never accepts the offers made to him to live a quiet, comfortable life--it is difficult to believe that such a man should act thus out of laziness.” Pausing a moment, she added with a sigh: “As to predictions, je suis payee pour y croire, I told you, I think, that Grisha prophesied the very day and hour of poor Papa’s death?”

> Russian: — Я на это тебе только одно скажу: трудно поверить, чтобы человек, который, несмотря на свои шестьдесят лет, зиму и лето ходит босой и не снимая носит под платьем вериги в два пуда весом, и который не раз отказывался от предложений жить спокойно и на всем готовом, — трудно поверить, чтобы такой человек все это делал только из лени. — Насчет предсказаний, прибавила она со вздохом и помолчав немного: — je suis payée pour y croire;19 я тебе рассказывала, кажется, как Кирюша день в день, час в час предсказал покойнику папеньке его кончину.

[¶22] “Oh, what HAVE you gone and done?” said Papa, laughing and putting his hand to his cheek (whenever he did this I used to look for something particularly comical from him). “Why did you call my attention to his feet? I looked at them, and now can eat nothing more.” Luncheon was over now, and Lubotshka and Katenka were winking at us, fidgeting about in their chairs, and showing great restlessness. The winking, of course, signified, “Why don’t you ask whether we too may go to the hunt?” I nudged Woloda, and Woloda nudged me back, until at last I took heart of grace, and began (at first shyly, but gradually with more assurance) to ask if it would matter much if the girls too were allowed to enjoy the sport. Thereupon a consultation was held among the elder folks, and eventually leave was granted--Mamma, to make things still more delightful, saying that she would come too.

> Russian: — Ах, что ты со мной сделала! сказал папа, улыбаясь и приставив руку ко рту с той стороны, с которой сидела Мими (Когда он это делал, я всегда слушал с напряженным вниманием, ожидая чего-нибудь смешного.) — Зачем ты мне напомнила об его ногах? я посмотрел и теперь ничего есть не буду. Обед клонился к концу. Любочка и Катенька беспрестанно подмигивали нам, вертелись на своих стульях и вообще изъявляли сильное беспокойство. Подмигивание это значило: «что же вы не просите, чтобы нас взяли на охоту?» Я толкнул локтем Володю, Володя толкнул меня и наконец решился: сначала робким голосом, потом довольно твердо и громко, он объяснил, что так как мы нынче должны ехать, то желали бы, чтобы девочки вместе с нами поехали на охоту, в линейке. После небольшого совещания между большими, вопрос этот решен был в нашу пользу, и — что было еще приятнее — maman сказала, что она сама поедет с нами.

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/6/#p-N

[¶0] During dessert Jakoff had been sent for, and orders given him to have ready the carriage, the hounds, and the saddle-horses--every detail being minutely specified, and every horse called by its own particular name. As Woloda’s usual mount was lame, Papa ordered a “hunter” to be saddled for him; which term, “hunter” so horrified Mamma’s ears, that she imagined it to be some kind of an animal which would at once run away and bring about Woloda’s death. Consequently, in spite of all Papa’s and Woloda’s assurances (the latter glibly affirming that it was nothing, and that he liked his horse to go fast), poor Mamma continued to exclaim that her pleasure would be quite spoilt for her.

> Russian: Во время пирожного был позван Яков, и отданы приказания насчет линейки, собак и верховых лошадей — всё с величайшею подробностию, называя каждую лошадь по имени. Володина лошадь хромала; папа велел оседлать для него охотничью. Это слово: «охотничья лошадь», как-то странно звучало в ушах maman: ей казалось, что охотничья лошадь должна быть что-то в роде бешеного зверя, и что она непременно понесет и убьет Володю. Несмотря на увещания папа и Володи, который с удивительным молодечеством говорил, что это ничего и что он очень любит, когда лошадь несет, бедняжка maman продолжала твердить, что она всё гулянье будет мучиться.

[¶1] When luncheon was over, the grown-ups had coffee in the study, while we younger ones ran into the garden and went chattering along the undulating paths with their carpet of yellow leaves. We talked about Woloda’s riding a hunter and said what a shame it was that Lubotshka, could not run as fast as Katenka, and what fun it would be if we could see Grisha’s chains, and so forth; but of the impending separation we said not a word. Our chatter was interrupted by the sound of the carriage driving up, with a village urchin perched on each of its springs. Behind the carriage rode the huntsmen with the hounds, and they, again, were followed by the groom Ignat on the steed intended for Woloda, with my old horse trotting alongside. After running to the garden fence to get a sight of all these interesting objects, and indulging in a chorus of whistling and hallooing, we rushed upstairs to dress--our one aim being to make ourselves look as like the huntsmen as possible. The obvious way to do this was to tuck one’s breeches inside one’s boots. We lost no time over it all, for we were in a hurry to run to the entrance steps again there to feast our eyes upon the horses and hounds, and to have a chat with the huntsmen. The day was exceedingly warm while, though clouds of fantastic shape had been gathering on the horizon since morning and driving before a light breeze across the sun, it was clear that, for all their menacing blackness, they did not really intend to form a thunderstorm and spoil our last day’s pleasure. Moreover, towards afternoon some of them broke, grew pale and elongated, and sank to the horizon again, while others of them changed to the likeness of white transparent fish-scales. In the east, over Maslovska, a single lurid mass was louring, but Karl Ivanitch (who always seemed to know the ways of the heavens) said that the weather would still continue to be fair and dry.

> Russian: Обед кончился; большие пошли в кабинет пить кофе, а мы побежали в сад шаркать ногами по дорожкам, покрытым упадшими, желтыми листьями, и разговаривать. Начались разговоры о том, что Володя поедет на охотничьей лошади, о том, как стыдно, что Любочка тише бегает, чем Катенька, о том, что интересно было бы посмотреть вериги Гриши, и т. д.; о том же, что мы расстаемся, ни слова не было сказано. Разговор наш был прерван стуком подъезжавшей линейки, на которой у каждой рессоры сидело по дворовому мальчику. За линейкой ехали охотники с собаками, за охотниками — кучер Игнат, на назначенной Володе лошади, и вел в поводу моего старинного клепера. Сначала мы все бросились к забору, от которого видны были все эти интересные вещи, а потом с визгом и топотом побежали наверх одеваться, и одеваться так, чтобы как можно более походить на охотников. Одно из главных к тому средств было всучивание панталон в сапоги. Нимало не медля, мы принялись за это дело, торопясь скорее кончить его и бежать на крыльцо наслаждаться видом собак, лошадей и разговором с охотниками. День был жаркий. Белые, причудливых форм тучки с утра показались на горизонте; потом все ближе и ближе стал сгонять их маленький ветерок, так что изредка они закрывали солнце. Сколько ни ходили и ни чернели тучи, видно не суждено им было собраться в грозу и в последний раз помешать нашему удовольствию. К вечеру они опять стали расходиться: одни побледнели, подлиннели и бежали на горизонт; другие, над самой головой, превратились в белую прозрачную чешую; одна только черная большая туча остановилась на востоке. Карл Иваныч всегда знал, куда какая туча пойдет; он объявил, что эта туча пойдет к Масловке, что дождя не будет, и погода будет превосходная.

[¶2] In spite of his advanced years, it was in quite a sprightly manner that Foka came out to the entrance steps, to give the order “Drive up.” In fact, as he planted his legs firmly apart and took up his station between the lowest step and the spot where the coachman was to halt, his mien was that of a man who knew his duties and had no need to be reminded of them by anybody. Presently the ladies, also came out, and after a little discussions as to seats and the safety of the girls (all of which seemed to me wholly superfluous), they settled themselves in the vehicle, opened their parasols, and started. As the carriage was, driving away, Mamma pointed to the hunter and asked nervously “Is that the horse intended for Vladimir Petrovitch?” On the groom answering in the affirmative, she raised her hands in horror and turned her head away. As for myself, I was burning with impatience. Clambering on to the back of my steed (I was just tall enough to see between its ears), I proceeded to perform evolutions in the courtyard.

> Russian: Фока, несмотря на свои преклонные лета, сбежал с лестницы очень ловко и скоро, крикнул: «подавай!» и, раздвинув ноги, твердо стал по средине подъезда, между тем местом, куда должен был подкатить линейку кучер, и порогом, в позиции человека, которому не нужно напоминать о его обязанности. Барыни сошли и после небольшого прения о том, кому на какой стороне сидеть и за кого держаться (хотя, мне кажется, совсем не нужно было держаться), уселись, раскрыли зонтики и поехали. Когда линейка тронулась, maman, указывая на «охотничью лошадь», спросила дрожащим голосом у кучера: — Эта для Владимира Петровича лошадь? И когда кучер отвечал утвердительно, она махнула рукой и отвернулась. Я был в сильном нетерпении: взлез на свою лошадку, смотрел ей между ушей и делал по двору разные эволюции.

[¶3] “Mind you don’t ride over the hounds, sir,” said one of the huntsmen. “Hold your tongue. It is not the first time I have been one of the party.” I retorted with dignity.

> Russian: — Собак не извольте раздавить, сказал мне какой-то охотник. — Будь покоен: мне не в первый раз, отвечал я гордо.

[¶4] Although Woloda had plenty of pluck, he was not altogether free from apprehensions as he sat on the hunter. Indeed, he more than once asked as he patted it, “Is he quiet?” He looked very well on horseback--almost a grown-up young man, and held himself so upright in the saddle that I envied him since my shadow seemed to show that I could not compare with him in looks.

> Russian: Володя сел на «охотничью лошадь», несмотря на твердость своего характера, не без некоторого содрогания, и, оглаживая ее, несколько раз спросил: — Смирна ли она? На лошади же он был очень хорош — точно большой. Обтянутые ляжки его лежали на седле так хорошо, что мне было завидно, — особенно потому, что, сколько я мог судить по тени, я далеко не имел такого прекрасного вида.

[¶5] Presently Papa’s footsteps sounded on the flagstones, the whip collected the hounds, and the huntsmen mounted their steeds. Papa’s horse came up in charge of a groom, the hounds of his particular leash sprang up from their picturesque attitudes to fawn upon him, and Milka, in a collar studded with beads, came bounding joyfully from behind his heels to greet and sport with the other dogs. Finally, as soon as Papa had mounted we rode away.

> Russian: Вот послышались шаги папа на лестнице; выжлятник подогнал отрыскавших гончих; охотники с борзыми подозвали своих и стали садиться. Стремянный подвел лошадь к крыльцу; собаки своры папа, которые прежде лежали в разных живописных позах около нее, бросились к нему. Вслед за ним, в бисерном ошейнике, побрякивая железкой, весело выбежала Милка. Она, выходя, всегда здоровалась с псарными собаками: с одними поиграет, с другими понюхается и порычит, а у некоторых поищет блох. Папа сел на лошадь, и мы поехали.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/7/#p-N

[¶0] AT the head of the cavalcade rode Turka, on a hog-backed roan. On his head he wore a shaggy cap, while, with a magnificent horn slung across his shoulders and a knife at his belt, he looked so cruel and inexorable that one would have thought he was going to engage in bloody strife with his fellow men rather than to hunt a small animal. Around the hind legs of his horse the hounds gambolled like a cluster of checkered, restless balls. If one of them wished to stop, it was only with the greatest difficulty that it could do so, since not only had its leash-fellow also to be induced to halt, but at once one of the huntsmen would wheel round, crack his whip, and shout to the delinquent, “Back to the pack, there!” Arrived at a gate, Papa told us and the huntsmen to continue our way along the road, and then rode off across a cornfield. The harvest was at its height. On the further side of a large, shining, yellow stretch of cornland lay a high purple belt of forest which always figured in my eyes as a distant, mysterious region behind which either the world ended or an uninhabited waste began. This expanse of corn-land was dotted with swathes and reapers, while along the lanes where the sickle had passed could be seen the backs of women as they stooped among the tall, thick grain or lifted armfuls of corn and rested them against the shocks. In one corner a woman was bending over a cradle, and the whole stubble was studded with sheaves and cornflowers. In another direction shirt-sleeved men were standing on waggons, shaking the soil from the stalks of sheaves, and stacking them for carrying. As soon as the foreman (dressed in a blouse and high boots, and carrying a tally-stick) caught sight of Papa, he hastened to take off his lamb’s-wool cap and, wiping his red head, told the women to get up. Papa’s chestnut horse went trotting along with a prancing gait as it tossed its head and swished its tail to and fro to drive away the gadflies and countless other insects which tormented its flanks, while his two greyhounds--their tails curved like sickles--went springing gracefully over the stubble. Milka was always first, but every now and then she would halt with a shake of her head to await the whipper-in. The chatter of the peasants; the rumbling of horses and waggons; the joyous cries of quails; the hum of insects as they hung suspended in the motionless air; the smell of the soil and grain and steam from our horses; the thousand different lights and shadows which the burning sun cast upon the yellowish-white cornland; the purple forest in the distance; the white gossamer threads which were floating in the air or resting on the soil-all these things I observed and heard and felt to the core.

> Russian: Доезжачий, прозывавшийся Турка, на голубой, горбоносой лошади, в мохнатой шапке, с огромным рогом за плечами и ножом на поясе, ехал впереди всех. По мрачной и свирепой наружности этого человека скорее можно было подумать, что он едет на смертный бой, чем на охоту. Около задних ног его лошади, пестрым, волнующимся клубком, бежали сомкнутые гончие. Жалко было видеть, какая участь постигала ту несчастную, которой вздумывалось отстать. Ей надо было с большими усилиями перетянуть свою подругу, и когда она достигала этого, один из выжлятников, ехавших сзади, непременно хлопал по ней арапником, приговаривая: «в кучу!» Выехав за ворота, папа велел охотникам и нам ехать по дороге, а сам повернул в ржаное поле. Хлебная уборка была во всем разгаре. Необозримое, блестяще-желтое поле замыкалось только с одной стороны высоким, синеющим лесом, который тогда казался мне самым отдаленным, таинственным местом, за которым или кончается свет, или начинаются необитаемые страны. Все поле было покрыто копнами и народом. В высокой, густой ржи виднелись кой-где, на выжатой полосе, согнутая спина жницы, взмах колосьев, когда она перекладывала их между пальцев, женщина, в тени, нагнувшаяся над люлькой, и разбросанные снопы по усеянному васильками жнивью. В другой стороне мужики в одних рубахах, стоя на телегах, накладывали копны и пылили по сухому, раскаленному полю. Староста, в сапогах и армяке в накидку, с бирками в руке, издалека заметив папа, снял свою поярковую шляпу, утирал рыжую голову и бороду полотенцем и покрикивал на баб. Рыженькая лошадка, на которой ехал папа, шла легкой, игривой ходой, изредка опуская голову к груди, вытягивая поводья и смахивая густым хвостом оводов и мух, которые жадно лепились на нее. Две борзые собаки, напряженно загнув хвост серпом и высоко поднимая ноги, грациозно перепрыгивали по высокому жнивью, за ногами лошади; Милка бежала впереди и, загнув голову, ожидала прикормки. Говор народа, топот лошадей и телег, веселый свист перепелов, жужжание насекомых, которые неподвижными стаями вились в воздухе, запах полыни, соломы и лошадиного пота, тысячи различных цветов и теней, которые разливало палящее солнце по светло-желтому жнивью, синей дали леса и бело-лиловым облакам, белые паутины, которые носились в воздухе или ложились по жнивью, — всё это я видел, слышал и чувствовал.

[¶1] Arrived at the Kalinovo wood, we found the carriage awaiting us there, with, beside it, a one-horse waggonette driven by the butler--a waggonette in which were a tea-urn, some apparatus for making ices, and many other attractive boxes and bundles, all packed in straw! There was no mistaking these signs, for they meant that we were going to have tea, fruit, and ices in the open air. This afforded us intense delight, since to drink tea in a wood and on the grass and where none else had ever drunk tea before seemed to us a treat beyond expressing.

> Russian: Подъехав к Калиновому лесу, мы нашли линейку уже там и, сверх всякого ожидания, еще телегу в одну лошадь, на середине которой сидел буфетчик. Из-под сена виднелись: самовар, кадка с мороженой формой и еще кой-какие привлекательные узелки и коробочки. Нельзя было ошибиться: это был чай на чистом воздухе, мороженое и фрукты. При виде телеги, мы изъявили шумную радость, потому что пить чай в лесу на траве и вообще на таком месте, на котором никто и никогда не пивал чаю, считалось большим наслаждением.

[¶2] When Turka arrived at the little clearing where the carriage was halted he took Papa’s detailed instructions as to how we were to divide ourselves and where each of us was to go (though, as a matter of fact, he never acted according to such instructions, but always followed his own devices). Then he unleashed the hounds, fastened the leashes to his saddle, whistled to the pack, and disappeared among the young birch trees the liberated hounds jumping about him in high delight, wagging their tails, and sniffing and gambolling with one another as they dispersed themselves in different directions.

> Russian: Турка подъехал к острову, остановился, внимательно выслушал от папа подробное наставление, как равняться и куда выходить (впрочем, он никогда не соображался с этим наставлением, а делал по своему), разомкнул собак, не спеша второчил смычки, сел на лошадь и, посвистывая, скрылся за молодыми березками. Разомкнутые гончие прежде всего маханиями хвостов выразили свое удовольствие, встряхнулись, оправились и потом уже маленькой рысцой, принюхиваясь и махая хвостами, побежали в разные стороны.

[¶3] “Has anyone a pocket-handkerchief to spare?” asked Papa. I took mine from my pocket and offered it to him.

> Russian: — Есть у тебя платок? спросил папа. Я вынул из кармана и показал ему.

[¶4] “Very well. Fasten it to this greyhound here.”

> Russian: — Ну, так возьми на платок эту серую собаку....

[¶5] “Gizana?” I asked, with the air of a connoisseur.

> Russian: — Жирана? сказал я, с видом знатока.

[¶6] “Yes. Then run him along the road with you. When you come to a little clearing in the wood stop and look about you, and don’t come back to me without a hare.”

> Russian: — Да; и беги по дороге. Когда придет полянка, остановись и смотри: ко мне без зайца не приходить!

[¶7] Accordingly I tied my handkerchief round Gizana’s soft neck, and set off running at full speed towards the appointed spot, Papa laughing as he shouted after me, “Hurry up, hurry up or you’ll be late!”

> Russian: Я обмотал платком мохнатую шею Жирана и опрометью бросился бежать к назначенному месту. Папа смеялся и кричал мне вслед: — Скорей, скорей, а то опоздаешь.

[¶8] Every now and then Gizana kept stopping, pricking up his ears, and listening to the hallooing of the beaters. Whenever he did this I was not strong enough to move him, and could do no more than shout, “Come on, come on!” Presently he set off so fast that I could not restrain him, and I encountered more than one fall before we reached our destination. Selecting there a level, shady spot near the roots of a great oak-tree, I lay down on the turf, made Gizana crouch beside me, and waited. As usual, my imagination far outstripped reality. I fancied that I was pursuing at least my third hare when, as a matter of fact, the first hound was only just giving tongue. Presently, however, Turka’s voice began to sound through the wood in louder and more excited tones, the baying of a hound came nearer and nearer, and then another, and then a third, and then a fourth, deep throat joined in the rising and falling cadences of a chorus, until the whole had united their voices in one continuous, tumultuous burst of melody. As the Russian proverb expresses it, “The forest had found a tongue, and the hounds were burning as with fire.” My excitement was so great that I nearly swooned where I stood. My lips parted themselves as though smiling, the perspiration poured from me in streams, and, in spite of the tickling sensation caused by the drops as they trickled over my chin, I never thought of wiping them away. I felt that a crisis was approaching. Yet the tension was too unnatural to last. Soon the hounds came tearing along the edge of the wood, and then--behold, they were racing away from me again, and of hares there was not a sign to be seen! I looked in every direction and Gizana did the same--pulling at his leash at first and whining. Then he lay down again by my side, rested his muzzle on my knees, and resigned himself to disappointment. Among the naked roots of the oak-tree under which I was sitting. I could see countless ants swarming over the parched grey earth and winding among the acorns, withered oak-leaves, dry twigs, russet moss, and slender, scanty blades of grass. In serried files they kept pressing forward on the level track they had made for themselves--some carrying burdens, some not. I took a piece of twig and barred their way. Instantly it was curious to see how they made light of the obstacle. Some got past it by creeping underneath, and some by climbing over it. A few, however, there were (especially those weighted with loads) who were nonplussed what to do. They either halted and searched for a way round, or returned whence they had come, or climbed the adjacent herbage, with the evident intention of reaching my hand and going up the sleeve of my jacket. From this interesting spectacle my attention was distracted by the yellow wings of a butterfly which was fluttering alluringly before me. Yet I had scarcely noticed it before it flew away to a little distance and, circling over some half-faded blossoms of white clover, settled on one of them. Whether it was the sun’s warmth that delighted it, or whether it was busy sucking nectar from the flower, at all events it seemed thoroughly comfortable. It scarcely moved its wings at all, and pressed itself down into the clover until I could hardly see its body. I sat with my chin on my hands and watched it with intense interest.

> Russian: Жиран беспрестанно останавливался, поднимая уши, и прислушивался к порсканью охотников. У меня недоставало сил стащить его с места, и я начинал кричать: «ату! ату!» Тогда Жиран рвался так сильно, что я насилу мог удерживать его, и не раз упал, покуда добрался до места. Избрав у корня высокого дуба тенистое и ровное место, я лег на траву, усадил подле себя Жирана и начал ожидать. Воображение мое, как всегда бывает в подобных случаях, ушло далеко вперед действительности: я воображал себе, что травлю уже третьего зайца, в то время, как отозвалась в лесу первая гончая. Голос Турки громче и одушевленнее раздался по лесу; гончая взвизгивала, и голос ее слышался чаще и чаще; к нему присоединился другой, басистый голос, потом третий, четвертый.... Голоса эти то замолкали, то перебивали друг друга. Звуки постепенно становились сильнее и непрерывнее и наконец слились в один звонкий, заливистый гул. Остров был голосистый и гончие варили варом. Услыхав это, я замер на своем месте. Вперив глаза в опушку, я бессмысленно улыбался; пот катился с меня градом, и хотя капли его, сбегая по подбородку, щекотали меня, я не вытирал их. Мне казалось, что не может быть решительнее этой минуты. Положение этой напряженности было слишком неестественно, чтобы продолжаться долго. Гончие то заливались около самой опушки, то постепенно отдалялись от меня; зайца не было. Я стал смотреть по сторонам. С Жираном было то же самое: сначала он рвался и взвизгивал, потом лег подле меня, положил морду мне на колени и успокоился. Около оголившихся корней того дуба, под которым я сидел, по серой, сухой земле, между сухими дубовыми листьями, жолудьми, пересохшими, обомшалыми хворостинками, желто- зеленым мхом и изредка пробивавшимися, тонкими, зелеными травками, кишмя кишели муравьи. Они, один за другим, торопились, по пробитым ими торным дорожкам: некоторые с тяжестями, другие порожняком. Я взял в руки хворостину и загородил ею дорогу. Надо было видеть, как одни, презирая опасность, подлезали под нее, другие перелезали через; а некоторые, особенно те, которые были с тяжестями, совершенно терялись и не знали, чтó делать: останавливались, искали обхода, или ворочались назад, или по хворостинке добирались до моей руки и, кажется, намеревались забраться под рукав моей курточки. От этих интересных наблюдений я был отвлечен бабочкой, с желтыми крылышками, которая чрезвычайно заманчиво вилась передо мною. Как только я обратил на нее внимание, она отлетела от меня шага на два, повилась над почти увядшим белым цветком дикого клевера и села на него. Не знаю, солнышко ли ее пригрело, или она брала сок из этой травки — только видно было, что ей очень хорошо. Она изредка взмахивала крылышками и прижималась к цветку, наконец совсем замерла. Я положил голову на обе руки и с удовольствием смотрел на нее.

[¶9] Suddenly Gizana sprang up and gave me such a violent jerk that I nearly rolled over. I looked round. At the edge of the wood a hare had just come into view, with one ear bent down and the other one sharply pricked. The blood rushed to my head, and I forgot everything else as I shouted, slipped the dog, and rushed towards the spot. Yet all was in vain. The hare stopped, made a rush, and was lost to view.

> Russian: Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой, что я чуть было не упал. Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в голову и я всё забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым голосом, пустил собаку и бросился бежать. Но не успел я этого сделать, как уже стал раскаяваться: заяц присел, сделал прыжок, и больше я его не видал.

[¶10] How confused I felt when at that moment Turka stepped from the undergrowth (he had been following the hounds as they ran along the edges of the wood)! He had seen my mistake (which had consisted in my not biding my time), and now threw me a contemptuous look as he said, “Ah, master!” And you should have heard the tone in which he said it! It would have been a relief to me if he had then and there suspended me to his saddle instead of the hare. For a while I could only stand miserably where I was, without attempting to recall the dog, and ejaculate as I slapped my knees, “Good heavens! What a fool I was!” I could hear the hounds retreating into the distance, and baying along the further side of the wood as they pursued the hare, while Turka rallied them with blasts on his gorgeous horn: yet I did not stir.

> Russian: Но каков был мой стыд, когда вслед за гончими, которые в голос вывели на опушку, из-за кустов показался Турка! Он видел мою ошибку (которая состояла в том, что я не выдержал) и, презрительно взглянув на меня, сказал только: «эх, барин!» Но надо знать, как это было сказано! Мне было бы легче, ежели бы он меня, как зайца, повесил на седло. Долго стоял я в сильном отчаянии на том же месте, не звал собаки и только твердил, ударяя себя по ляжкам. — Боже мой, чтó я наделал! Я слышал, как гончие погнали дальше, как застукали20 на другой стороне острова, отбили зайца, и как Турка в свой огромный рог вызывал собак, — но всё не трогался с места....

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/8/#p-N

[¶0] THE hunt was over, a cloth had been spread in the shade of some young birch-trees, and the whole party was disposed around it. The butler, Gabriel, had stamped down the surrounding grass, wiped the plates in readiness, and unpacked from a basket a quantity of plums and peaches wrapped in leaves. Through the green branches of the young birch-trees the sun glittered and threw little glancing balls of light upon the pattern of my napkin, my legs, and the bald moist head of Gabriel. A soft breeze played in the leaves of the trees above us, and, breathing softly upon my hair and heated face, refreshed me beyond measure. When we had finished the fruit and ices, nothing remained to be done around the empty cloth, so, despite the oblique, scorching rays of the sun, we rose and proceeded to play.

> Russian: Охота кончилась. В тени молодых березок был разостлан ковер и на ковре кружком сидело всё общество. Буфетчик Гаврило, примяв около себя зеленую сочную траву, перетирал тарелки и доставал из коробочки завернутые в листья сливы и персики. Сквозь зеленые ветви молодых берез просвечивало солнце и бросало на узоры ковра, на мои ноги и даже на плешивую, вспотевшую голову Гаврилы круглые, колебающиеся просветы. Легкий ветерок, пробегая по листве деревьев, по моим волосам и вспотевшему лицу, чрезвычайно освежал меня. Когда нас оделили мороженым и фруктами, делать на ковре было нечего, и мы, несмотря на косые, палящие лучи солнца, встали и отправились играть.

[¶1] “Well, what shall it be?” said Lubotshka, blinking in the sunlight and skipping about the grass, “Suppose we play Robinson?”

> Russian: — Ну, во чтó? сказала Любочка, щурясь от солнца и припрыгивая по траве. — Давайте в Робинзона.

[¶2] “No, that’s a tiresome game,” objected Woloda, stretching himself lazily on the turf and gnawing some leaves, “Always Robinson! If you want to play at something, play at building a summerhouse.”

> Russian: — Нет.... скучно, сказал Володя, лениво повалившись на траву и пережевывая листья: — вечно Робинзон! Ежели непременно хотите, так давайте лучше беседочку строить.

[¶3] Woloda was giving himself tremendous airs. Probably he was proud of having ridden the hunter, and so pretended to be very tired. Perhaps, also, he had too much hard-headedness and too little imagination fully to enjoy the game of Robinson. It was a game which consisted of performing various scenes from The Swiss Family Robinson, a book which we had recently been reading.

> Russian: Володя заметно важничал: должно быть, он гордился тем, что приехал на охотничьей лошади, и притворялся, что очень устал. Может быть, и то, что у него уже было слишком много здравого смысла и слишком мало силы воображения, чтобы вполне наслаждаться игрою в Робинзона. Игра эта состояла в представлении сцен из «Robinson Suisse»,21 которого мы читали не задолго пред этим.

[¶4] “Well, but be a good boy. Why not try and please us this time?” the girls answered. “You may be Charles or Ernest or the father, whichever you like best,” added Katenka as she tried to raise him from the ground by pulling at his sleeve.

> Russian: — Ну, пожалуста.... отчего ты не хочешь сделать нам этого удовольствия? приставали к нему девочки. — Ты будешь Charles или Ernest, или отец — как хочешь? говорила Катенька, стараясь за рукав курточки приподнять его с земли.

[¶5] “No, I’m not going to; it’s a tiresome game,” said Woloda again, though smiling as if secretly pleased.

> Russian: — Право не хочется — скучно! сказал Володя, потягиваясь и вместе с тем самодовольно улыбаясь.

[¶6] “It would be better to sit at home than not to play at ANYTHING,” murmured Lubotshka, with tears in her eyes. She was a great weeper.

> Russian: — Так лучше бы дома сидеть, коли никто не хочет играть, сквозь слезы выговорила Любочка. Она была страшная плакса.

[¶7] “Well, go on, then. Only, DON’T cry; I can’t stand that sort of thing.”

> Russian: — Ну, пойдемте; только не плачь пожалуста: терпеть не могу!

[¶8] Woloda’s condescension did not please us much. On the contrary, his lazy, tired expression took away all the fun of the game. When we sat on the ground and imagined that we were sitting in a boat and either fishing or rowing with all our might, Woloda persisted in sitting with folded hands or in anything but a fisherman’s posture. I made a remark about it, but he replied that, whether we moved our hands or not, we should neither gain nor lose ground--certainly not advance at all, and I was forced to agree with him. Again, when I pretended to go out hunting, and, with a stick over my shoulder, set off into the wood, Woloda only lay down on his back with his hands under his head, and said that he supposed it was all the same whether he went or not. Such behaviour and speeches cooled our ardour for the game and were very disagreeable--the more so since it was impossible not to confess to oneself that Woloda was right, I myself knew that it was not only impossible to kill birds with a stick, but to shoot at all with such a weapon. Still, it was the game, and if we were once to begin reasoning thus, it would become equally impossible for us to go for drives on chairs. I think that even Woloda himself cannot at that moment have forgotten how, in the long winter evenings, we had been used to cover an arm-chair with a shawl and make a carriage of it--one of us being the coachman, another one the footman, the two girls the passengers, and three other chairs the trio of horses abreast. With what ceremony we used to set out, and with what adventures we used to meet on the way! How gaily and quickly those long winter evenings used to pass! If we were always to judge from reality, games would be nonsense; but if games were nonsense, what else would there be left to do?

> Russian: Снисхождение Володи доставило нам очень мало удовольствия; напротив, его ленивый и скучный вид разрушал всё очарование игры. Когда мы сели на землю и, воображая, что плывем на рыбную ловлю, изо всех сил начали грести, Володя сидел сложа руки и в позе, неимеющей ничего схожего с позой рыболова. Я заметил ему это; но он отвечал, что от того, что мы будем больше или меньше махать руками, мы ничего не выиграем и не проиграем и всё же далеко не уедем. Я невольно согласился с ним. Когда, воображая, что я иду на охоту, с палкой на плече, я отправился в лес, Володя лег на спину, закинул руки под голову и сказал мне, что будто бы и он ходил. Такие поступки и слова, охлаждая нас к игре, были крайне неприятны, тем более, что нельзя было в душе не согласиться, что Володя поступает благоразумно. Я сам знаю, что из палки не только что убить птицу, да и выстрелить никак нельзя. Это игра. Коли так рассуждать, то и на стульях ездить нельзя; а Володя, я думаю, сам помнит, как в долгие зимние вечера мы накрывали кресло платками, делали из него коляску, один садился кучером, другой лакеем, девочки в середину, три стула были тройка лошадей, — и мы отправлялись в дорогу. И какие разные приключения случались в этой дороге! и как весело и скоро проходили зимние вечера!... Ежели судить по настоящему, то игры никакой не будет. А игры не будет, что ж тогда остается?...

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/9/#p-N

[¶0] PRETENDING to gather some “American fruit” from a tree, Lubotshka suddenly plucked a leaf upon which was a huge caterpillar, and throwing the insect with horror to the ground, lifted her hands and sprang away as though afraid it would spit at her. The game stopped, and we crowded our heads together as we stooped to look at the curiosity.

> Russian: Представляя, что она рвет с дерева какие-то американские фрукты, Любочка сорвала на одном листке огромной величины червяка, с ужасом бросила его на землю, подняла руки кверху и отскочила, как будто боясь, чтобы из него не брызнуло чего- нибудь. Игра прекратилась; мы все, головами вместе, припали к земле — смотреть эту редкость.

[¶1] I peeped over Katenka’s shoulder as she was trying to lift the caterpillar by placing another leaf in its way. I had observed before that the girls had a way of shrugging their shoulders whenever they were trying to put a loose garment straight on their bare necks, as well as that Mimi always grew angry on witnessing this manoeuvre and declared it to be a chambermaid’s trick. As Katenka bent over the caterpillar she made that very movement, while at the same instant the breeze lifted the fichu on her white neck. Her shoulder was close to my lips, I looked at it and kissed it. She did not turn round, but Woloda remarked without raising his head, “What spooniness!” I felt the tears rising to my eyes, and could not take my gaze from Katenka. I had long been used to her fair, fresh face, and had always been fond of her, but now I looked at her more closely, and felt more fond of her, than I had ever done or felt before. When we returned to the grown-ups, Papa informed us, to our great joy, that, at Mamma’s entreaties, our departure was to be postponed until the following morning. We rode home beside the carriage--Woloda and I galloping near it, and vieing with one another in our exhibition of horsemanship and daring. My shadow looked longer now than it had done before, and from that I judged that I had grown into a fine rider. Yet my complacency was soon marred by an unfortunate occurrence. Desiring to outdo Woloda before the audience in the carriage, I dropped a little behind. Then with whip and spur I urged my steed forward, and at the same time assumed a natural, graceful attitude, with the intention of whooting past the carriage on the side on which Katenka was seated. My only doubt was whether to halloo or not as I did so. In the event, my infernal horse stopped so abruptly when just level with the carriage horses that I was pitched forward on to its neck and cut a very sorry figure!

> Russian: Я смотрел через плечо Катеньки, которая старалась поднять червяка на листочке, подставляя ему его на дороге. Я заметил, что многие девочки имеют привычку подергивать плечами, стараясь этим движением привести спустившееся платье с открытой шеей на настоящее место. Еще помню, что Мими всегда сердилась за это движение и говорила: c'est un geste de femme de chambre.22 Нагнувшись над червяком, Катенька сделала это самое движение, и в то же время ветер поднял косыночку с ее беленькой шейки. Плечико во время этого движения было на два пальца от моих губ. Я смотрел уже не на червяка, смотрел-смотрел и изо всех сил поцаловал плечо Катеньки. Она не обернулась, но я заметил, что шейка ее и уши покраснели. Володя, не поднимая головы, презрительно сказал: — Чтó за нежности? У меня же были слезы на глазах. Я не спускал глаз с Катеньки. Я давно уже привык к ее свеженькому, белокуренькому личику и всегда любил его; но теперь я внимательнее стал всматриваться в него и полюбил еще больше. Когда мы подошли к большим, папа, к великой нашей радости, объявил, что, по просьбе матушки, поездка отложена до завтрашнего утра. Мы поехали назад вместе с линейкой. Володя и я, желая превзойти один другого искусством ездить верхом и молодечеством, гарцовали около нее. Тень моя была длиннее, чем прежде, и, судя по ней, я предполагал, что имею вид довольно красивого всадника; но чувство самодовольства, которое я испытывал, было скоро разрушено следующим обстоятельством. Желая окончательно прельстить всех сидевших в линейке, я отстал немного, потом, с помощью хлыста и ног, разогнал свою лошадку, принял непринужденно-грациозное положение и хотел вихрем пронестись мимо их, с той стороны, с которой сидела Катенька. Я не знал только, чтó лучше: молча ли проскакать, или крикнуть? Но несносная лошадка, поровнявшись с упряжными, несмотря на все мои усилия, остановилась так неожиданно, что я перескочил с седла на шею и чуть-чуть не полетел.

## 10. Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/10/#p-N

[¶0] Papa was a gentleman of the last century, with all the chivalrous character, self-reliance, and gallantry of the youth of that time. Upon the men of the present day he looked with a contempt arising partly from inborn pride and partly from a secret feeling of vexation that, in this age of ours, he could no longer enjoy the influence and success which had been his in his youth. His two principal failings were gambling and gallantry, and he had won or lost, in the course of his career, several millions of roubles.

> Russian: Он был человек прошлого века и имел общий молодежи того века неуловимый характер рыцарства, предприимчивости, самоуверенности, любезности и разгула. На людей нынешнего века он смотрел презрительно, и взгляд этот происходил столько же от врожденной гордости, сколько от тайной досады за то, что в наш век он не мог иметь ни того влияния, ни тех успехов, которые имел в свой. Две главные страсти его в жизни были карты и женщины; он выиграл в продолжение своей жизни несколько миллионов и имел связи с бесчисленным числом женщин всех сословий.

[¶1] Tall and of imposing figure, he walked with a curiously quick, mincing gait, as well as had a habit of hitching one of his shoulders. His eyes were small and perpetually twinkling, his nose large and aquiline, his lips irregular and rather oddly (though pleasantly) compressed, his articulation slightly defective and lisping, and his head quite bald. Such was my father’s exterior from the days of my earliest recollection. It was an exterior which not only brought him success and made him a man a bonnes fortunes but one which pleased people of all ranks and stations. Especially did it please those whom he desired to please. At all junctures he knew how to take the lead, for, though not deriving from the highest circles of society, he had always mixed with them, and knew how to win their respect. He possessed in the highest degree that measure of pride and self-confidence which, without giving offence, maintains a man in the opinion of the world. He had much originality, as well as the ability to use it in such a way that it benefited him as much as actual worldly position or fortune could have done. Nothing in the universe could surprise him, and though not of eminent attainments in life, he seemed born to have acquired them. He understood so perfectly how to make both himself and others forget and keep at a distance the seamy side of life, with all its petty troubles and vicissitudes, that it was impossible not to envy him. He was a connoisseur in everything which could give ease and pleasure, as well as knew how to make use of such knowledge. Likewise he prided himself on the brilliant connections which he had formed through my mother’s family or through friends of his youth, and was secretly jealous of any one of a higher rank than himself--any one, that is to say, of a rank higher than a retired lieutenant of the Guards. Moreover, like all ex-officers, he refused to dress himself in the prevailing fashion, though he attired himself both originally and artistically--his invariable wear being light, loose-fitting suits, very fine shirts, and large collars and cuffs. Everything seemed to suit his upright figure and quiet, assured air. He was sensitive to the pitch of sentimentality, and, when reading a pathetic passage, his voice would begin to tremble and the tears to come into his eyes, until he had to lay the book aside. Likewise he was fond of music, and could accompany himself on the piano as he sang the love songs of his friend A-- or gipsy songs or themes from operas; but he had no love for serious music, and would frankly flout received opinion by declaring that, whereas Beethoven’s sonatas wearied him and sent him to sleep, his ideal of beauty was “Do not wake me, youth” as Semenoff sang it, or “Not one” as the gipsy Taninsha rendered that ditty. His nature was essentially one of those which follow public opinion concerning what is good, and consider only that good which the public declares to be so. [It may be noted that the author has said earlier in the chapter that his father possessed “much originality.”] God only knows whether he had any moral convictions. His life was so full of amusement that probably he never had time to form any, and was too successful ever to feel the lack of them.

> Russian: Большой, статный рост, странная, маленькими шажками походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегда улыбающиеся глазки, большой орлиный нос, неправильные губы, которые как-то неловко, но приятно складывались, недостаток в произношении — пришептывание, и большая во всю голову лысина: вот наружность моего отца, с тех пор, как я его запомню, — наружность, с которою он умел не только прослыть и быть человеком à bonnes fortunes,23 но нравиться всем без исключения — людям всех сословий и состояний, в особенности же тем, которым хотел нравиться. Он умел взять верх в отношениях со всяким. Не быв никогда человеком очень большого света, он всегда водился с людьми этого круга, и так, что был уважаем. Он знал ту крайнюю меру гордости и самонадеянности, которая, не оскорбляя других, возвышала его в мнении света. Он был оригинален, но не всегда, а употреблял оригинальность как средство, заменяющее в иных случаях светскость или богатство. Ничто на свете не могло возбудить в нем чувства удивления: в каком бы он ни был блестящем положении, казалось, он для него был рожден. Он так хорошо умел скрывать от других и удалять от себя известную всем темную, наполненную мелкими досадами и огорчениями, сторону жизни, что нельзя было не завидовать ему. Он был знаток всех вещей, доставляющих удобства и наслаждения, и умел пользоваться ими. Конек его был блестящие связи, которые он имел частию по родству моей матери, частию по своим товарищам молодости, на которых он в душе сердился за то, что они далеко ушли в чинах, а он навсегда остался отставным поручиком гвардии. Он, как и все бывшие военные, не умел одеваться по модному; но зато он одевался оригинально и изящно. Всегда очень широкое и легкое платье, прекрасное белье, большие отвороченные манжеты и воротнички.... Впрочем, все шло к его большому росту, сильному сложению, лысой голове и спокойным, самоуверенным движениям. Он был чувствителен и даже слезлив. Часто, читая вслух, когда он доходил до патетического места, голос его начинал дрожать, слезы показывались, и он с досадой оставлял книгу. Он любил музыку, певал, акомпанируя себе на фортепьяно, романсы приятеля своего А...., цыганские песни и некоторые мотивы из опер; но ученой музыки не любил и, не обращая внимания на общее мнение, откровенно говорил, что сонаты Бетховена нагоняют на него сон и скуку, и что он не знает лучше ничего, как «Не будите меня молоду», как ее певала Семенова, и «Не одна», как певала цыганка Танюша. Его натура была одна из тех, которым для хорошего дела необходима публика. И то только он считал хорошим, что называла хорошим публика. Бог знает, были ли у него какие-нибудь нравственные убеждения? Жизнь его была так полна увлечениями всякого рода, что ему некогда было составлять себе их, да он и был так счастлив в жизни, что не видел в том необходимости.

[¶2] As he grew to old age he looked at things always from a fixed point of view, and cultivated fixed rules--but only so long as that point or those rules coincided with expediency. The mode of life which offered some passing degree of interest--that, in his opinion, was the right one and the only one that men ought to affect. He had great fluency of argument; and this, I think, increased the adaptability of his morals and enabled him to speak of one and the same act, now as good, and now, with abuse, as abominable.

> Russian: В старости у него образовался постоянный взгляд на вещи и неизменные правила, — но единственно на основании практическом: те поступки и образ жизни, которые доставляли ему счастие или удовольствия, он считал хорошими и находил, что так всегда и всем поступать должно. Он говорил очень увлекательно, и эта способность, мне кажется, усиливала гибкость его правил: он в состоянии был тот же поступок рассказать как самую милую шалость и как низкую подлость.

## 11. Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/11/#p-N

[¶0] Twilight had set in when we reached home. Mamma sat down to the piano, and we to a table, there to paint and draw in colours and pencil. Though I had only one cake of colour, and it was blue, I determined to draw a picture of the hunt. In exceedingly vivid fashion I painted a blue boy on a blue horse, and--but here I stopped, for I was uncertain whether it was possible also to paint a blue HARE. I ran to the study to consult Papa, and as he was busy reading he never lifted his eyes from his book when I asked, “Can there be blue hares?” but at once replied, “There can, my boy, there can.” Returning to the table I painted in my blue hare, but subsequently thought it better to change it into a blue bush. Yet the blue bush did not wholly please me, so I changed it into a tree, and then into a rick, until, the whole paper having now become one blur of blue, I tore it angrily in pieces, and went off to meditate in the large arm-chair.

> Russian: Уже смеркалось, когда мы приехали домой. Maman села за рояль, а мы, дети, принесли бумаги, карандаши, краски и расположились рисовать около круглого стола. У меня была только синяя краска; но, несмотря на это, я затеял нарисовать охоту. Очень живо изобразив синего мальчика верхом на синей лошади, и синих собак, я не знал наверное, можно ли нарисовать синего зайца, и побежал к папа в кабинет посоветоваться об этом. Папа читал что-то и на вопрос мой: «бывают ли синие зайцы?» не поднимая головы, отвечал: «бывают, мой друг, бывают». Возвратившись к круглому столу, я изобразил синего зайца, потом нашел нужным переделать из синего зайца куст. Куст тоже мне не понравился: я сделал из него дерево, из дерева — скирд, из скирда — облако и наконец так испачкал всю бумагу синей краской, что с досады разорвал ее и пошел дремать на вольтеровское кресло.

[¶1] Mamma was playing Field’s second concerto. Field, it may be said, had been her master. As I dozed, the music brought up before my imagination a kind of luminosity, with transparent dream-shapes. Next she played the “Sonate Pathetique” of Beethoven, and I at once felt heavy, depressed, and apprehensive. Mamma often played those two pieces, and therefore I well recollect the feelings they awakened in me. Those feelings were a reminiscence--of what? Somehow I seemed to remember something which had never been.

> Russian: Maman играла второй концерт Фильда — своего учителя. Я дремал, и в моем воображении возникали какие-то легкие, светлые и прозрачные воспоминания. Она заиграла патетическую сонату Бетховена, и я вспоминал что-то грустное, тяжелое и мрачное. Maman часто играла эти две пьесы; поэтому я очень хорошо помню чувство, которое они во мне возбуждали. Чувство это было похоже на воспоминания; но воспоминания чего? казалось, что вспоминаешь то, чего никогда не было.

[¶2] Opposite to me lay the study door, and presently I saw Jakoff enter it, accompanied by several long-bearded men in kaftans. Then the door shut again. “Now they are going to begin some business or other,” I thought. I believed the affairs transacted in that study to be the most important ones on earth. This opinion was confirmed by the fact that people only approached the door of that room on tiptoe and speaking in whispers. Presently Papa’s resonant voice sounded within, and I also scented cigar smoke--always a very attractive thing to me. Next, as I dozed, I suddenly heard a creaking of boots that I knew, and, sure enough, saw Karl Ivanitch go on tiptoe, and with a depressed, but resolute, expression on his face and a written document in his hand, to the study door and knock softly. It opened, and then shut again behind him.

> Russian: Против меня была дверь в кабинет, и я видел, как туда вошли Яков и еще какие-то люди в кафтанах и с бородами. Дверь тотчас затворилась за ними. «Ну, начались занятия!» подумал я. Мне казалось, что важнее тех дел, которые делались в кабинете, ничего в мире быть не могло; в этой мысли подтверждало меня еще то, что к дверям кабинета все подходили обыкновенно перешептываясь и на цыпочках; оттуда же был слышен громкий голос папа и запах сигары, который всегда, не знаю почему, меня очень привлекал. В просонках меня вдруг поразил очень знакомый скрип сапогов в официантской. Карл Иваныч, на цыпочках, но с лицом мрачным и решительным, с какими-то записками в руке, подошел к двери и слегка постучался. Его впустили, и дверь опять захлопнулась.

[¶3] “I hope nothing is going to happen,” I mused. “Karl Ivanitch is offended, and might be capable of anything--” and again I dozed off. Nevertheless something DID happen. An hour later I was disturbed by the same creaking of boots, and saw Karl come out, and disappear up the stairs, wiping away a few tears from his cheeks with his pocket handkerchief as he went and muttering something between his teeth. Papa came out behind him and turned aside into the drawing-room.

> Russian: «Как бы не случилось какого-нибудь несчастия — подумал я — Карл Иваныч рассержен: он на всё готов....» Я опять задремал. Однако, несчастия никакого не случилось; через час времени меня разбудил тот же скрип сапогов. Карл Иваныч, утирая платком слезы, которые я заметил на его щеках, вышел из двери и, бормоча что-то себе под нос, пошел наверх. Вслед за ним вышел папа и вошел в гостиную.

[¶4] “Do you know what I have just decided to do?” he asked gaily as he laid a hand upon Mamma’s shoulder.

> Russian: — Знаешь, что я сейчас решил? сказал он веселым голосом, положив руку на плечо maman.

[¶5] “What, my love?”

> Russian: — Чтó, мой друг?

[¶6] “To take Karl Ivanitch with the children. There will be room enough for him in the carriage. They are used to him, and he seems greatly attached to them. Seven hundred roubles a year cannot make much difference to us, and the poor devil is not at all a bad sort of a fellow.” I could not understand why Papa should speak of him so disrespectfully.

> Russian: — Я беру Карла Иваныча с детьми. Место в бричке есть. Они к нему привыкли, и он к ним, кажется, точно привязан; а 700 рублей в год никакого счета не делают, et puis au fond c'est un très bon diable.24 Я никак не мог постигнуть, зачем папа бранит Карла Иваныча.

[¶7] “I am delighted,” said Mamma, “and as much for the children’s sake as his own. He is a worthy old man.”

> Russian: — Я очень рада, сказала maman: — за детей, за него: он славный старик.

[¶8] “I wish you could have seen how moved he was when I told him that he might look upon the 500 roubles as a present! But the most amusing thing of all is this bill which he has just handed me. It is worth seeing,” and with a smile Papa gave Mamma a paper inscribed in Karl’s handwriting. “Is it not capital?” he concluded.

> Russian: — Если бы ты видела, как он был тронут, когда я ему сказал, чтобы он оставил эти 500 рублей в виде подарка... но что забавнее всего — это счет, который он принес мне. Это стóит посмотреть, прибавил он с улыбкой, подавая ей записку, написанную рукою Карла Иваныча: — прелесть!

[¶9] The contents of the paper were as follows: [The joke of this bill consists chiefly in its being written in very bad Russian, with continual mistakes as to plural and singular, prepositions and so forth.]

> Russian: Вот содержание этой записки:

[¶10] “Two book for the children--70 copeck. Coloured paper, gold frames, and a pop-guns, blockheads [This word has a double meaning in Russian.] for cutting out several box for presents--6 roubles, 55 copecks. Several book and a bows, presents for the childrens--8 roubles, 16 copecks. A gold watches promised to me by Peter Alexandrovitch out of Moscow, in the years 18-- for 140 roubles. Consequently Karl Mayer have to receive 139 rouble, 79 copecks, beside his wage.”

> Russian: «Для детьей два удочка — 70 копек. «Цветной бумага, золотой коемочка, клестир и болван для коробочка, в подарках — 6 р. 55 к. «Книга и лук, подарка детьям — 8р. 16 к. «Панталон Николаю — 4 рубли. «Обещаны Петром Алексантровичь из Москву в 18.. году золотые часы в 140 рублей. «Итого следует получить Карлу Мауеру кроме жалованию — 159 рублей 79 копек».

[¶11] If people were to judge only by this bill (in which Karl Ivanitch demanded repayment of all the money he had spent on presents, as well as the value of a present promised to himself), they would take him to have been a callous, avaricious egotist yet they would be wrong.

> Russian: Прочтя эту записку, в которой Карл Иваныч требует, чтобы ему заплатили все деньги, издержанные им на подарки, и даже заплатили бы за обещанный подарок, всякий подумает, что Карл Иваныч больше ничего, как бесчувственный и корыстолюбивый себялюбец, — и всякий ошибется.

[¶12] It appears that he had entered the study with the paper in his hand and a set speech in his head, for the purpose of declaiming eloquently to Papa on the subject of the wrongs which he believed himself to have suffered in our house, but that, as soon as ever he began to speak in the vibratory voice and with the expressive intonations which he used in dictating to us, his eloquence wrought upon himself more than upon Papa; with the result that, when he came to the point where he had to say, “however sad it will be for me to part with the children,” he lost his self-command utterly, his articulation became choked, and he was obliged to draw his coloured pocket-handkerchief from his pocket.

> Russian: Войдя в кабинет с записками в руке и с приготовленной речью в голове, он намеревался красноречиво изложить перед папа все несправедливости, претерпённые им в нашем доме; но когда он начал говорить тем же трогательным голосом и с теми же чувствительными интонациями, с которыми он обыкновенно диктовал нам, его красноречие подействовало сильнее всего на него самого; так-что, дойдя до того места, в котором он говорил: «как ни грустно мне будет расстаться с детьми», он совсем сбился, голос его задрожал и он принужден был достать из кармана клетчатый платок.

[¶13] “Yes, Peter Alexandrovitch,” he said, weeping (this formed no part of the prepared speech), “I am grown so used to the children that I cannot think what I should do without them. I would rather serve you without salary than not at all,” and with one hand he wiped his eyes, while with the other he presented the bill.

> Russian: — Да, Петр Александрыч, сказал он сквозь слезы (этого места совсем не было в приготовленной речи): — я так привык к детям, что не знаю, чтó буду делать без них. Лучше я без жалованья буду служить вам, прибавил он, одной рукой утирая слезы, а другой подавая счет.

[¶14] Although I am convinced that at that moment Karl Ivanitch was speaking with absolute sincerity (for I know how good his heart was), I confess that never to this day have I been able quite to reconcile his words with the bill.

> Russian: Что Карл Иваныч в эту минуту говорил искренно, это я утвердительно могу сказать, потому что знаю его доброе сердце; но каким образом согласовался счет с его словами, остается для меня тайной.

[¶15] “Well, if the idea of leaving us grieves you, you may be sure that the idea of dismissing you grieves me equally,” said Papa, tapping him on the shoulder. Then, after a pause, he added, “But I have changed my mind, and you shall not leave us.”

> Russian: — Если вам грустно, то мне было бы еще грустнее расстаться с вами, сказал папа, потрепав его по плечу:—я теперь раздумал.

[¶16] Just before supper Grisha entered the room. Ever since he had entered the house that day he had never ceased to sigh and weep--a portent, according to those who believed in his prophetic powers, that misfortune was impending for the household. He had now come to take leave of us, for to-morrow (so he said) he must be moving on. I nudged Woloda, and we moved towards the door.

> Russian: Не задолго перед ужином в комнату вошел Гриша. Он с самого того времени, как вошел в наш дом, не переставал вздыхать и плакать, что, по мнению тех, которые верили в его способность предсказывать, предвещало какую нибудь беду нашему дому. Он стал прощаться и сказал, что завтра утром пойдет дальше. Я подмигнул Володе и вышел в дверь.

[¶17] “What is the matter?” he said.

> Russian: — Чтó?

[¶18] “This--that if we want to see Grisha’s chains we must go upstairs at once to the men-servants’ rooms. Grisha is to sleep in the second one, so we can sit in the store-room and see everything.”

> Russian: — Если хотите посмотреть Гришины вериги, то пойдемте сейчас на мужской верх — Гриша спит во второй комнате — в чулане прекрасно можно сидеть, и мы всё увидим.

[¶19] “All right. Wait here, and I’ll tell the girls.”

> Russian: — Отлично! Подожди здесь: я позову девочек.

[¶20] The girls came at once, and we ascended the stairs, though the question as to which of us should first enter the store-room gave us some little trouble. Then we cowered down and waited.

> Russian: Девочки выбежали, и мы отправились наверх. Не без спору решив, кому первому войти в темный чулан, мы уселись и стали ждать.

## 12. Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/12/#p-N

[¶0] WE all felt a little uneasy in the thick darkness, so we pressed close to one another and said nothing. Before long Grisha arrived with his soft tread, carrying in one hand his staff and in the other a tallow candle set in a brass candlestick. We scarcely ventured to breathe.

> Russian: Нам всем было жутко в темноте; мы жались один к другому и ничего не говорили. Почти вслед за нами тихими шагами вошел Гриша. В одной руке он держал свой посох, в другой — сальную свечу в медном подсвечнике. Мы не переводили дыхания.

[¶1] “Our Lord Jesus Christ! Holy Mother of God! Father, Son, and Holy Ghost!” he kept repeating, with the different intonations and abbreviations which gradually become peculiar to persons who are accustomed to pronounce the words with great frequency.

> Russian: — Господи Иисусе Христе! Мати Пресвятая Богородица! Отцу и Сыну и Святому Духу.... вдыхая в себя воздух, твердил он, с различными интонациями и сокращениями, свойственными только тем, которые часто повторяют эти слова.

[¶2] Still praying, he placed his staff in a corner and looked at the bed; after which he began to undress. Unfastening his old black girdle, he slowly divested himself of his torn nankeen kaftan, and deposited it carefully on the back of a chair. His face had now lost its usual disquietude and idiocy. On the contrary, it had in it something restful, thoughtful, and even grand, while all his movements were deliberate and intelligent.

> Russian: С молитвой поставив свой посох в угол и осмотрев постель, он стал раздеваться. Распоясав свой старенький черный кушак, он медленно снял изорванный нанковый зипун, тщательно сложил его и повесил на спинку стула. Лицо его теперь не выражало, как обыкновенно, торопливости и тупоумия; напротив, он был спокоен, задумчив и даже величав. Движения его были медленны и обдуманны.

[¶3] Next, he lay down quietly in his shirt on the bed, made the sign of the cross towards every side of him, and adjusted his chains beneath his shirt--an operation which, as we could see from his face, occasioned him considerable pain. Then he sat up again, looked gravely at his ragged shirt, and rising and taking the candle, lifted the latter towards the shrine where the images of the saints stood. That done, he made the sign of the cross again, and turned the candle upside down, when it went out with a hissing noise. Through the window (which overlooked the wood) the moon (nearly full) was shining in such a way that one side of the tall white figure of the idiot stood out in the pale, silvery moonlight, while the other side was lost in the dark shadow which covered the floor, walls, and ceiling. In the courtyard the watchman was tapping at intervals upon his brass alarm plate. For a while Grisha stood silently before the images and, with his large hands pressed to his breast and his head bent forward, gave occasional sighs. Then with difficulty he knelt down and began to pray.

> Russian: Оставшись в одном белье, он тихо опустился на кровать, окрестил ее со всех сторон, и, как видно было, с усилием — потому что он поморщился — поправил под рубашкой вериги. Посидев немного и заботливо осмотрев прорванное в некоторых местах белье, он встал, с молитвой поднял свечу в уровень с кивотом, в котором стояло несколько образов, перекрестился на них и перевернул свечу огнем вниз. Она с треском потухла. В окна, обращенные на лес, ударяла почти полная луна. Длинная белая фигура юродивого с одной стороны была освещена бледными, серебристыми лучами месяца, с другой — черной тенью; вместе с тенями от рам, падала на пол, стены и доставала до потолка. На дворе караульщик стучал в чугунную доску. Сложив свои огромные руки на груди, опустив голову и беспрестанно тяжело вздыхая, Гриша молча стоял перед иконами, потом с трудом опустился на колени и стал молиться.

[¶4] At first he repeated some well-known prayers, and only accented a word here and there. Next, he repeated thee same prayers, but louder and with increased accentuation. Lastly he repeated them again and with even greater emphasis, as well as with an evident effort to pronounce them in the old Slavonic Church dialect. Though disconnected, his prayers were very touching. He prayed for all his benefactors (so he called every one who had received him hospitably), with, among them, Mamma and ourselves. Next he prayed for himself, and besought God to forgive him his sins, at the same time repeating, “God forgive also my enemies!” Then, moaning with the effort, he rose from his knees--only to fall to the floor again and repeat his phrases afresh. At last he regained his feet, despite the weight of the chains, which rattled loudly whenever they struck the floor.

> Russian: Сначала он тихо говорил известные молитвы, ударяя только на некоторые слова, потом повторил их, но громче и с большим одушевлением. Он начал говорить свои слова, с заметным усилием стараясь выражаться по-славянски. Слова его были нескладны, но трогательны. Он молился о всех благодетелях своих (так он называл тех, которые принимали его), в том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы Бог простил ему его тяжкие грехи, твердил; «Боже, прости врагам моим!» кряхтя поднимался и, повторяя еще и еще те же слова, припадал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой, резкий звук, ударяясь о землю.

[¶5] Woloda pinched me rudely in the leg, but I took no notice of that (except that I involuntarily touched the place with my hand), as I observed with a feeling of childish astonishment, pity, and respect the words and gestures of Grisha. Instead of the laughter and amusement which I had expected on entering the store-room, I felt my heart beating and overcome.

> Russian: Володя ущипнул меня очень больно за ногу; но я даже не оглянулся: потер только рукой то место и продолжал, с чувством детского удивления, жалости и благоговения, следить за всеми движениями и словами Гриши. Вместо веселия и смеха, на которые я рассчитывал, входя в чулан, я чувствовал дрожь и замирание сердца.

[¶6] Grisha continued for some time in this state of religious ecstasy as he improvised prayers and repeated again and yet again, “Lord, have mercy upon me!” Each time that he said, “Pardon me, Lord, and teach me to do what Thou wouldst have done,” he pronounced the words with added earnestness and emphasis, as though he expected an immediate answer to his petition, and then fell to sobbing and moaning once more. Finally, he went down on his knees again, folded his arms upon his breast, and remained silent. I ventured to put my head round the door (holding my breath as I did so), but Grisha still made no movement except for the heavy sighs which heaved his breast. In the moonlight I could see a tear glistening on the white patch of his blind eye.

> Russian: Долго еще находился Гриша в этом положении религиозного восторга и импровизировал молитвы. То твердил он несколько раз сряду: Господи помилуй, но каждый раз с новой силой и выражением; то говорил он: прости мя, Господи, научи мя что творить.... научи мя что творити, Господи! с таким выражением, как будто ожидал сейчас же ответа на свои слова; то слышны были одни жалобные рыдания.... Он приподнялся на колени, сложил руки на груди и замолк. Я потихоньку высунул голову из двери и не переводил дыхания. Гриша не шевелился; из груди его вырывались тяжелые вздохи; в мутном зрачке его кривого глаза, освещенного луною, остановилась слеза.

[¶7] “Yes, Thy will be done!” he exclaimed suddenly, with an expression which I cannot describe, as, prostrating himself with his forehead on the floor, he fell to sobbing like a child.

> Russian: — Да будет воля Твоя! вскричал он вдруг с неподражаемым выражением, упал лбом на землю и зарыдал как ребенок.

[¶8] Much sand has run out since then, many recollections of the past have faded from my memory or become blurred in indistinct visions, and poor Grisha himself has long since reached the end of his pilgrimage; but the impression which he produced upon me, and the feelings which he aroused in my breast, will never leave my mind. O truly Christian Grisha, your faith was so strong that you could feel the actual presence of God; your love so great that the words fell of themselves from your lips. You had no reason to prove them, for you did so with your earnest praises of His majesty as you fell to the ground speechless and in tears!

> Russian: Много воды утекло с тех пор, много воспоминаний о былом потеряли для меня значение и стали смутными мечтами, даже и странник Гриша давно окончил свое последнее странствование; но впечатление, которое он произвел на меня, и чувство, которое возбудил, никогда не умрут в моей памяти. О, великий христианин Гриша! Твоя вера была так сильна, что ты чувствовал близость Бога, твоя любовь так велика, что слова сами собою лились из уст твоих — ты их не поверял рассудком.... И какую высокую хвалу ты принес Его величию, когда, не находя слов, в слезах повалился на землю!...

[¶9] Nevertheless the sense of awe with which I had listened to Grisha could not last for ever. I had now satisfied my curiosity, and, being cramped with sitting in one position so long, desired to join in the tittering and fun which I could hear going on in the dark store-room behind me. Some one took my hand and whispered, “Whose hand is this?” Despite the darkness, I knew by the touch and the low voice in my ear that it was Katenka. I took her by the arm, but she withdrew it, and, in doing so, pushed a cane chair which was standing near. Grisha lifted his head looked quietly about him, and, muttering a prayer, rose and made the sign of the cross towards each of the four corners of the room.

> Russian: Чувство умиления, с которым я слушал Гришу, не могло долго продолжаться, во-первых потому, что любопытство мое было насыщено, а во-вторых потому, что я отсидел себе ноги, сидя на одном месте, и мне хотелось присоединиться к общему шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном чулане. Кто-то взял меня за руку и шопотом сказал: чья это рука? В чулане было совершенно темно; но по одному прикосновению и голосу, который шептал мне, над самым ухом, я тотчас узнал Катеньку. Совершенно бессознательно я схватил ее руку в коротеньких рукавчиках за локоть и припал к ней губами. Катенька верно удивилась этому поступку и отдернула руку: этим движеньем она толкнула сломанный стул, стоявший в чулане. Гриша поднял голову, тихо оглянулся и, читая молитвы, стал крестить все углы. Мы с шумом и шопотом выбежали из чулана.

## 13. Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/13/#p-N

[¶0] In days gone by there used to run about the seignorial courtyard of the country-house at Chabarovska a girl called Natashka. She always wore a cotton dress, went barefooted, and was rosy, plump, and gay. It was at the request and entreaties of her father, the clarionet player Savi, that my grandfather had “taken her upstairs”--that is to say, made her one of his wife’s female servants. As chamber-maid, Natashka so distinguished herself by her zeal and amiable temper that when Mamma arrived as a baby and required a nurse Natashka was honoured with the charge of her. In this new office the girl earned still further praises and rewards for her activity, trustworthiness, and devotion to her young mistress. Soon, however, the powdered head and buckled shoes of the young and active footman Foka (who had frequent opportunities of courting her, since they were in the same service) captivated her unsophisticated, but loving, heart. At last she ventured to go and ask my grandfather if she might marry Foka, but her master took the request in bad part, flew into a passion, and punished poor Natashka by exiling her to a farm which he owned in a remote quarter of the Steppes. At length, when she had been gone six months and nobody could be found to replace her, she was recalled to her former duties. Returned, and with her dress in rags, she fell at Grandpapa’s feet, and besought him to restore her his favour and kindness, and to forget the folly of which she had been guilty--folly which, she assured him, should never recur again. And she kept her word.

> Russian: В половине прошлого столетия, по дворам села Хабаровки бегала, в затрапезном платье, босоногая, но веселая, толстая и краснощекая девка Наташка. По заслугам и просьбе отца ее, кларнетиста Саввы, дед мой взял ее вверх — находиться в числе женской прислуги бабушки. Горничная Наташка отличилась в этой должности кротостью нрава и усердием. Когда родилась матушка и понадобилась няня, эту обязанность возложили на Наташку. И на этом новом поприще она заслужила похвалы и награды за свою деятельность, верность и привязанность к молодой госпоже. Но напудренная голова и чулки с пряжками молодого бойкого официанта Фоки, имевшего по службе частые сношения с Натальей, пленили ее грубое, но любящее сердце. Она даже сама решилась итти к дедушке просить позволенья выйти за Фоку замуж. Дедушка принял ее желание за неблагодарность, прогневался и сослал бедную Наталью за наказание на скотный двор в степную деревню. Через 6 месяцев однако, так как никто не мог заменить Наталью, она была возвращена в двор и в прежнюю должность. Возвратившись в затрапезке из изгнания, она явилась к дедушке, упала ему в ноги и просила возвратить ей милость, ласку и забыть ту дурь, которая на нее нашла было и которая, она клялась, уже больше не возвратится. И действительно, она сдержала свое слово.

[¶1] From that time forth she called herself, not Natashka, but Natalia Savishna, and took to wearing a cap. All the love in her heart was now bestowed upon her young charge. When Mamma had a governess appointed for her education, Natalia was awarded the keys as housekeeper, and henceforth had the linen and provisions under her care. These new duties she fulfilled with equal fidelity and zeal. She lived only for her master’s advantage. Everything in which she could detect fraud, extravagance, or waste she endeavoured to remedy to the best of her power. When Mamma married and wished in some way to reward Natalia Savishna for her twenty years of care and labour, she sent for her and, voicing in the tenderest terms her attachment and love, presented her with a stamped charter of her (Natalia’s) freedom, [It will be remembered that this was in the days of serfdom] telling her at the same time that, whether she continued to serve in the household or not, she should always receive an annual pension of 300 roubles. Natalia listened in silence to this. Then, taking the document in her hands and regarding it with a frown, she muttered something between her teeth, and darted from the room, slamming the door behind her. Not understanding the reason for such strange conduct, Mamma followed her presently to her room, and found her sitting with streaming eyes on her trunk, crushing her pocket-handkerchief between her fingers, and looking mournfully at the remains of the document, which was lying torn to pieces on the floor.

> Russian: С тех пор Наташка сделалась Натальей Савишной и надела чепец; весь запас любви, который в ней хранился, она перенесла на барышню свою. Когда подле матушки заменила ее гувернантка, она получила ключи от кладовой, и ей на руки сданы были белье и вся провизия. Новые обязанности эти она исполняла с тем же усердием и любовью. Она вся жила в барском добре, во всем видела трату, порчу, расхищение и всеми средствами старалась противодействовать. Когда maman вышла замуж, желая чем-нибудь отблагодарить Наталью Савишну за ее двадцатилетние труды и привязанность, она позвала ее к себе и, выразив в самых лестных словах всю свою к ней признательность и любовь, вручила ей лист гербовой бумаги, на котором была написана вольная Наталье Савишне, и сказала, что, несмотря на то, будет ли она, или нет продолжать служить в нашем доме, она всегда будет получать ежегодную пенсию в 300 рублей. Наталья Савишна молча выслушала все это, потом, взяв в руки документ, злобно взглянула на него, пробормотала что-то сквозь зубы и выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Не понимая причины такого странного поступка, maman, немного погодя, вошла в комнату Натальи Савишны. Она сидела с заплаканными глазами на сундуке, перебирая пальцами носовой платок, и пристально смотрела на валявшиеся на полу перед ней клочки изорванной вольной.

[¶2] “What is the matter, dear Natalia Savishna?” said Mamma, taking her hand.

> Russian: — Что с вами, голубушка Наталья Савишна? спросила maman, взяв ее за руку.

[¶3] “Nothing, ma’am,” she replied; “only--only I must have displeased you somehow, since you wish to dismiss me from the house. Well, I will go.”

> Russian: — Ничего, матушка, отвечала она: — должно быть, я вам чем-нибудь противна, что вы меня со двора гоните.... Чтó ж, я пойду.

[¶4] She withdrew her hand and, with difficulty restraining her tears, rose to leave the room, but Mamma stopped her, and they wept a while in one another’s arms.

> Russian: Она вырвала свою руку и, едва удерживаясь от слез, хотела уйти из комнаты. Maman удержала ее, обняла, и они обе расплакались.

[¶5] Ever since I can remember anything I can remember Natalia Savishna and her love and tenderness; yet only now have I learnt to appreciate them at their full value. In early days it never occurred to me to think what a rare and wonderful being this old domestic was. Not only did she never talk, but she seemed never even to think, of herself. Her whole life was compounded of love and self-sacrifice. Yet so used was I to her affection and singleness of heart that I could not picture things otherwise. I never thought of thanking her, or of asking myself, “Is she also happy? Is she also contented?” Often on some pretext or another I would leave my lessons and run to her room, where, sitting down, I would begin to muse aloud as though she were not there. She was forever mending something, or tidying the shelves which lined her room, or marking linen, so that she took no heed of the nonsense which I talked--how that I meant to become a general, to marry a beautiful woman, to buy a chestnut horse, to, build myself a house of glass, to invite Karl Ivanitch’s relatives to come and visit me from Saxony, and so forth; to all of which she would only reply, “Yes, my love, yes.” Then, on my rising, and preparing to go, she would open a blue trunk which had pasted on the inside of its lid a coloured picture of a hussar which had once adorned a pomade bottle and a sketch made by Woloda, and take from it a fumigation pastille, which she would light and shake for my benefit, saying:

> Russian: С тех пор, как я себя помню, помню я и Наталью Савишну, ее любовь и ласки; но теперь только умею ценить их, — тогда же мне и в голову не приходило, какое редкое, чудесное создание была эта старушка. Она не только никогда не говорила, но и не думала, кажется, о себе: вся жизнь ее была любовь и самопожертвование. Я так привык к ее бескорыстной, нежной любви к нам, что и не воображал, чтобы это могло быть иначе, нисколько не был благодарен ей и никогда не задавал себе вопросов: а чтó, счастлива ли она? довольна ли? Бывало, под предлогом необходимой надобности, прибежишь от урока в ее комнатку, усядешься и начинаешь мечтать вслух, нисколько не стесняясь ее присутствием. Всегда она бывала чем-нибудь занята: или вязала чулок, или рылась в сундуках, которыми была наполнена ее комната, или записывала белье и, слушая всякий вздор, который я говорил, «как, когда я буду генералом, я женюсь на чудесной красавице, куплю себе рыжую лошадь, построю стеклянный дом и выпишу родных Карла Иваныча из Саксонии», и т. д., она приговаривала: «да, мой батюшка, да». Обыкновенно, когда я вставал и собирался уходить, она отворяла голубой сундук, на крышке которого снутри — как теперь помню — были наклеены: крашеное изображение какого-то гусара, картинка с помадной баночки и рисунок Володи, — вынимала из этого сундука куренье, зажигала его и, помахивая, говаривала:

[¶6] “These, dear, are the pastilles which your grandfather (now in Heaven) brought back from Otchakov after fighting against the Turks.” Then she would add with a sigh: “But this is nearly the last one.”

> Russian: — Это, батюшка, еще очаковское куренье. Когда ваш покойник дедушка — царство небесное — под турку ходили, так оттуда еще привезли, Вот уж последний кусочек остался, прибавляла она со вздохом.

[¶7] The trunks which filled her room seemed to contain almost everything in the world. Whenever anything was wanted, people said, “Oh, go and ask Natalia Savishna for it,” and, sure enough, it was seldom that she did not produce the object required and say, “See what comes of taking care of everything!” Her trunks contained thousands of things which nobody in the house but herself would have thought of preserving.

> Russian: В сундуках, которыми была наполнена ее комната, было решительно всё. Чтò бы ни понадобилось, обыкновенно говаривали: «надо спросить у Натальи Савишны», и, действительно, порывшись немного, она находила требуемый предмет и говаривала: «вот и хорошо, что припрятала». В сундуках этих были тысячи таких предметов, о которых никто в доме, кроме ее, не знал и не заботился.

[¶8] Once I lost my temper with her. This was how it happened. One day after luncheon I poured myself out a glass of kvass, and then dropped the decanter, and so stained the tablecloth.

> Russian: Один раз я на нее рассердился. Вот как это было. За обедом, наливая себе квасу, я уронил графин и облил скатерть.

[¶9] “Go and call Natalia, that she may come and see what her darling has done,” said Mamma.

> Russian: — Позовите-ка Наталью Савишну, чтобы она порадовалась на своего любимчика, сказала maman.

[¶10] Natalia arrived, and shook her head at me when she saw the damage I had done; but Mamma whispered something in her car, threw a look at myself, and then left the room.

> Russian: Наталья Савишна вошла и, увидав лужу, которую я сделал, покачала головой; потом maman сказала ей что-то на ухо, и она, погрозившись на меня, вышла.

[¶11] I was just skipping away, in the sprightliest mood possible, when Natalia darted out upon me from behind the door with the tablecloth in her hand, and, catching hold of me, rubbed my face hard with the stained part of it, repeating, “Don’t thou go and spoil tablecloths any more!” I struggled hard, and roared with temper.

> Russian: После обеда я, в самом веселом расположении духа, припрыгивая, отправился в залу, как вдруг из-за двери выскочила Наталья Савишна, с скатертью в руке, поймала меня и, несмотря на отчаянное сопротивление с моей стороны, начала тереть меня мокрым по лицу, приговаривая: «не пачкай скатертей, не пачкай скатертей!» Меня так это обидело, что я разревелся от злости.

[¶12] “What?” I said to myself as I fled to the drawing-room in a mist of tears, “To think that Natalia Savishna-just plain Natalia-should say ‘THOU’ to me and rub my face with a wet tablecloth as though I were a mere servant-boy! It is abominable!”

> Russian: «Как! — говорил я сам себе, прохаживаясь по зале и захлебываясь от слез — Наталья Савишна, просто Наталья, говорит мне ты, и еще бьет меня по лицу мокрой скатертью, как дворового мальчишку. Нет, это ужасно!»

[¶13] Seeing my fury, Natalia departed, while I continued to strut about and plan how to punish the bold woman for her offence. Yet not more than a few moments had passed when Natalia returned and, stealing to my side, began to comfort me,

> Russian: Когда Наталья Савишна увидала, что я распустил слюни, она тотчас же убежала, а я, продолжая прохаживаться, рассуждал о том, как бы отплатить дерзкой Наталье за нанесенное мне оскорбление. Через несколько минут Наталья Савишна вернулась, робко подошла ко мне и начала увещевать.

[¶14] “Hush, then, my love. Do not cry. Forgive me my rudeness. It was wrong of me. You WILL pardon me, my darling, will you not? There, there, that’s a dear,” and she took from her handkerchief a cornet of pink paper containing two little cakes and a grape, and offered it me with a trembling hand. I could not look the kind old woman in the face, but, turning aside, took the paper, while my tears flowed the faster--though from love and shame now, not from anger.

> Russian: — Полноте, мой батюшка, не плачьте.... простите меня дуру.... я виновата.... уж вы меня простите, мой голубчик.... вот вам. Она вынула из-под платка корнет, сделанный из красной бумаги, в котором были две карамельки и одна винная ягода, и дрожащей рукой подала его мне. У меня не доставало сил взглянуть в лицо доброй старушке; я, отвернувшись, принял подарок, и слезы потекли еще обильнее, но уже не от злости, а от любви и стыда.

## 14. Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/14/#p-N

[¶0] ON the day after the events described, the carriage and the luggage-cart drew up to the door at noon. Nicola, dressed for the journey, with his breeches tucked into his boots and an old overcoat belted tightly about him with a girdle, got into the cart and arranged cloaks and cushions on the seats. When he thought that they were piled high enough he sat down on them, but finding them still unsatisfactory, jumped up and arranged them once more.

> Russian: На другой день после описанных мною происшествий, в двенадцатом часу утра, коляска и бричка стояли у подъезда. Николай был одет по дорожному, то есть штаны были всунуты в сапоги и старый сюртук туго-на-туго подпоясан кушаком. Он стоял в бричке и укладывал шинели и подушки под сиденье; когда оно ему казалось высоко, он садился на подушки и, припрыгивая, обминал их.

[¶1] “Nicola Dimitvitch, would you be so good as to take master’s dressing-case with you?” said Papa’s valet, suddenly standing up in the carriage, “It won’t take up much room.”

> Russian: — Сделайте божескую милость, Николай Дмитрич, нельзя ли к вам будет баринову щикатулку положить, сказал запыхавшийся камердинер папа, высовываясь из коляски: — она маленькая....

[¶2] “You should have told me before, Michael Ivanitch,” answered Nicola snappishly as he hurled a bundle with all his might to the floor of the cart. “Good gracious! Why, when my head is going round like a whirlpool, there you come along with your dressing-case!” and he lifted his cap to wipe away the drops of perspiration from his sunburnt brow.

> Russian: — Вы бы прежде говорили, Михей Иваныч, отвечал Николай скороговоркой и с досадой, изо всех сил бросая какой-то узелок на дно брички. — Ей Богу, голова и так кругом идет, а тут еще вы с вашими щикатулками, прибавил он, приподняв фуражку и утирая с загорелого лба крупные капли пота.

[¶3] The courtyard was full of bareheaded peasants in kaftans or simple shirts, women clad in the national dress and wearing striped handkerchiefs, and barefooted little ones--the latter holding their mothers’ hands or crowding round the entrance-steps. All were chattering among themselves as they stared at the carriage. One of the postillions, an old man dressed in a winter cap and cloak, took hold of the pole of the carriage and tried it carefully, while the other postillion (a young man in a white blouse with pink gussets on the sleeves and a black lamb’s-wool cap which he kept cocking first on one side and then on the other as he arranged his flaxen hair) laid his overcoat upon the box, slung the reins over it, and cracked his thonged whip as he looked now at his boots and now at the other drivers where they stood greasing the wheels of the cart--one driver lifting up each wheel in turn and the other driver applying the grease. Tired post-horses of various hues stood lashing away flies with their tails near the gate--some stamping their great hairy legs, blinking their eyes, and dozing, some leaning wearily against their neighbours, and others cropping the leaves and stalks of dark-green fern which grew near the entrance-steps. Some of the dogs were lying panting in the sun, while others were slinking under the vehicles to lick the grease from the wheels. The air was filled with a sort of dusty mist, and the horizon was lilac-grey in colour, though no clouds were to be seen, A strong wind from the south was raising volumes of dust from the roads and fields, shaking the poplars and birch-trees in the garden, and whirling their yellow leaves away. I myself was sitting at a window and waiting impatiently for these various preparations to come to an end.

> Russian: Дворовые мужчины, в сюртуках, кафтанах, рубашках, без шапок, женщины, в затрапезах, полосатых платках, с детьми на руках, и босоногие ребятишки стояли около крыльца, посматривали на экипажи и разговаривали между собой. Один из ямщиков — сгорбленный старик в зимней шапке и армяке — держал в руке дышло коляски, потрогивал его и глубокомысленно посматривал на ход; другой — видный молодой парень, в одной белой рубахе с красными кумачевыми ластовицами, в черной поярковой шляпе черепеником, которую он, почесывая свои белокурые кудри, сбивал то на одно, то на другое ухо — положил свой армяк на козлы, закинул туда же вожжи и, постегивая плетеным кнутиком, посматривал то на свои сапоги, то на кучеров, которые мазали бричку. Один из них, натужившись, держал подъем; другой, нагнувшись над колесом, тщательно мазал ось и втулку, — даже, чтобы не пропадал остальной на помазке деготь, мазнул им снизу по кругу. Почтовые, разномастные, разбитые лошади стояли у решетки и отмахивались от мух хвостами. Одни из них, выставляя свои косматые, оплывшие ноги, жмурили глаза и дремали; другие, от скуки, чесали друг друга или щипали листья и стебли жесткого темнозеленого папортника, который рос подле крыльца. Несколько борзых собак — одни тяжело дышали, лежа на солнце, другие в тени ходили под коляской и бричкой и вылизывали сало около осей. Во всем воздухе была какая-то пыльная мгла, горизонт был серо-лилового цвета; но ни одной тучки не было на небе. Сильный западный ветер поднимал столбами пыль с дорог и полей, гнул макушки высоких лип и берез сада и далеко относил падавшие, желтые листья. Я сидел у окна и с нетерпением ожидал окончания всех приготовлений.

[¶4] As we sat together by the drawing-room table, to pass the last few moments en famille, it never occurred to me that a sad moment was impending. On the contrary, the most trivial thoughts were filling my brain. Which driver was going to drive the carriage and which the cart? Which of us would sit with Papa, and which with Karl Ivanitch? Why must I be kept forever muffled up in a scarf and padded boots?

> Russian: Когда все собрались в гостиной около круглого стола, чтобы в последний раз провести несколько минут вместе, мне и в голову не приходило, какая грустная минута предстоит нам. Самые пустые мысли бродили в моей голове. Я задавал себе вопросы: какой ямщик поедет в бричке и какой в коляске? кто поедет с папа, кто с Карлом Иванычем? и для чего непременно хотят меня укутать в шарф и ваточную чуйку?

[¶5] “Am I so delicate? Am I likely to be frozen?” I thought to myself. “I wish it would all come to an end, and we could take our seats and start.”

> Russian: «Что́ я за неженка? авось не замерзну. Хоть бы поскорей это все кончилось: сесть бы и ехать».

[¶6] “To whom shall I give the list of the children’s linen?” asked Natalia Savishna of Mamma as she entered the room with a paper in her hand and her eyes red with weeping.

> Russian: — Кому прикажете записку о детском белье отдать? сказала вошедшая, с заплаканными глазами и с запиской в руке, Наталья Савишна, обращаясь к maman.

[¶7] “Give it to Nicola, and then return to say good-bye to them,” replied Mamma. The old woman seemed about to say something more, but suddenly stopped short, covered her face with her handkerchief, and left the room. Something seemed to prick at my heart when I saw that gesture of hers, but impatience to be off soon drowned all other feeling, and I continued to listen indifferently to Papa and Mamma as they talked together. They were discussing subjects which evidently interested neither of them. What must be bought for the house? What would Princess Sophia or Madame Julie say? Would the roads be good?--and so forth.

> Russian: — Николаю отдайте, да приходите же после с детьми проститься. Старушка хотела что-то сказать, но вдруг остановилась, закрыла лицо платком и, махнув рукою, вышла из комнаты. У меня немного защемило в сердце, когда я увидал это движение; но нетерпение ехать было сильнее этого чувства, и я продолжал совершенно равнодушно слушать разговор отца с матушкой. Они говорили о вещах, которые заметно не интересовали ни того, ни другого: что̀ нужно купить для дома? что́ сказать княжне Sophie и Madame Julie? и хороша ли будет дорога?

[¶8] Foka entered, and in the same tone and with the same air as though he were announcing luncheon said, “The carriages are ready.” I saw Mamma tremble and turn pale at the announcement, just as though it were something unexpected.

> Russian: Вошел Фока и точно тем же голосом, которым он докладывал «кушать готово», остановившись у притолки, сказал «лошади готовы». Я заметил, что maman вздрогнула и побледнела при этом известии, как будто оно было для нее неожиданно,

[¶9] Next, Foka was ordered to shut all the doors of the room. This amused me highly. As though we needed to be concealed from some one! When every one else was seated, Foka took the last remaining chair. Scarcely, however, had he done so when the door creaked and every one looked that way. Natalia Savishna entered hastily, and, without raising her eyes, sat own on the same chair as Foka. I can see them before me now-Foka’s bald head and wrinkled, set face, and, beside him, a bent, kind figure in a cap from beneath which a few grey hairs were straggling. The pair settled themselves together on the chair, but neither of them looked comfortable.

> Russian: Фоке приказано было затворить все двери в комнате. Меня это очень забавляло, «как будто все спрятались от кого-нибудь». Когда все сели, Фока тоже присел на кончике стула; но только что он это сделал, дверь скрыпнула и все оглянулись. В комнату торопливо вошла Наталья Савишна и, не поднимая глаз, приютилась около двери на одном стуле с Фокой. Как теперь вижу я плешивую голову, морщинистое неподвижное лицо Фоки и сгорбленную, добрую фигурку в чепце, из-под которого виднеются седые волосы. Они жмутся на одном стуле, и им обоим неловко.

[¶10] I continued preoccupied and impatient. In fact, the ten minutes during which we sat there with closed doors seemed to me an hour. At last every one rose, made the sign of the cross, and began to say good-bye. Papa embraced Mamma, and kissed her again and again.

> Russian: Я продолжал быть беззаботен и нетерпелив. Десять секунд, которые просидели с закрытыми дверьми, показались мне за целый час. Наконец все встали, перекрестились и стали прощаться. Папа обнял maman и несколько раз поцаловал ее.

[¶11] “But enough,” he said presently. “We are not parting for ever.”

> Russian: — Полно, мой дружок, сказал папа: — ведь не на век расстаемся.

[¶12] “No, but it is-so-so sad!” replied Mamma, her voice trembling with emotion.

> Russian: — Все-таки грустно! сказала maman дрожащим от слез голосом.

[¶13] When I heard that faltering voice, and saw those quivering lips and tear-filled eyes, I forgot everything else in the world. I felt so ill and miserable that I would gladly have run away rather than bid her farewell. I felt, too, that when she was embracing Papa she was embracing us all. She clasped Woloda to her several times, and made the sign of the cross over him; after which I approached her, thinking that it was my turn. Nevertheless she took him again and again to her heart, and blessed him. Finally I caught hold of her, and, clinging to her, wept--wept, thinking of nothing in the world but my grief.

> Russian: Когда я услыхал этот голос, увидал ее дрожащие губы и глаза, полные слез, я забыл про всё и мне так стало грустно, больно и страшно, что хотелось бы лучше убежать, чем прощаться с нею. Я понял в эту минуту, что, обнимая отца, она уже прощалась с нами. Она столько раз принималась цаловать и крестить Володю, что — полагая, что она теперь обратится ко мне — я совался вперед; но она еще и еще благословляла его и прижимала к груди. Наконец, я обнял ее и, прильнув к ней, плакал, плакал, ни о чем не думая, кроме своего горя.

[¶14] As we passed out to take our seats, other servants pressed round us in the hall to say good-bye. Yet their requests to shake hands with us, their resounding kisses on our shoulders, [The fashion in which inferiors salute their superiors in Russia.] and the odour of their greasy heads only excited in me a feeling akin to impatience with these tiresome people. The same feeling made me bestow nothing more than a very cross kiss upon Natalia’s cap when she approached to take leave of me. It is strange that I should still retain a perfect recollection of these servants’ faces, and be able to draw them with the most minute accuracy in my mind, while Mamma’s face and attitude escape me entirely. It may be that it is because at that moment I had not the heart to look at her closely. I felt that if I did so our mutual grief would burst forth too unrestrainedly.

> Russian: Когда мы пошли садиться, в передней приступила прощаться докучная дворня. Их «пожалуйте ручку-с», звучные поцалуи в плечико и запах сала от их голов возбудили во мне чувство, самое близкое к огорчению у людей раздражительных. Под влиянием этого чувства я чрезвычайно холодно поцаловал в чепец Наталью Савишну, когда она вся в слезах прощалась со мною. Странно то, что я как теперь вижу все лица дворовых и мог бы нарисовать их со всеми мельчайшими подробностями; но лицо и положение maman решительно ускользают из моего воображения: может быть оттого, что во все это время я ни разу не мог собраться с духом взглянуть на нее. Мне казалось, что если бы я это сделал, ее и моя горесть должны бы были дойти до невозможных пределов.

[¶15] I was the first to jump into the carriage and to take one of the hinder seats. The high back of the carriage prevented me from actually seeing her, yet I knew by instinct that Mamma was still there.

> Russian: Я бросился прежде всех в коляску и уселся на заднем месте. За поднятым верхом я ничего не мог видеть, но какой-то инстинкт говорил мне, что maman еще здесь.

[¶16] “Shall I look at her again or not?” I said to myself. “Well, just for the last time,” and I peeped out towards the entrance-steps. Exactly at that moment Mamma moved by the same impulse, came to the opposite side of the carriage, and called me by name. Hearing her voice behind me. I turned round, but so hastily that our heads knocked together. She gave a sad smile, and kissed me convulsively for the last time.

> Russian: «Посмотреть ли на нее еще, или нет?... Ну в последний раз!» сказал я сам себе и высунулся из коляски к крыльцу. В это время maman, с тою же мыслью, подошла с противоположной стороны коляски и позвала меня по имени. Услыхав ее голос сзади себя, я повернулся к ней, но так быстро, что мы стукнулись головами; она грустно улыбнулась и крепко, крепко поцаловала меня в последний раз.

[¶17] When we had driven away a few paces I determined to look at her once more. The wind was lifting the blue handkerchief from her head as, bent forward and her face buried in her hands, she moved slowly up the steps. Foka was supporting her. Papa said nothing as he sat beside me. I felt breathless with tears--felt a sensation in my throat as though I were going to choke, just as we came out on to the open road I saw a white handkerchief waving from the terrace. I waved mine in return, and the action of so doing calmed me a little. I still went on crying, but the thought that my tears were a proof of my affection helped to soothe and comfort me.

> Russian: Когда мы отъехали несколько сажен, я решился взглянуть на нее. Ветер поднимал голубенькую косыночку, которою была повязана ее голова; опустив голову и закрыв лицо руками, она медленно всходила на крыльцо. Фока поддерживал ее. Папа сидел со мной рядом и ничего не говорил; я же захлебывался от слез, и что-то так давило мне в горле, что я боялся задохнуться..... Выехав на большую дорогу, мы увидали белый платок, которым кто-то махал с балкона. Я стал махать своим, и это движение немного успокоило меня. Я продолжал плакать, и мысль, что слезы мои доказывают мою чувствительность, доставляла мне удовольствие и отраду.

[¶18] After a little while I began to recover, and to look with interest at objects which we passed and at the hind-quarters of the led horse which was trotting on my side. I watched how it would swish its tail, how it would lift one hoof after the other, how the driver’s thong would fall upon its back, and how all its legs would then seem to jump together and the back-band, with the rings on it, to jump too--the whole covered with the horse’s foam. Then I would look at the rolling stretches of ripe corn, at the dark ploughed fields where ploughs and peasants and horses with foals were working, at their footprints, and at the box of the carriage to see who was driving us; until, though my face was still wet with tears, my thoughts had strayed far from her with whom I had just parted--parted, perhaps, for ever. Yet ever and again something would recall her to my memory. I remembered too how, the evening before, I had found a mushroom under the birch-trees, how Lubotshka had quarrelled with Katenka as to whose it should be, and how they had both of them wept when taking leave of us. I felt sorry to be parted from them, and from Natalia Savishna, and from the birch-tree avenue, and from Foka. Yes, even the horrid Mimi I longed for. I longed for everything at home. And poor Mamma!--The tears rushed to my eyes again. Yet even this mood passed away before long.

> Russian: Отъехав с версту, я уселся попокойнее и с упорным вниманием стал смотреть на ближайший предмет перед глазами — заднюю часть пристяжной, которая бежала с моей стороны. Смотрел я, как махала хвостом эта пегая пристяжная, как забивала она одну ногу о другую, как доставал по ней плетеный кнут ямщика и ноги начинали прыгать вместе; смотрел, как прыгала на ней шлея и на шлее кольца, и смотрел до тех пор, покуда эта шлея покрылась около хвоста мылом. Я стал смотреть кругом: на волнующиеся поля спелой ржи, на темный пар, на котором кое-где виднелись соха, мужик, лошадь с жеребенком, на верстовые столбы, заглянул даже на козлы, чтобы узнать, какой ямщик с нами едет; и еще лицо мое не просохло от слез, как мысли мои были далеко от матери, с которой я расстался, может быть, навсегда. Но всякое воспоминание наводило меня на мысль о ней. Я вспомнил о грибе, который нашел накануне в березовой аллее, вспомнил о том, как Любочка с Катенькой поспорили — кому сорвать его, вспомнил о том, как они плакали, прощаясь с нами. Жалко их! и Наталью Савишну жалко, и березовую аллею, и Фоку жалко! Даже злую Мими — и ту жалко. Всё, всё жалко! А бедная maman? И слезы опять навертывались на глаза; но не надолго.

## 15. Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/15/#p-N

[¶0] HAPPY, happy, never-returning time of childhood! How can we help loving and dwelling upon its recollections? They cheer and elevate the soul, and become to one a source of higher joys.

> Russian: Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником, лучших наслаждений.

[¶1] Sometimes, when dreaming of bygone days, I fancy that, tired out with running about, I have sat down, as of old, in my high arm-chair by the tea-table. It is late, and I have long since drunk my cup of milk. My eyes are heavy with sleep as I sit there and listen. How could I not listen, seeing that Mamma is speaking to somebody, and that the sound of her voice is so melodious and kind? How much its echoes recall to my heart! With my eyes veiled with drowsiness I gaze at her wistfully. Suddenly she seems to grow smaller and smaller, and her face vanishes to a point; yet I can still see it--can still see her as she looks at me and smiles. Somehow it pleases me to see her grown so small. I blink and blink, yet she looks no larger than a boy reflected in the pupil of an eye. Then I rouse myself, and the picture fades. Once more I half-close my eyes, and cast about to try and recall the dream, but it has gone.

> Russian: Набегавшись досыта, сидишь, бывало, за чайным столом, на своем высоком креслице; уже поздно, давно выпил свою чашку молока с сахаром, сон смыкает глаза, но не трогаешься с места, сидишь и слушаешь. И как не слушать? Maman говорит с кем-нибудь, и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни звуки эти так много говорят моему сердцу! Отуманенными дремотой глазами я пристально смотрю на ее лицо, и вдруг, она сделалась вся маленькая, маленькая — лицо ее не больше пуговки; но оно мне все так же ясно видно: вижу, как она взглянула на меня и как улыбнулась. Мне нравится видеть ее такой крошечной. Я прищуриваю глаза еще больше, и она делается небольше тех мальчиков, которые бывают в зрачках; но я пошевелился — и очарование разрушилось; я съуживаю глаза, поворачиваюсь, всячески стараюсь возобновить его, но напрасно.

[¶2] I rise to my feet, only to fall back comfortably into the armchair.

> Russian: Я встаю, с ногами забираюсь и уютно укладываюсь на кресло.

[¶3] “There! You are failing asleep again, little Nicolas,” says Mamma. “You had better go to by-by.”

> Russian: — Ты опять заснешь, Николенька, говорит мне maman: — ты бы лучше шел наверх.

[¶4] “No, I won’t go to sleep, Mamma,” I reply, though almost inaudibly, for pleasant dreams are filling all my soul. The sound sleep of childhood is weighing my eyelids down, and for a few moments I sink into slumber and oblivion until awakened by some one. I feel in my sleep as though a soft hand were caressing me. I know it by the touch, and, though still dreaming, I seize hold of it and press it to my lips. Every one else has gone to bed, and only one candle remains burning in the drawing-room. Mamma has said that she herself will wake me. She sits down on the arm of the chair in which I am asleep, with her soft hand stroking my hair, and I hear her beloved, well-known voice say in my ear:

> Russian: — Я не хочу спать, мамаша, ответишь ей, и неясные, но сладкие грёзы наполняют воображение, здоровый детский сон смыкает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор, пока не разбудят. Чувствуешь, бывало, в просонках, что чья-то нежная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко прижмешь ее к губам. Все уже разошлись; одна свеча горит в гостиной; maman сказала, что она сама разбудит меня; это она присела на кресло, на котором я сплю, своей чудесной нежной ручкой провела по моим волосам, и над ухом моим звучит милый знакомый голос :

[¶5] “Get up, my darling. It is time to go by-by.”

> Russian: — Вставай, моя душечка: пора итти спать.

[¶6] No envious gaze sees her now. She is not afraid to shed upon me the whole of her tenderness and love. I do not wake up, yet I kiss and kiss her hand.

> Russian: Ничьи равнодушные взоры не стесняют ее: она не боится излить на меня всю свою нежность и любовь. Я не шевелюсь, но еще крепче цалую ее руку.

[¶7] “Get up, then, my angel.”

> Russian: — Вставай же, мой ангел

[¶8] She passes her other arm round my neck, and her fingers tickle me as they move across it. The room is quiet and in half-darkness, but the tickling has touched my nerves and I begin to awake. Mamma is sitting near me--that I can tell--and touching me; I can hear her voice and feel her presence. This at last rouses me to spring up, to throw my arms around her neck, to hide my head in her bosom, and to say with a sigh:

> Russian: Она другой рукой берет меня за шею, и пальчики ее быстро шевелятся и щекотят меня. В комнате тихо, полу-темно: нервы мои возбуждены щекоткой и пробуждением; мамаша сидит подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос. Все это заставляет меня вскочить, обвить руками ее шею, прижать голову к ее груди и, задыхаясь, сказать:

[¶9] “Ah, dear, darling Mamma, how much I love you!”

> Russian: — Ах, милая, милая мамаша, как я тебя люблю!

[¶10] She smiles her sad, enchanting smile, takes my head between her two hands, kisses me on the forehead, and lifts me on to her lap.

> Russian: Она улыбается своей грустной, очаровательной улыбкой, берет обеими руками мою голову, цалует меня в лоб и кладет к себе на колени.

[¶11] “Do you love me so much, then?” she says. Then, after a few moments’ silence, she continues: “And you must love me always, and never forget me. If your Mamma should no longer be here, will you promise never to forget her--never, Nicolinka? and she kisses me more fondly than ever.

> Russian: — Так ты меня очень любишь? Она молчит с минуту, потом говорит: — смотри, всегда люби меня, никогда не забывай. Если не будет твоей мамаши, ты не забудешь ее? не забудешь, Николенька?

[¶12] “Oh, but you must not speak so, darling Mamma, my own darling Mamma!” I exclaim as I clasp her knees, and tears of joy and love fall from my eyes.

> Russian: Она еще нежнее цалует меня. — Полно! и не говори этого, голубчик мой, душечка моя! вскрикиваю я, цалуя ее колени, и слезы ручьями льются из моих глаз, — слезы любви и восторга.

[¶13] How, after scenes like this, I would go upstairs, and stand before the ikons, and say with a rapturous feeling, “God bless Papa and Mamma!” and repeat a prayer for my beloved mother which my childish lips had learnt to lisp-the love of God and of her blending strangely in a single emotion! After saying my prayers I would wrap myself up in the bedclothes. My heart would feel light, peaceful, and happy, and one dream would follow another. Dreams of what? They were all of them vague, but all of them full of pure love and of a sort of expectation of happiness. I remember, too, that I used to think about Karl Ivanitch and his sad lot. He was the only unhappy being whom I knew, and so sorry would I feel for him, and so much did I love him, that tears would fall from my eyes as I thought, “May God give him happiness, and enable me to help him and to lessen his sorrow. I could make any sacrifice for him!” Usually, also, there would be some favourite toy--a china dog or hare--stuck into the bed-corner behind the pillow, and it would please me to think how warm and comfortable and well cared-for it was there. Also, I would pray God to make every one happy, so that every one might be contented, and also to send fine weather to-morrow for our walk. Then I would turn myself over on to the other side, and thoughts and dreams would become jumbled and entangled together until at last I slept soundly and peacefully, though with a face wet with tears.

> Russian: После этого, как, бывало, придешь наверх и станешь перед иконами, в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство испытываешь, говоря: спаси, Господи, папеньку и маменьку. Повторяя молитвы, которые в первый раз лепетали детские уста мои за любимой матерью, любовь к ней и любовь к Богу как-то странно сливались в одно чувство. После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце; на душе легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, — но о чем они? Они неуловимы, но исполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастие. Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого я знал несчастливым — и так жалко станет, так полюбишь его, что слезы потекут из глаз, и думаешь: «дай Бог ему счастия, дай мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов для него пожертвовать». — Потом любимую фарфоровую игрушку — зайчика или собачку — уткнешь в угол пуховой подушки и любуешься, как хорошо, тепло и уютно ей там лежать. Еще помолишься о том, чтобы дал Бог счастия всем, чтобы все были довольны, и чтобы завтра была хорошая погода для гулянья, повернешься на другой бок, мысли и мечты перепутаются, смешаются, и уснешь тихо, спокойно, еще с мокрым от слез лицом.

[¶14] Do in after life the freshness and light-heartedness, the craving for love and for strength of faith, ever return which we experience in our childhood’s years? What better time is there in our lives than when the two best of virtues--innocent gaiety and a boundless yearning for affection--are our sole objects of pursuit?

> Russian: Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели — невинная веселость и беспредельная потребность любви были единственными побуждениями в жизни?

[¶15] Where now are our ardent prayers? Where now are our best gifts--the pure tears of emotion which a guardian angel dries with a smile as he sheds upon us lovely dreams of ineffable childish joy? Can it be that life has left such heavy traces upon one’s heart that those tears and ecstasies are for ever vanished? Can it be that there remains to us only the recollection of them?

> Russian: Где те горячие молитвы? где лучший дар — те чистые слезы умиления? Прилетал Ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы эти и навевал сладкие грёзы неиспорченному детскому воображению. Неужели жизнь оставила такие тяжелые следы в моем сердце, что навеки отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели остались одни воспоминания?

## 16. Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/16/#p-N

[¶0] RATHER less than a month after our arrival in Moscow I was sitting upstairs in my Grandmamma’s house and doing some writing at a large table. Opposite to me sat the drawing master, who was giving a few finishing touches to the head of a turbaned Turk, executed in black pencil. Woloda, with out-stretched neck, was standing behind the drawing master and looking over his shoulder. The head was Woloda’s first production in pencil and to-day--Grandmamma’s name-day--the masterpiece was to be presented to her.

> Russian: Почти месяц после того, как мы переехали в Москву, я сидел наверху бабушкиного дома, за большим столом и писал; напротив меня сидел рисовальный учитель и окончательно поправлял нарисованную черным карандашем головку какого-то турка в чалме. Володя, вытянув шею, стоял сзади учителя и смотрел ему через плечо. Головка эта была первое произведение Володи черным карандашем и нынче же, в день ангела бабушки, должна была быть поднесена ей.

[¶1] “Aren’t you going to put a little more shadow there?” said Woloda to the master as he raised himself on tiptoe and pointed to the Turk’s neck.

> Russian: — А сюда вы не положите еще тени? сказал Володя учителю, приподнимаясь на цыпочки и указывая на шею турка.

[¶2] “No, it is not necessary,” the master replied as he put pencil and drawing-pen into a japanned folding box. “It is just right now, and you need not do anything more to it. As for you, Nicolinka,” he added, rising and glancing askew at the Turk, “won’t you tell us your great secret at last? What are you going to give your Grandmamma? I think another head would be your best gift. But good-bye, gentlemen,” and taking his hat and cardboard he departed.

> Russian: — Нет, не нужно, сказал учитель, укладывая карандаши и рейсфедер в задвижной ящичек: — теперь прекрасно, и вы больше не прикасайтесь. Ну, а вы, Николенька, прибавил он, вставая и продолжая искоса смотреть на турка: — откройте, наконец, нам ваш секрет, что́ вы поднесете бабушке? Право, лучше было бы тоже головку. Прощайте, господа, сказал он, взял шляпу, билетик и вышел.

[¶3] I too had thought that another head than the one at which I had been working would be a better gift; so, when we were told that Grandmamma’s name-day was soon to come round and that we must each of us have a present ready for her, I had taken it into my head to write some verses in honour of the occasion, and had forthwith composed two rhymed couplets, hoping that the rest would soon materialise. I really do not know how the idea--one so peculiar for a child--came to occur to me, but I know that I liked it vastly, and answered all questions on the subject of my gift by declaring that I should soon have something ready for Grandmamma, but was not going to say what it was.

> Russian: В эту минуту я тоже думал, что лучше бы было головку, чем то, над чем я трудился. Когда нам объявили, что скоро будут именины бабушки и что нам должно приготовить к этому дню подарки, мне пришло в голову написать ей стихи на этот случай, и я тотчас же прибрал два стиха с рифмами, надеясь также скоро прибрать остальные. Я решительно не помню, каким образом вошла мне в голову такая странная для ребенка мысль, но помню, что она мне очень нравилась, и что на все вопросы об этом предмете я отвечал, что непременно поднесу бабушке подарок, но никому не скажу, в чем он будет состоять.

[¶4] Contrary to my expectation, I found that, after the first two couplets executed in the initial heat of enthusiasm, even my most strenuous efforts refused to produce another one. I began to read different poems in our books, but neither Dimitrieff nor Derzhavin could help me. On the contrary, they only confirmed my sense of incompetence. Knowing, however, that Karl Ivanitch was fond of writing verses, I stole softly upstairs to burrow among his papers, and found, among a number of German verses, some in the Russian language which seemed to have come from his own pen.

> Russian: Против моего ожидания, оказалось, что кроме двух стихов, придуманных мною сгоряча, я, несмотря на все усилия, ничего дальше не мог сочинить. Я стал читать стихи, которые были в наших книгах; но ни Дмитриев, ни Державин не помогли мне; напротив, они еще более убедили меня в моей неспособности. Зная, что Карл Иваныч любил списывать стишки, я стал потихоньку рыться в его бумагах и в числе немецких стихотворений нашел одно, русское, принадлежащее, должно быть, собственно его перу.

[¶5] To L Remember near Remember far, Remember me. To-day be faithful, and for ever-- Aye, still beyond the grave--remember That I have well loved thee.

> Russian: Г-же Л...... Петровской, 1828, 3 июни. Помните близко, Помните далеко, Помните моего Еще отнине и до всегда Помните еще до моего гроба Как верен я любить имею.

[¶6] “KARL MAYER.”

> Russian: Карл Мауер.

[¶7] These verses (which were written in a fine, round hand on thin letter-paper) pleased me with the touching sentiment with which they seemed to be inspired. I learnt them by heart, and decided to take them as a model. The thing was much easier now. By the time the name-day had arrived I had completed a twelve-couplet congratulatory ode, and sat down to the table in our school-room to copy them out on vellum.

> Russian: Стихотворение это, написанное красивым, круглым почерком, на тонком почтовом листе, понравилось мне по трогательному чувству, которым оно проникнуто; я тотчас же выучил его наизусть и решился взять за образец. Дело пошло гораздо легче. В день именин поздравление из 12 стихов было готово, и, сидя за столом, в классной, я переписывал его на веленевую бумагу.

[¶8] Two sheets were soon spoiled--not because I found it necessary to alter anything (the verses seemed to me perfect), but because, after the third line, the tail-end of each successive one would go curving upward and making it plain to all the world that the whole thing had been written with a want of adherence to the horizontal--a thing which I could not bear to see.

> Russian: Уже два листа бумаги были испорчены.... не потому, чтобы я думал что-нибудь переменить в них: стихи мне казались превосходными; но с третьей линейки концы их начинали загибаться кверху всё больше и больше, так что даже издалека видно было, что это написано криво и никуда не годится.

[¶9] The third sheet also came out crooked, but I determined to make it do. In my verses I congratulated Grandmamma, wished her many happy returns, and concluded thus:

> Russian: Третий лист был так же крив, как и прежние; но я решился не переписывать больше. В стихотворении своем я поздравлял бабушку, желал ей много лет здравствовать и заключал так:

[¶10] “Endeavouring you to please and cheer, We love you like our Mother dear.”

> Russian: Стараться будем утешать И любим как родную мать.

[¶11] This seemed to me not bad, yet it offended my ear somehow. “Lo-ve you li-ike our Mo-ther dear,” I repeated to myself. “What other rhyme could I use instead of ‘dear’? Fear? Steer? Well, it must go at that. At least the verses are better than Karl Ivanitch’s.”

> Russian: Кажется, было бы очень недурно, но последний стих как-то странно оскорблял мой слух. — И лю-бим, как родну-ю-мать, твердил я себе под нос. — Какую бы рифму вместо мать? играть? кровать?... Э, сойдет! все лучше карл-иванычевых!

[¶12] Accordingly I added the last verse to the rest. Then I went into our bedroom and recited the whole poem aloud with much feeling and gesticulation. The verses were altogether guiltless of metre, but I did not stop to consider that. Yet the last one displeased me more than ever. As I sat on my bed I thought:

> Russian: И я написал последний стих. Потом в спальне я прочел вслух все свое сочинение, с чувством и жестами. Были стихи совершенно без размера, но я не останавливался на них; последний же еще сильнее и неприятнее поразил меня. Я сел на кровать и задумался....

[¶13] “Why on earth did I write ‘like our Mother dear’? She is not here, and therefore she need never have been mentioned. True, I love and respect Grandmamma, but she is not quite the same as--Why DID I write that? What did I go and tell a lie for? They may be verses only, yet I needn’t quite have done that.”

> Russian: «Зачем я написал: как родную мать? ее ведь здесь нет, так не нужно было и поминать ее; правда, я бабушку люблю, уважаю, но все она не то.... зачем я написал это, зачем я солгал? Положим, это стихи, да все-таки не нужно было».

[¶14] At that moment the tailor arrived with some new clothes for us.

> Russian: В это самое время вошел портной и принес новые полуфрачки.

[¶15] “Well, so be it!” I said in much vexation as I crammed the verses hastily under my pillow and ran down to adorn myself in the new Moscow garments.

> Russian: — Ну, так и быть! сказал я в сильном нетерпении, с досадой сунул стихи под подушку и побежал примеривать московское платье.

[¶16] They fitted marvellously-both the brown jacket with yellow buttons (a garment made skin-tight and not “to allow room for growth,” as in the country) and the black trousers (also close-fitting so that they displayed the figure and lay smoothly over the boots).

> Russian: Московское платье оказалось превосходно: коричневые полуфрачки с бронзовыми пуговками были сшиты в обтяжку — не так, как в деревне нам шивали, на рост — черные брючки, тоже узенькие, чудо как хорошо обозначали мускулы и лежали на сапогах.

[¶17] “At last I have real trousers on!” I thought as I looked at my legs with the utmost satisfaction. I concealed from every one the fact that the new clothes were horribly tight and uncomfortable, but, on the contrary, said that, if there were a fault, it was that they were not tight enough. For a long while I stood before the looking-glass as I combed my elaborately pomaded head, but, try as I would, I could not reduce the topmost hairs on the crown to order. As soon as ever I left off combing them, they sprang up again and radiated in different directions, thus giving my face a ridiculous expression.

> Russian: «Наконец-то и у меня панталоны со штрипками, настоящие!» мечтал я, вне себя от радости, осматривая со всех сторон свои ноги. — Хотя мне было очень узко и неловко в новом платье, я скрыл это от всех, сказал, что напротив, мне очень покойно, и что ежели есть недостаток в этом платье, так только тот, что оно немножко просторно. После этого я очень долго, стоя перед зеркалом, причесывал свою обильно напомаженную голову; но сколько ни старался, я никак не мог пригладить вихры на макушке: как только я, желая испытать их послушание, переставал прижимать их щеткой, они поднимались и торчали в разные стороны, придавая моему лицу самое смешное выражение.

[¶18] Karl Ivanitch was dressing in another room, and I heard some one bring him his blue frockcoat and under-linen. Then at the door leading downstairs I heard a maid-servant’s voice, and went to see what she wanted. In her hand she held a well-starched shirt which she said she had been sitting up all night to get ready. I took it, and asked if Grandmamma was up yet.

> Russian: Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки; я вышел, чтобы узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча, и что ночь не спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.

[¶19] “Oh yes, she has had her coffee, and the priest has come. My word, but you look a fine little fellow!” added the girl with a smile at my new clothes.

> Russian: — Как же-с! уж кофе откушали и протопоп пришел. — Каким вы молодчиком! прибавила она, с улыбкой, оглядывая мое новое платье.

[¶20] This observation made me blush, so I whirled round on one leg, snapped my fingers, and went skipping away, in the hope that by these manoeuvres I should make her sensible that even yet she had not realised quite what a fine fellow I was.

> Russian: Замечание это заставило меня покраснеть; я перевернулся на одной ножке, щелкнул пальцами и припрыгнул, желая ей этим дать почувствовать, что она еще не знает хорошенько, какой я действительно молодчик.

[¶21] However, when I took the shirt to Karl I found that he did not need it, having taken another one. Standing before a small looking-glass, he tied his cravat with both hands--trying, by various motions of his head, to see whether it fitted him comfortably or not--and then took us down to see Grandmamma. To this day I cannot help laughing when I remember what a smell of pomade the three of us left behind us on the staircase as we descended.

> Russian: Когда я принес манишку Карлу Иванычу, она уже была не нужна ему: он надел другую и, перегнувшись перед маленьким зеркальцем, которое стояло на столе, держался обеими руками за пышный бант своего галстуха и пробовал, свободно ли входит в него, и обратно, его гладко выбритый подбородок. Обдернув со всех сторон наши платья и попросив Николая сделать для него то же самое, он повел нас к бабушке. Мне смешно вспомнить, как сильно пахло от нас троих помадой, в то время, как мы стали спускаться по лестнице.

[¶22] Karl was carrying a box which he had made himself, Woloda, his drawing, and I my verses, while each of us also had a form of words ready with which to present his gift. Just as Karl opened the door, the priest put on his vestment and began to say prayers.

> Russian: У Карла Иваныча в руках была коробочка своего изделия, у Володи — рисунок, у меня — стихи; у каждого на языке было приветствие, с которым он поднесет свой подарок. В ту минуту, как Карл Иваныч отворил дверь залы, священник надевал ризу, и раздались первые звуки молебна.

[¶23] During the ceremony Grandmamma stood leaning over the back of a chair, with her head bent down. Near her stood Papa. He turned and smiled at us as we hurriedly thrust our presents behind our backs and tried to remain unobserved by the door. The whole effect of a surprise, upon which we had been counting, was entirely lost. When at last every one had made the sign of the cross I became intolerably oppressed with a sudden, invincible, and deadly attack of shyness, so that the courage to, offer my present completely failed me. I hid myself behind Karl Ivanitch, who solemnly congratulated Grandmamma and, transferring his box from his right hand to his left, presented it to her. Then he withdrew a few steps to make way for Woloda. Grandmamma seemed highly pleased with the box (which was adorned with a gold border), and smiled in the most friendly manner in order to express her gratitude. Yet it was evident that, she did not know where to set the box down, and this probably accounts for the fact that she handed it to Papa, at the same time bidding him observe how beautifully it was made.

> Russian: Бабушка была уже в зале: сгорбившись и опершись на спинку стула, она стояла у стенки и набожно молилась; подле нее стоял папа. Он обернулся к нам и улыбнулся, заметив, как мы, заторопившись, прятали за спины приготовленные подарки и, стараясь быть незамеченными, остановились у самой двери. Весь эффект неожиданности, на который мы рассчитывали, был потерян. Когда стали подходить к кресту, я вдруг почувствовал, что нахожусь под тяжелым влиянием непреодолимой, одуревающей застенчивости, и, чувствуя, что у меня никогда недостанет духу поднести свой подарок, я спрятался за спину Карла Иваныча, который, в самых отборных выражениях, поздравив бабушку, переложил коробочку из правой руки в левую, вручил ее имениннице и отошел несколько шагов, чтобы дать место Володе. Бабушка, казалось, была в восхищении от коробочки, оклеенной золотыми каемками, и самой ласковой улыбкой выразила свою благодарность. Заметно, однако, было, что она не знала, куда поставить эту коробочку, и, должно быть, поэтому предложила папа посмотреть, как удивительно искусно она сделана.

[¶24] His curiosity satisfied, Papa handed the box to the priest, who also seemed particularly delighted with it, and looked with astonishment, first at the article itself, and then at the artist who could make such wonderful things. Then Woloda presented his Turk, and received a similarly flattering ovation on all sides. It was my turn now, and Grandmamma turned to me with her kindest smile. Those who have experienced what embarrassment is know that it is a feeling which grows in direct proportion to delay, while decision decreases in similar measure. In other words the longer the condition lasts, the more invincible does it become, and the smaller does the power of decision come to be.

> Russian: Удовлетворив своему любопытству, папа передал ее протопопу, которому вещица эта, казалось, чрезвычайно понравилась: он покачивал головой и с любопытством посматривал то на коробочку, то на мастера, который мог сделать такую прекрасную штуку. Володя поднес своего турка и тоже заслужил самые лестные похвалы со всех сторон. Настал и мой черед: бабушка с одобрительной улыбкой обратилась ко мне. Те, которые испытали застенчивость, знают, что чувство это увеличивается в прямом отношении времени, а решительность уменьшается в обратном отношении, то есть: чем больше продолжается это состояние, тем делается оно непреодолимее и тем менее остается решительности.

[¶25] My last remnants of nerve and energy had forsaken me while Karl and Woloda had been offering their presents, and my shyness now reached its culminating point, I felt the blood rushing from my heart to my head, one blush succeeding another across my face, and drops of perspiration beginning to stand out on my brow and nose. My ears were burning, I trembled from head to foot, and, though I kept changing from one foot to the other, I remained rooted where I stood.

> Russian: Последняя смелость и решительность оставили меня в то время, когда Карл Иваныч и Володя подносили свои подарки, и застенчивость моя дошла до последних пределов: я чувствовал, как кровь от сердца беспрестанно приливала мне в голову, как одна краска на лице сменялась другою и как на лбу и на носу выступали крупные капли пота. Уши горели, по всему телу я чувствовал дрожь и испарину, переминался с ноги на ногу и не трогался с места.

[¶26] “Well, Nicolinka, tell us what you have brought?” said Papa. “Is it a box or a drawing?” There was nothing else to be done. With a trembling hand held out the folded, fatal paper, but my voiced failed me completely and I stood before Grandmamma in silence. I could not get rid of the dreadful idea that, instead of a display of the expected drawing, some bad verses of mine were about to be read aloud before every one, and that the words “our Mother dear” would clearly prove that I had never loved, but had only forgotten, her. How shall I express my sufferings when Grandmamma began to read my poetry aloud?--when, unable to decipher it, she stopped half-way and looked at Papa with a smile (which I took to be one of ridicule)?--when she did not pronounce it as I had meant it to be pronounced?--and when her weak sight not allowing her to finish it, she handed the paper to Papa and requested him to read it all over again from the beginning? I fancied that she must have done this last because she did not like to read such a lot of stupid, crookedly written stuff herself, yet wanted to point out to Papa my utter lack of feeling. I expected him to slap me in the face with the verses and say, “You bad boy! So you have forgotten your Mamma! Take that for it!” Yet nothing of the sort happened. On the contrary, when the whole had been read, Grandmamma said, “Charming!” and kissed me on the forehead. Then our presents, together with two cambric pocket-handkerchiefs and a snuff-box engraved with Mamma’s portrait, were laid on the table attached to the great Voltairian arm-chair in which Grandmamma always sat.

> Russian: — Ну, покажи же, Николенька, что̀ у тебя — коробочка или рисованье? сказал мне папа. — Делать было нечего: дрожащей рукой подал я измятый, роковой сверток; но голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что, вместо ожидаемого рисунка, при всех прочтут мои, никуда негодные стихи и слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда, по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочесть ей все сначала? Мне казалось, что она это сделала потому, что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и для того, чтобы папа мог сам прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бесчувственность. Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «дрянной мальчишка, не забывай мать.... вот тебе за это!», но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: charmant!25 и поцаловала меня в лоб. Коробочка, рисунок и стихи были положены рядом с двумя батистовыми платками и табакеркой с портретом maman, на выдвижной столик вольтеровского кресла, в котором всегда сиживала бабушка.

[¶27] “The Princess Barbara Ilinitsha!” announced one of the two footmen who used to stand behind Grandmamma’s carriage, but Grandmamma was looking thoughtfully at the portrait on the snuff-box, and returned no answer.

> Russian: — Княгиня Варвара Ильинична, доложил один из двух огромных лакеев, ездивших за каретой бабушки. Бабушка, задумавшись, смотрела на портрет, вделанный в черепаховую табакерку, и ничего не отвечала.

[¶28] “Shall I show her in, madam?” repeated the footman.

> Russian: — Прикажете просить, ваше сиятельство? повторил лакей.

## 17. Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/17/#p-N

[¶0] “Yes, show her in,” said Grandmamma, settling herself as far back in her arm-chair as possible. The Princess was a woman of about forty-five, small and delicate, with a shrivelled skin and disagreeable, greyish-green eyes, the expression of which contradicted the unnaturally suave look of the rest of her face. Underneath her velvet bonnet, adorned with an ostrich feather, was visible some reddish hair, while against the unhealthy colour of her skin her eyebrows and eyelashes looked even lighter and redder that they would other wise have done. Yet, for all that, her animated movements, small hands, and peculiarly dry features communicated something aristocratic and energetic to her general appearance. She talked a great deal, and, to judge from her eloquence, belonged to that class of persons who always speak as though some one were contradicting them, even though no one else may be saying a word. First she would raise her voice, then lower it and then take on a fresh access of vivacity as she looked at the persons present, but not participating in the conversation, with an air of endeavouring to draw them into it.

> Russian: — Проси, сказала бабушка, усаживаясь глубже в кресло. Княгиня была женщина лет сорока-пяти, маленькая, тщедушная, сухая и желчная, с серо-зелеными, неприятными глазками, выражение которых явно противоречило неестественно-умильно сложенному ротику. Из-под бархатной шляпки с страусовым пером виднелись светло-рыжеватые волосы; брови и ресницы казались еще светлее и рыжеватее на нездоровом цвете ее лица. Несмотря на это, благодаря ее непринужденным движениям, крошечным рукам и особенной сухости во всех чертах, общий вид ее имел что-то благородное и энергическое. Княгиня очень много говорила и, по своей речивости, принадлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят так, как будто им противоречат, хотя бы никто не говорил ни слова: она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с новой живостью начинала говорить и оглядывалась на присутствующих, но не принимающих участия в разговоре особ, как будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.

[¶1] Although the Princess kissed Grandmamma’s hand and repeatedly called her “my good Aunt,” I could see that Grandmamma did not care much about her, for she kept raising her eyebrows in a peculiar way while listening to the Princess’s excuses why Prince Michael had been prevented from calling, and congratulating Grandmamma “as he would like so-much to have done.” At length, however, she answered the Princess’s French with Russian, and with a sharp accentuation of certain words.

> Russian: Несмотря на то, что княгиня поцаловала руку бабушки, беспрестанно называла ее ma bonne tante,26 я заметил, что бабушка была ею недовольна: она как-то особенно поднимала брови, слушая ее рассказ о том, почему князь Михайло никак не мог сам приехать поздравить бабушку, несмотря на сильнейшее желание; и, отвечая по-русски на французскую речь княгини, она сказала, особенно растягивая свои слова:

[¶2] “I am much obliged to you for your kindness,” she said. “As for Prince Michael’s absence, pray do not mention it. He has so much else to do. Besides, what pleasure could he find in coming to see an old woman like me?” Then, without allowing the Princess time to reply, she went on: “How are your children my dear?”

> Russian: — Очень вам благодарна, моя милая, за вашу внимательность: — а что князь Михайло не приехал, так что́ ж про то и говорить... у него всегда дел пропасть; да и то сказать, что ему за удовольствие с старухой сидеть? И, не давая княгине времени опровергнуть ее слова, она продолжала: — Что̀, как ваши детки, моя милая?

[¶3] “Well, thank God, Aunt, they grow and do their lessons and play--particularly my eldest one, Etienne, who is so wild that it is almost impossible to keep him in order. Still, he is a clever and promising boy. Would you believe it, cousin,” (this last to Papa, since Grandmamma altogether uninterested in the Princess’s children, had turned to us, taken my verses out from beneath the presentation box, and unfolded them again), “would you believe it, but one day not long ago--” and leaning over towards Papa, the Princess related something or other with great vivacity. Then, her tale concluded, she laughed, and, with a questioning look at Papa, went on:

> Russian: — Да, слава Богу, ma tante,27 растут, учатся, шалят... особенно Этьен — старший, такой повеса становится, что ладу никакого нет; зато и умен — un garçon, qui promet.28 — Можете себе представить, mon cousin, продолжала она, обращаясь исключительно к папа, потому что бабушка, нисколько не интересуясь детьми княгини, а желая похвастаться своими внуками, с тщательностию достала мои стихи из-под коробочки и стала их развертывать: — можете себе представить, mon cousin, что́ он сделал на днях.... И княгиня, наклонившись к папа, начала ему рассказывать что-то с большим одушевлением. Окончив рассказ, которого я не слыхал, она тотчас засмеялась и, вопросительно глядя в лицо папа, сказала:

[¶4] “What a boy, cousin! He ought to have been whipped, but the trick was so spirited and amusing that I let him off.” Then the Princess looked at Grandmamma and laughed again.

> Russian: — Каков мальчик, mon cousin? Он стоил, чтобы его высечь; но выдумка эта так умна и забавна, что я его простила, mon cousin. И княгиня, устремив взоры на бабушку, ничего не говоря, продолжала улыбаться.

[¶5] “Ah! So you WHIP your children, do you” said Grandmamma, with a significant lift of her eyebrows, and laying a peculiar stress on the word “WHIP.”

> Russian: — Разве вы бьете своих детей, моя милая? спросила бабушка, значительно поднимая брови и делая особенное ударение на слове бьете.

[¶6] “Alas, my good Aunt,” replied the Princess in a sort of tolerant tone and with another glance at Papa, “I know your views on the subject, but must beg to be allowed to differ with them. However much I have thought over and read and talked about the matter, I have always been forced to come to the conclusion that children must be ruled through FEAR. To make something of a child, you must make it FEAR something. Is it not so, cousin? And what, pray, do children fear so much as a rod?”

> Russian: — Ах, ma bonne tante,29 кинув быстрый взгляд на папа, добреньким голоском, отвечала княгиня; — я знаю, какого вы мнения на этот счет; но позвольте мне в этом одном с вами не согласиться: сколько я ни думала, сколько ни читала, ни советовалась об этом предмете, все-таки опыт привел меня к тому, что я убедилась в необходимости действовать на детей страхом. — Чтобы что-нибудь сделать из ребенка, нужен страх.... не так ли, mon cousin? а чего, je vous demande un peu,30 дети боятся больше, чем розги?

[¶7] As she spoke she seemed, to look inquiringly at Woloda and myself, and I confess that I did not feel altogether comfortable.

> Russian: При этом она вопросительно взглянула на нас, и, признаюсь, мне сделалось как-то неловко в эту минуту.

[¶8] “Whatever you may say,” she went on, “a boy of twelve, or even of fourteen, is still a child and should be whipped as such; but with girls, perhaps, it is another matter.”

> Russian: — Как ни говорите, а мальчик до 12-ти и даже до 14-ти лет все еще ребенок; вот девочка — другое дело.

[¶9] “How lucky it is that I am not her son!” I thought to myself.

> Russian: «Какое счастье — подумал я — что я не ее сын».

[¶10] “Oh, very well,” said Grandmamma, folding up my verses and replacing them beneath the box (as though, after that exposition of views, the Princess was unworthy of the honour of listening to such a production). “Very well, my dear,” she repeated “But please tell me how, in return, you can look for any delicate sensibility from your children?”

> Russian: — Да, это прекрасно, моя милая, сказала бабушка, свертывая мои стихи и укладывая их под коробочку, как будто не считая после этого княгиню достойною слышать такое произведение: — это очень хорошо, только скажите мне пожалуста, каких после этого вы можете требовать деликатных чувств от ваших детей?

[¶11] Evidently Grandmamma thought this argument unanswerable, for she cut the subject short by adding:

> Russian: И, считая этот аргумент неотразимым, бабушка прибавила, чтобы прекратить разговор:

[¶12] “However, it is a point on which people must follow their own opinions.”

> Russian: — Впрочем, у каждого на этот счет может быть свое мнение.

[¶13] The Princess did not choose to reply, but smiled condescendingly, and as though out of indulgence to the strange prejudices of a person whom she only PRETENDED to revere.

> Russian: Княгиня не отвечала, но только снисходительно улыбалась, выражая этим, что она извиняет эти странные предрассудки в особе, которую так много уважает.

[¶14] “Oh, by the way, pray introduce me to your young people,” she went on presently as she threw us another gracious smile.

> Russian: — Ах, да познакомьте же меня с вашими молодыми людьми, сказала она, глядя на нас и приветливо улыбаясь.

[¶15] Thereupon we rose and stood looking at the Princess, without in the least knowing what we ought to do to show that we were being introduced.

> Russian: Мы встали и, устремив глаза на лицо княгини, никак не знали: что же нужно сделать, чтобы доказать, что мы познакомились.

[¶16] “Kiss the Princess’s hand,” said Papa.

> Russian: — Поцалуйте же руку княгини, сказал папа.

[¶17] “Well, I hope you will love your old aunt,” she said to Woloda, kissing his hair, “even though we are not near relatives. But I value friendship far more than I do degrees of relationship,” she added to Grandmamma, who nevertheless, remained hostile, and replied:

> Russian: — Прошу любить старую тетку, говорила она, цалуя Володю в волосы: — хотя я вам и дальняя, но я считаю по дружеским связям, а не по степеням родства, прибавила она, относясь преимущественно к бабушке; но бабушка продолжала быть недовольной ею и отвечала:

[¶18] “Eh, my dear? Is that what they think of relationships nowadays?”

> Russian: — Э! моя милая, разве нынче считается такое родство?

[¶19] “Here is my man of the world,” put in Papa, indicating Woloda; “and here is my poet,” he added as I kissed the small, dry hand of the Princess, with a vivid picture in my mind of that same hand holding a rod and applying it vigorously.

> Russian: — Этот у меня будет светский молодой человек, сказал папа, указывая на Володю: — а этот поэт, прибавил он, в то время, как я, цалуя маленькую, сухую ручку княгини, с чрезвычайной ясностью воображал в этой руке розгу, под розгой — скамейку, и т. д. и т. д.

[¶20] “WHICH one is the poet?” asked the Princess.

> Russian: — Который? спросила княгиня, удерживая меня за руку.

[¶21] “This little one,” replied Papa, smiling; “the one with the tuft of hair on his top-knot.”

> Russian: — А этот, маленький, с вихрами, отвечал папа, весело улыбаясь.

[¶22] “Why need he bother about my tuft?” I thought to myself as I retired into a corner. “Is there nothing else for him to talk about?”

> Russian: «Что̀ ему сделали мои вихры.... разве нет другого разговора?» подумал я и отошел в угол.

[¶23] I had strange ideas on manly beauty. I considered Karl Ivanitch one of the handsomest men in the world, and myself so ugly that I had no need to deceive myself on that point. Therefore any remark on the subject of my exterior offended me extremely. I well remember how, one day after luncheon (I was then six years of age), the talk fell upon my personal appearance, and how Mamma tried to find good features in my face, and said that I had clever eyes and a charming smile; how, nevertheless, when Papa had examined me, and proved the contrary, she was obliged to confess that I was ugly; and how, when the meal was over and I went to pay her my respects, she said as she patted my cheek; “You know, Nicolinka, nobody will ever love you for your face alone, so you must try all the more to be a good and clever boy.”

> Russian: Я имел самые странные понятия о красоте — даже Карла Иваныча считал первым красавцем в мире; но очень хорошо знал, что я нехорош собою, и в этом нисколько не ошибался; поэтому каждый намек на мою наружность больно оскорблял меня. Я очень хорошо помню, как раз за обедом — мне было тогда шесть лет — говорили о моей наружности, как maman старалась найти что-нибудь хорошее в моем лице: говорила, что у меня умные глаза, приятная улыбка, и наконец, уступая доводам отца и очевидности, принуждена была сознаться, что я дурен; и потом, когда я благодарил ее за обед, потрепала меня по щеке и сказала: — Ты это знай, Николенька, что за твое лицо тебя никто не будет любить; поэтому ты должен стараться быть умным и добрым мальчиком.

[¶24] Although these words of hers confirmed in me my conviction that I was not handsome, they also confirmed in me an ambition to be just such a boy as she had indicated. Yet I had my moments of despair at my ugliness, for I thought that no human being with such a large nose, such thick lips, and such small grey eyes as mine could ever hope to attain happiness on this earth. I used to ask God to perform a miracle by changing me into a beauty, and would have given all that I possessed, or ever hoped to possess, to have a handsome face.

> Russian: Эти слова не только убедили меня в том, что я не красавец, но еще и в том, что я непременно буду добрым и умным мальчиком. Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я воображал, что нет счастия на земле для человека с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как я; я просил Бога сделать чудо — превратить меня в красавца, и всё, что̀ имел в настоящем, всё, что̀ мог иметь в будущем, я всё отдал бы за красивое лицо.

## 18. Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/18/#p-N

[¶0] When the Princess had heard my verses and overwhelmed the writer of them with praise, Grandmamma softened to her a little. She began to address her in French and to cease calling her “my dear.” Likewise she invited her to return that evening with her children. This invitation having been accepted, the Princess took her leave. After that, so many other callers came to congratulate Grandmamma that the courtyard was crowded all day long with carriages.

> Russian: Когда княгиня выслушала стихи и осыпала сочинителя похвалами, бабушка смягчилась, стала говорить с ней по-французски, перестала называть ее вы, моя милая, и пригласила приехать к нам вечером со всеми детьми, на что княгиня согласилась и, посидев еще немного, уехала. Гостей с поздравлениями приезжало так много в этот день, что на дворе, около подъезда, целое утро не переставало стоять по нескольку экипажей.

[¶1] “Good morning, my dear cousin,” was the greeting of one guest in particular as he entered the room and kissed Grandmamma’s hand. He was a man of seventy, with a stately figure clad in a military uniform and adorned with large epaulettes, an embroidered collar, and a white cross round the neck. His face, with its quiet and open expression, as well as the simplicity and ease of his manners, greatly pleased me, for, in spite of the thin half-circle of hair which was all that was now left to him, and the want of teeth disclosed by the set of his upper lip, his face was a remarkably handsome one.

> Russian: — Bonjour, chère cousine, сказал один из гостей, войдя в комнату и цалуя руку бабушки. Это был человек лет семидесяти, высокого роста, в военном мундире, с большими эполетами, из-под воротника которого виден был большой белый крест, и с спокойным открытым выражением лица. Свобода и простота его движений поразили меня. Несмотря на то, что только на затылке его оставался полукруг жидких волос и что положение верхней губы ясно доказывало недостаток зубов, лицо его было еще замечательной красоты.

[¶2] Thanks to his fine character, handsome exterior, remarkable valour, influential relatives, and, above all, good fortune, Prince, Ivan Ivanovitch had early made himself a career. As that career progressed, his ambition had met with a success which left nothing more to be sought for in that direction. From his earliest youth upward he had prepared himself to fill the exalted station in the world to which fate actually called him later; wherefore, although in his prosperous life (as in the lives of all) there had been failures, misfortunes, and cares, he had never lost his quietness of character, his elevated tone of thought, or his peculiarly moral, religious bent of mind. Consequently, though he had won the universal esteem of his fellows, he had done so less through his important position than through his perseverance and integrity. While not of specially distinguished intellect, the eminence of his station (whence he could afford to look down upon all petty questions) had caused him to adopt high points of view. Though in reality he was kind and sympathetic, in manner he appeared cold and haughty--probably for the reason that he had forever to be on his guard against the endless claims and petitions of people who wished to profit through his influence. Yet even then his coldness was mitigated by the polite condescension of a man well accustomed to move in the highest circles of society. Well-educated, his culture was that of a youth of the end of the last century. He had read everything, whether philosophy or belles lettres, which that age had produced in France, and loved to quote from Racine, Corneille, Boileau, Moliere, Montaigne, and Fenelon. Likewise he had gleaned much history from Segur, and much of the old classics from French translations of them; but for mathematics, natural philosophy, or contemporary literature he cared nothing whatever. However, he knew how to be silent in conversation, as well as when to make general remarks on authors whom he had never read--such as Goethe, Schiller, and Byron. Moreover, despite his exclusively French education, he was simple in speech and hated originality (which he called the mark of an untutored nature). Wherever he lived, society was a necessity to him, and, both in Moscow and the country he had his reception days, on which practically “all the town” called upon him. An introduction from him was a passport to every drawing-room; few young and pretty ladies in society objected to offering him their rosy cheeks for a paternal salute; and people even in the highest positions felt flattered by invitations to his parties.

> Russian: Князь Иван Иваныч, в конце прошлого столетия, благодаря своему благородному характеру, красивой наружности, замечательной храбрости, знатной и сильной родне и в особенности счастию, сделал, еще в очень молодых летах, блестящую карьеру. Он продолжал служить и очень скоро честолюбие его было так удовлетворено, что ему больше нечего было желать в этом отношении. С первой молодости он держал себя так, как будто готовился занять то блестящее место в свете, на которое впоследствии поставила его судьба; поэтому, хотя в его блестящей и несколько тщеславной жизни, как и во всех других, встречались неудачи, разочарования и огорчения, он ни разу не изменил ни своему всегда спокойному характеру, ни возвышенному образу мыслей, ни основным правилам религии и нравственности, и приобрел общее уважение не столько на основании своего блестящего положения, сколько на основании своей последовательности и твердости. Он был небольшого ума, но, благодаря такому положению, которое позволяло ему свысока смотреть на все тщеславные треволнения жизни, образ мыслей его был возвышенный. Он был добр и чувствителен, но холоден и несколько надменен в обращении. Это происходило оттого, что, быв поставлен в такое положение, в котором он мог быть полезен многим, своею холодностью он старался оградить себя от беспрестанных просьб и заискиваний людей, которые желали только воспользоваться его влиянием. Холодность эта смягчалась, однако, снисходительной вежливостью человека очень большого света. Он был хорошо образован и начитан; но образование его остановилось на том, что он приобрел в молодости, то есть в конце прошлого столетия. Он прочел все, что было написано во Франции замечательного по части философии и красноречия в XVIII веке, основательно знал все лучшие произведения французской литературы, так что мог и любил часто цитировать места из Расина, Корнеля, Боало, Мольера, Монтеня, Фенелона; имел блестящие познания в мифологии и с пользой изучал, во французских переводах, древние памятники эпической поэзии, имел достаточные познания в истории, почерпнутые им из Сегюра; но не имел никакого понятия ни о математике, дальше арифметики, ни о физике, ни о современной литературе: он мог в разговоре прилично умолчать или сказать несколько общих фраз о Гёте, Шиллере и Байроне, но никогда не читал их. Несмотря на это французско-классическое образование, которого остается теперь уже так мало образчиков, разговор его был прост, и простота эта одинаково скрывала его незнание некоторых вещей и выказывала приятный тон и терпимость. Он был большой враг всякой оригинальности, говоря, что оригинальность есть уловка людей дурного тона. Общество было для него необходимо, где бы он ни жил; в Москве или за границей, он всегда живал одинаково открыто и в известные дни принимал у себя весь город. Он был на такой ноге в городе, что пригласительный билет от него мог служить паспортом во все гостиные, что многие молоденькие и хорошенькие дамы охотно подставляли ему свои розовенькие щечки, которые он цаловал как будто с отеческим чувством, и что иные, повидимому, очень важные и порядочные люди были в неописанной радости, когда допускались к партии князя.

[¶3] The Prince had few friends left now like Grandmamma--that is to say, few friends who were of the same standing as himself, who had had the same sort of education, and who saw things from the same point of view: wherefore he greatly valued his intimate, long-standing friendship with her, and always showed her the highest respect.

> Russian: Уже мало оставалось для князя таких людей, как бабушка, которые были бы с ним одного круга, одинакого воспитания, взгляда на вещи и одних лет; поэтому он особенно дорожил своей старинной, дружеской связью с нею и оказывал ей всегда большое уважение.

[¶4] I hardly dared to look at the Prince, since the honour paid him on all sides, the huge epaulettes, the peculiar pleasure with which Grandmamma received him, and the fact that he alone, seemed in no way afraid of her, but addressed her with perfect freedom (even being so daring as to call her “cousin”), awakened in me a feeling of reverence for his person almost equal to that which I felt for Grandmamma herself. On being shown my verses, he called me to his side, and said:

> Russian: Я не мог наглядеться на князя: уважение, которое ему все оказывали, большие эполеты, особенная радость, которую изъявила бабушка, увидев его, и то, что он один, повидимому, не боялся ее, обращался с ней совершенно свободно и даже имел смелость называть ее ma cousine, внушили мне к нему уважение равное, если не большее, тому, которое я чувствовал к бабушке. Когда ему показали мои стихи, он подозвал меня к себе и сказал:

[¶5] “Who knows, my cousin, but that he may prove to be a second Derzhavin?” Nevertheless he pinched my cheek so hard that I was only prevented from crying by the thought that it must be meant for a caress.

> Russian: — Почем знать, ma cousine, может быть, это будет другой Державин. При этом он так больно ущипнул меня за щеку, что если я не вскрикнул, так только потому, что догадался принять это за ласку.

[¶6] Gradually the other guests dispersed, and with them Papa and Woloda. Thus only Grandmamma, the Prince, and myself were left in the drawing-room.

> Russian: Гости разъехались, папа и Володя вышли: в гостиной остались князь, бабушка и я.

[¶7] “Why has our dear Natalia Nicolaevna not come to-day” asked the Prince after a silence.

> Russian: — Отчего это наша милая Наталья Николаевна не приехала? спросил вдруг князь Иван Иваныч, после минутного молчания.

[¶8] “Ah, my friend,” replied Grandmamma, lowering her voice and laying a hand upon the sleeve of his uniform, “she would certainly have come if she had been at liberty to do what she likes. She wrote to me that Peter had proposed bringing her with him to town, but that she had refused, since their income had not been good this year, and she could see no real reason why the whole family need come to Moscow, seeing that Lubotshka was as yet very young and that the boys were living with me--a fact, she said, which made her feel as safe about them as though she had been living with them herself.” “True, it is good for the boys to be here,” went on Grandmamma, yet in a tone which showed clearly that she did not think it was so very good, “since it was more than time that they should be sent to Moscow to study, as well as to learn how to comport themselves in society. What sort of an education could they have got in the country? The eldest boy will soon be thirteen, and the second one eleven. As yet, my cousin, they are quite untaught, and do not know even how to enter a room.”

> Russian: — Ah! mon cher,31 отвечала бабушка, понизив голос и положив руку на рукав его мундира: — она верно бы приехала, если б была свободна делать, что хочет. Она пишет мне, что будто Pierre предлагал ей ехать, но что она сама отказалась, потому что доходов у них, будто бы, совсем не было нынешний год; и пишет: «притом, мне и не зачем переезжать нынешний год всем домом в Москву. Любочка еще слишком мала; а насчет мальчиков, которые будут жить у вас, я еще покойнее, чем ежели бы они были со мною». — Все это прекрасно! продолжала бабушка, таким тоном, который ясно доказывал, что она вовсе не находила, чтобы это было прекрасно: — мальчиков давно пора было прислать сюда, чтобы они могли чему-нибудь учиться и привыкать к свету; а то какое же им могли дать воспитание в деревне?... ведь старшему скоро тринадцать лет, а другому одиннадцать. Вы заметили, mon cousin, они здесь совершенно как дикие.... в комнату войти не умеют.

[¶9] “Nevertheless” said the Prince, “I cannot understand these complaints of ruined fortunes. He has a very handsome income, and Natalia has Chabarovska, where we used to act plays, and which I know as well as I do my own hand. It is a splendid property, and ought to bring in an excellent return.”

> Russian: — Я, однако, не понимаю, отвечал князь: — отчего эти всегдашние жалобы на расстройство обстоятельств? У него очень хорошее состояние, а Наташину Хабаровку, в которой мы с вами, во время оно, игрывали на театре, я знаю, как свои пять пальцев — чудесное именье! и всегда должно приносить прекрасный доход.

[¶10] “Well,” said Grandmamma with a sad expression on her face, “I do not mind telling you, as my most intimate friend, that all this seems to me a mere pretext on his part for living alone, for strolling about from club to club, for attending dinner-parties, and for resorting to--well, who knows what? She suspects nothing; you know her angelic sweetness and her implicit trust of him in everything. He had only to tell her that the children must go to Moscow and that she must be left behind in the country with a stupid governess for company, for her to believe him! I almost think that if he were to say that the children must be whipped just as the Princess Barbara whips hers, she would believe even that!” and Grandmamma leant back in her arm-chair with an expression of contempt. Then, after a moment of silence, during which she took her handkerchief out of her pocket to wipe away a few tears which had stolen down her cheeks, she went, on: “Yes, my friend, I often think that he cannot value and understand her properly, and that, for all her goodness and love of him and her endeavours to conceal her grief (which, however as I know only too well, exists). She cannot really be happy with him. Mark my words if he does not--” Here Grandmamma buried her face in the handkerchief.

> Russian: — Я вам скажу, как истинному другу, прервала его бабушка, с грустным выражением: — мне кажется, что все это отговорки, для того только, чтобы ему жить здесь одному, шляться по клубам, по обедам и Бог знает что́ делать; а она ничего не подозревает. Вы знаете, какая это ангельская доброта — она ему во всем верит. Он уверил ее, что детей нужно везти в Москву, а ей одной, с глупой гувернанткой, оставаться в деревне — она поверила; скажи он ей, что детей нужно сечь, так же как сечет своих княгиня Варвара Ильинична, она и тут, кажется бы, согласилась, сказала бабушка, поворачиваясь в своем кресле, с видом совершенного презрения. — Да, мой друг, продолжала бабушка, после минутного молчания, взяв в руки один из двух платков, чтобы утереть показавшуюся слезу: — я часто думаю, что он не может ни ценить, ни понимать ее, и что, несмотря на всю ее доброту, любовь к нему и старание скрыть свое горе — я очень хорошо знаю это — она не может быть с ним счастлива ; и помяните мое слово, если он не.... Бабушка закрыла лицо платком.

[¶11] “Ah, my dear old friend,” said the Prince reproachfully. “I think you are unreasonable. Why grieve and weep over imagined evils? That is not right. I have known him a long time, and feel sure that he is an attentive, kind, and excellent husband, as well as (which is the chief thing of all) a perfectly honourable man.”

> Russian: — Eh! ma bonne amie,32 сказал князь с упреком: — я вижу, вы нисколько не стали благоразумнее — вечно сокрушаетесь и плачете о воображаемом горе. Ну, как вам не совестно? я его давно знаю и знаю за внимательного, доброго и прекрасного мужа и главное — за благороднейшего человека, un parfait honnête homme.33

[¶12] At this point, having been an involuntary auditor of a conversation not meant for my ears, I stole on tiptoe out of the room, in a state of great distress.

> Russian: Невольно подслушав разговор, которого мне не должно было слушать, я на цыпочках и в сильном волнении выбрался из комнаты.

## 19. Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/19/#p-N

[¶0] “Woloda, Woloda! The Iwins are just coming.” I shouted on seeing from the window three boys in blue overcoats, and followed by a young tutor, advancing along the pavement opposite our house.

> Russian: — Володя! Володя! Ивины! закричал я, увидев в окно трех мальчиков, в синих бекешах с бобровыми воротниками, которые, следуя за молодым гувернёром-щеголем, переходили с противоположного тротуара к нашему дому.

[¶1] The Iwins were related to us, and of about the same age as ourselves. We had made their acquaintance soon after our arrival in Moscow. The second brother, Seriosha, had dark curly hair, a turned-up, strongly pronounced nose, very bright red lips (which, never being quite shut, showed a row of white teeth), beautiful dark-blue eyes, and an uncommonly bold expression of face. He never smiled but was either wholly serious or laughing a clear, merry, agreeable laugh. His striking good looks had captivated me from the first, and I felt an irresistible attraction towards him. Only to see him filled me with pleasure, and at one time my whole mental faculties used to be concentrated in the wish that I might do so. If three or four days passed without my seeing him I felt listless and ready to cry. Awake or asleep, I was forever dreaming of him. On going to bed I used to see him in my dreams, and when I had shut my eyes and called up a picture of him I hugged the vision as my choicest delight. So much store did I set upon this feeling for my friend that I never mentioned it to any one. Nevertheless, it must have annoyed him to see my admiring eyes constantly fixed upon him, or else he must have felt no reciprocal attraction, for he always preferred to play and talk with Woloda. Still, even with that I felt satisfied, and wished and asked for nothing better than to be ready at any time to make any sacrifice for him. Likewise, over and above the strange fascination which he exercised upon me, I always felt another sensation, namely, a dread of making him angry, of offending him, of displeasing him. Was this because his face bore such a haughty expression, or because I, despising my own exterior, over-rated the beautiful in others, or, lastly (and most probably), because it is a common sign of affection? At all events, I felt as much fear, of him as I did love. The first time that he spoke to me I was so overwhelmed with sudden happiness that I turned pale, then red, and could not utter a word. He had an ugly habit of blinking when considering anything seriously, as well as of twitching his nose and eyebrows. Consequently every one thought that this habit marred his face. Yet I thought it such a nice one that I involuntarily adopted it for myself, until, a few days after I had made his acquaintance, Grandmamma suddenly asked me whether my eyes were hurting me, since I was winking like an owl! Never a word of affection passed between us, yet he felt his power over me, and unconsciously but tyrannically, exercised it in all our childish intercourse. I used to long to tell him all that was in my heart, yet was too much afraid of him to be frank in any way, and, while submitting myself to his will, tried to appear merely careless and indifferent. Although at times his influence seemed irksome and intolerable, to throw it off was beyond my strength.

> Russian: Ивины приходились нам родственниками и были почти одних с нами лет; вскоре после приезда нашего в Москву, мы познакомились и сошлись с ними. Второй Ивин — Сережа, был смуглый, курчавый мальчик, со вздернутым, твердым носиком, очень свежими, красными губами, которые редко совершенно закрывали немного выдавшийся верхний ряд белых зубов, темно-голубыми, прекрасными глазами и необыкновенно бойким выражением лица. Он никогда не улыбался, но или смотрел совершенно серьезно, или от души смеялся своим звонким, отчетливым и чрезвычайно увлекательным смехом. Его оригинальная красота поразила меня с первого взгляда. Я почувствовал к нему непреодолимое влечение. Видеть его было достаточно для моего счастия; и одно время все силы души моей были сосредоточены в этом желании: когда мне случалось провести дня три или четыре, не видав его, я начинал скучать, и мне становилось грустно до слез. Все мечты мои, во сне и на яву, были о нем: ложась спать, я желал, чтобы он мне приснился: закрывая глаза, я видел его перед собою и лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение. Никому в мире я не решился бы поверить этого чувства, так много я дорожил им. Может быть, потому, что ему надоедало чувствовать, беспрестанно устремленными на него, мои беспокойные глаза, или просто, не чувствуя ко мне никакой симпатии, он заметно больше любил играть и говорить с Володей, чем со мною; но я все-таки был доволен, ничего не желал, ничего не требовал и всем готов был для него пожертвовать. Кроме страстного влечения, которое он внушал мне, присутствие его возбуждало во мне, в не менее сильной степени, другое чувство — страх огорчить его, оскорбить чем-нибудь, не понравиться ему: может быть, потому, что лицо его имело надменное выражение, или потому, что, презирая свою наружность, я слишком много ценил в других преимущества красоты, или, что́ вернее всего, потому, что это есть непременный признак любви, я чувствовал к нему столько же страху, сколько и любви. В первый раз, как Сережа заговорил со мной, я до того растерялся от такого неожиданного счастия, что побледнел, покраснел и ничего не мог отвечать ему. У него была дурная привычка, когда он задумывался, останавливать глаза на одной точке и беспрестанно мигать, подергивая при этом носом и бровями. Все находили, что эта привычка очень портит его, но я находил ее до того милою, что невольно привык делать то же самое, и чрез несколько дней после моего с ним знакомства бабушка спросила: не болят ли у меня глаза, что я ими хлопаю как филин. Между нами никогда не было сказано ни слова о любви; но он чувствовал свою власть надо мною и бессознательно, но тиранически употреблял ее в наших детских отношениях; я же, как ни желал высказать ему всё, что было у меня на душе, слишком боялся его, чтобы решиться на откровенность; старался казаться равнодушным и безропотно подчинялся ему. Иногда влияние его казалось мне тяжелым, несносным; но выйти из-под него было не в моей власти.

[¶2] I often think with regret of that fresh, beautiful feeling of boundless, disinterested love which came to an end without having ever found self-expression or return. It is strange how, when a child, I always longed to be like grown-up people, and yet how I have often longed, since childhood’s days, for those days to come back to me! Many times, in my relations with Seriosha, this wish to resemble grown-up people put a rude check upon the love that was waiting to expand, and made me repress it. Not only was I afraid of kissing him, or of taking his hand and saying how glad I was to see him, but I even dreaded calling him “Seriosha” and always said “Sergius” as every one else did in our house. Any expression of affection would have seemed like evidence of childishness, and any one who indulged in it, a baby. Not having yet passed through those bitter experiences which enforce upon older years circumspection and coldness, I deprived myself of the pure delight of a fresh, childish instinct for the absurd purpose of trying to resemble grown-up people.

> Russian: Мне грустно вспомнить об этом свежем, прекрасном чувстве бескорыстной и беспредельной любви, которое так и умерло не излившись и не найдя сочувствия. Странно, отчего, когда я был ребенком, я старался быть похожим на большого, а с тех пор, как перестал быть им, часто желал быть похожим на него. Сколько раз это желание — не быть похожим на маленького, в моих отношениях с Сережей, останавливало чувство, готовое излиться, и заставляло лицемерить. Я не только не смел поцаловать его, чего мне иногда очень хотелось, взять его за руку, сказать, как я рад его видеть, но не смел даже называть его Сережа, а непременно Сергей: так уж было заведено у нас. Каждое выражение чувствительности доказывало ребячество и то, что тот, кто позволял себе его, был еще мальчишка. Не пройдя еще через те горькие испытания, которые доводят взрослых до осторожности и холодности в отношениях, мы лишали себя чистых наслаждений нежной детской привязанности по одному только странному желанию подражать большим.

[¶3] I met the Iwins in the ante-room, welcomed them, and then ran to tell Grandmamma of their arrival with an expression as happy as though she were certain to be equally delighted. Then, never taking my eyes off Seriosha, I conducted the visitors to the drawing-room, and eagerly followed every movement of my favourite. When Grandmamma spoke to and fixed her penetrating glance upon him, I experienced that mingled sensation of pride and solicitude which an artist might feel when waiting for revered lips to pronounce a judgment upon his work.

> Russian: Еще в лакейской встретил я Ивиных, поздоровался с ними и опрометью пустился к бабушке: я объявил ей о том, что приехали Ивины, с таким выражением, как будто это известие должно было вполне осчастливить ее. Потом, не спуская глаз с Сережи, я последовал за ним в гостиную и следил за всеми его движениями. В то время, как бабушка сказала, что он очень вырос, и устремила на него свои проницательные глаза, я испытывал то чувство страха и надежды, которое должен испытывать художник, ожидая приговора над своим произведением от уважаемого судьи.

[¶4] With Grandmamma’s permission, the Iwins’ young tutor, Herr Frost, accompanied us into the little back garden, where he seated himself upon a bench, arranged his legs in a tasteful attitude, rested his brass-knobbed cane between them, lighted a cigar, and assumed the air of a man well-pleased with himself. He was a German, but of a very different sort to our good Karl Ivanitch. In the first place, he spoke both Russian and French correctly, though with a hard accent Indeed, he enjoyed--especially among the ladies--the reputation of being a very accomplished fellow. In the second place, he wore a reddish moustache, a large gold pin set with a ruby, a black satin tie, and a very fashionable suit. Lastly, he was young, with a handsome, self-satisfied face and fine muscular legs. It was clear that he set the greatest store upon the latter, and thought them beyond compare, especially as regards the favour of the ladies. Consequently, whether sitting or standing, he always tried to exhibit them in the most favourable light. In short, he was a type of the young German-Russian whose main desire is to be thought perfectly gallant and gentlemanly.

> Russian: Молодой гувернёр Ивиных Herr Frost, с позволения бабушки, сошел с нами в полисадник, сел на зеленую скамью, живописно сложил ноги, поставив между ними палку с бронзовым набалдашником, и с видом человека, очень довольного своими поступками, закурил сигару. Herr Frost был немец, но немец совершенно не того покроя, как наш добрый Карл Иваныч: во-первых, он правильно говорил по-русски: с дурным выговором — по-французски, и пользовался вообще, в особенности между дамами, репутацией очень ученого человека; во-вторых, он носил рыжие усы, большую рубиновую булавку в черном атласном шарфе, концы которого были просунуты под помочи, и светло-голубые панталоны с отливом и со штрипками; в-третьих, он был молод, имел красивую, самодовольную наружность и необыкновенно видные, мускулистые ноги. Заметно было, что он особенно дорожил этим последним преимуществом: считал его действие неотразимым в отношении особ женского пола и, должно быть, с этою целью, старался выставлять свои ноги на самое видное место и, стоя, или сидя на месте, всегда приводил в движение свои икры. Это был тип молодого, русского немца, который хочет быть молодцом и волокитой.

[¶5] In the little garden merriment reigned. In fact, the game of “robbers” never went better. Yet an incident occurred which came near to spoiling it. Seriosha was the robber, and in pouncing upon some travellers he fell down and knocked his leg so badly against a tree that I thought the leg must be broken. Consequently, though I was the gendarme and therefore bound to apprehend him, I only asked him anxiously, when I reached him, if he had hurt himself very much. Nevertheless this threw him into a passion, and made him exclaim with fists clenched and in a voice which showed by its faltering what pain he was enduring, “Why, whatever is the matter? Is this playing the game properly? You ought to arrest me. Why on earth don’t you do so?” This he repeated several times, and then, seeing Woloda and the elder Iwin (who were taking the part of the travellers) jumping and running about the path, he suddenly threw himself upon them with a shout and loud laughter to effect their capture. I cannot express my wonder and delight at this valiant behaviour of my hero. In spite of the severe pain, he had not only refrained from crying, but had repressed the least symptom of suffering and kept his eye fixed upon the game! Shortly after this occurrence another boy, Ilinka Grap, joined our party. We went upstairs, and Seriosha gave me an opportunity of still further appreciating and taking delight in his manly bravery and fortitude. This was how it was.

> Russian: В палисаднике было очень весело. Игра в разбойники шла как нельзя лучше; но одно обстоятельство чуть-чуть не расстроило всего. Сережа был разбойник: погнавшись за проезжающими, он споткнулся и на всем бегу ударился коленом о дерево, так сильно, что я думал, он расшибется вдребезги. Несмотря на то, что я был жандарм и моя обязанность состояла в том, чтобы ловить его, я подошел и с участием стал спрашивать, больно ли ему. Сережа рассердился на меня: сжал кулаки, топнул ногой и голосом, который ясно доказывал, что он очень больно ушибся, закричал мне: — Ну, что это? после этого игры никакой нет! Ну, что̀ ж ты меня не ловишь? что̀ ж ты меня не ловишь? повторял он несколько раз, искоса поглядывая на Володю и старшего Ивина, которые, представляя проезжающих, припрыгивая, бежали по дорожке, и вдруг взвизгнул и с громким смехом бросился ловить их. Не могу передать, как поразил и пленил меня этот геройский поступок: несмотря на страшную боль, он не только не заплакал, но не показал и виду, что ему больно, и ни на минуту не забыл игры. Вскоре после этого, когда к нашей компании присоединился еще Илинька Грап, и мы до обеда отправились наверх, Сережа имел случай еще более пленить и поразить меня своим удивительным мужеством и твердостью характера.

[¶6] Ilinka was the son of a poor foreigner who had been under certain obligations to my Grandpapa, and now thought it incumbent upon him to send his son to us as frequently as possible. Yet if he thought that the acquaintance would procure his son any advancement or pleasure, he was entirely mistaken, for not only were we anything but friendly to Ilinka, but it was seldom that we noticed him at all except to laugh at him. He was a boy of thirteen, tall and thin, with a pale, birdlike face, and a quiet, good-tempered expression. Though poorly dressed, he always had his head so thickly pomaded that we used to declare that on warm days it melted and ran down his neck. When I think of him now, it seems to me that he was a very quiet, obliging, and good-tempered boy, but at the time I thought him a creature so contemptible that he was not worth either attention or pity.

> Russian: Илинька Грап был сын бедного иностранца, который когда-то жил у моего деда, был чем-то ему обязан и почитал теперь своим непременным долгом присылать, очень часто, к нам своего сына. Если он полагал, что знакомство с нами может доставить его сыну какую-нибудь честь или удовольствие, то он совершенно ошибался в этом отношении, потому что мы не только не были дружны с Илинькой, но обращали на него внимание только тогда, когда хотели посмеяться над ним. Илинька Грап был мальчик лет тринадцати, худой, высокий, бледный, с птичьей рожицей и добродушно-покорным выражением. Он был очень бедно одет, но зато всегда напомажен так обильно, что мы уверяли, будто у Грапа, в солнечный день, помада тает на голове и течет под курточку. Когда я теперь вспоминаю его, я нахожу, что он был очень услужливый, тихий и добрый мальчик; тогда же он мне казался таким презренным существом, о котором не стоило ни жалеть, ни даже думать.

[¶7] Upstairs we set ourselves to astonish each other with gymnastic tours de force. Ilinka watched us with a faint smile of admiration, but refused an invitation to attempt a similar feat, saying that he had no strength. Seriosha was extremely captivating. His face and eyes glowed with laughter as he surprised us with tricks which we had never seen before. He jumped over three chairs put together, turned somersaults right across the room, and finally stood on his head on a pyramid of Tatistchev’s dictionaries, moving his legs about with such comical rapidity that it was impossible not to help bursting with merriment. After this last trick he pondered for a moment (blinking his eyes as usual), and then went up to Ilinka with a very serious face. “Try and do that,” he said. “It is not really difficult.” Ilinka, observing that the general attention was fixed upon him, blushed, and said in an almost inaudible voice that he could not do the feat.

> Russian: Когда игра в разбойники прекратилась, мы пошли на верх, начали возиться и щеголять друг перед другом разными гимнастическими штуками. Илинька с робкой улыбкой удивления поглядывал на нас, и когда ему предлагали попробовать то же, отказывался, говоря, что у него совсем нет силы. Сережа был удивительно мил; он снял курточку — лицо и глаза его разгорелись — он беспрестанно хохотал и затеивал новые шалости: перепрыгивал через три стула, поставленные рядом, через всю комнату перекатывался колесом, становился кверху ногами на лексиконы Татищева, положенные им, в виде пьедестала, на середину комнаты, и при этом выделывал ногами такие уморительные штуки, что невозможно было удержаться от смеха. После этой последней штуки он задумался, помигал глазами и вдруг, с совершенно серьезным лицом, подошел к Илиньке: «попробуйте сделать это; право это нетрудно». Грап, заметив, что общее внимание обращено на него, покраснел и чуть слышным голосом уверял, что он никак не может этого сделать.

[¶8] “Well, what does he mean by doing nothing at all? What a girl the fellow is! He has just GOT to stand on his head,” and Seriosha, took him by the hand.

> Russian: — Да что̀ ж в самом деле, отчего он ничего не хочет показать? Что̀ он за девочка.... непременно надо, чтобы он стал на голову! И Сережа взял его за руку.

[¶9] “Yes, on your head at once! This instant, this instant!” every one shouted as we ran upon Ilinka and dragged him to the dictionaries, despite his being visibly pale and frightened.

> Russian: — Непременно, непременно на голову! закричали мы все, обступив Илиньку, который в эту минуту заметно испугался и побледнел, схватили его за руку и повлекли к лексиконам.

[¶10] “Leave me alone! You are tearing my jacket!” cried the unhappy victim, but his exclamations of despair only encouraged us the more. We were dying with laughter, while the green jacket was bursting at every seam.

> Russian: — Пустите меня, я сам! курточку разорвете! кричала несчастная жертва. — Но эти крики отчаяния еще более воодушевляли нас; мы помирали со смеху; зеленая курточка трещала на всех швах.

[¶11] Woloda and the eldest Iwin took his head and placed it on the dictionaries, while Seriosha, and I seized his poor, thin legs (his struggles had stripped them upwards to the knees), and with boisterous, laughter held them uptight--the youngest Iwin superintending his general equilibrium.

> Russian: Володя и старший Ивин нагнули ему голову и поставили ее на лексиконы; я и Сережа схватили бедного мальчика за тоненькие ноги, которыми он махал в разные стороны, засучили ему панталоны до колен и, с громким смехом, вскинули их кверху; младший Ивин поддерживал равновесие всего туловища.

[¶12] Suddenly a moment of silence occurred amid our boisterous laughter--a moment during which nothing was to be heard in the room but the panting of the miserable Ilinka. It occurred to me at that moment that, after all, there was nothing so very comical and pleasant in all this.

> Russian: Случилось так, что после шумного смеха мы, вдруг, все замолчали и в комнате стало так тихо, что слышно было только тяжелое дыхание несчастного Грапа. В эту минуту я не совсем был убежден, что всё это очень смешно и весело.

[¶13] “Now, THAT’S a boy!” cried Seriosha, giving Ilinka a smack with his hand. Ilinka said nothing, but made such desperate movements with his legs to free himself that his foot suddenly kicked Seriosha in the eye: with the result that, letting go of Ilinka’s leg and covering the wounded member with one hand, Seriosha hit out at him with all his might with the other one. Of course Ilinka’s legs slipped down as, sinking exhausted to the floor and half-suffocated with tears, he stammered out:

> Russian: — Вот теперь молодец, сказал Сережа, хлопнув его рукою. Илинька молчал и, стараясь вырваться, кидал ногами в разные стороны. Одним из таких отчаянных движений он ударил каблуком по глазу Сережу так больно, что Сережа тотчас же оставил его ноги, схватился за глаз, из которого потекли невольные слезы, и из всех сил толкнул Илиньку. Илинька, не будучи более поддерживаем нами, как что-то безжизненное грохнулся на землю и от слез мог только выговорить:

[¶14] “Why should you bully me so?”

> Russian: — За что́ вы меня тираните?

[¶15] The poor fellow’s miserable figure, with its streaming tears, ruffled hair, and crumpled trousers revealing dirty boots, touched us a little, and we stood silent and trying to smile.

> Russian: Плачевная фигура бедного Илиньки, с заплаканным лицом, взъерошенными волосами и засученными панталонами, из-под которых видны были нечищенные голенищи, поразила нас; мы все молчали и старались принужденно улыбаться.

[¶16] Seriosha was the first to recover himself.

> Russian: Первый опомнился Сережа.

[¶17] “What a girl! What a gaby!” he said, giving Ilinka a slight kick. “He can’t take things in fun a bit. Well, get up, then.”

> Russian: — Вот баба, нюня, сказал он, слегка трогая его ногою: с ним шутить нельзя.... Ну, полно, вставайте.

[¶18] “You are an utter beast! That’s what YOU are!” said Ilinka, turning miserably away and sobbing.

> Russian: — Я вам сказал, что ты негодный мальчишка, злобно выговорил Илинька и, отвернувшись прочь, громко зарыдал.

[¶19] “Oh, oh! Would it still kick and show temper, then?” cried Seriosha, seizing a dictionary and throwing it at the unfortunate boy’s head. Apparently it never occurred to Ilinka to take refuge from the missile; he merely guarded his head with his hands.

> Russian: — A-а! каблуками бить да еще браниться! закричал Сережа, схватив в руки лексикон и взмахнув над головою несчастного, который и не думал защищаться, а только закрывал руками голову.

[¶20] “Well, that’s enough now,” added Seriosha, with a forced laugh. “You DESERVE to be hurt if you can’t take things in fun. Now let’s go downstairs.”

> Russian: — Вот тебе! вот тебе!... Бросим его, коли он шуток не понимает.... Пойдемте вниз, сказал Сережа, неестественно засмеявшись.

[¶21] I could not help looking with some compassion at the miserable creature on the floor as, his face buried in the dictionary, he lay there sobbing almost as though he were in a fit.

> Russian: Я с участием посмотрел на бедняжку, который, лежа на полу и спрятав лицо в лексиконах, плакал так, что, казалось, еще немного, и он умрет от конвульсий, которые дергали все его тело.

[¶22] “Oh, Sergius!” I said. “Why have you done this?”

> Russian: — Э, Сережа! сказал я ему: — зачем ты это сделал?

[¶23] “Well, you did it too! Besides, I did not cry this afternoon when I knocked my leg and nearly broke it.”

> Russian: — Вот хорошо!... я не заплакал, надеюсь, сегодня, как разбил себе ногу почти до кости.

[¶24] “True enough,” I thought. “Ilinka is a poor whining sort of a chap, while Seriosha is a boy--a REAL boy.”

> Russian: «Да, это правда — подумал я — Илинька больше ничего, как плакса, а вот Сережа — так это молодец... что̀ это за молодец!... »

[¶25] It never occurred to my mind that possibly poor Ilinka was suffering far less from bodily pain than from the thought that five companions for whom he may have felt a genuine liking had, for no reason at all, combined to hurt and humiliate him.

> Russian: Я не сообразил того, что бедняжка плакал верно не столько от физической боли, сколько от той мысли, что пять мальчиков, которые, может быть, нравились ему, без всякой причины, все согласились ненавидеть и гнать его.

[¶26] I cannot explain my cruelty on this occasion. Why did I not step forward to comfort and protect him? Where was the pitifulness which often made me burst into tears at the sight of a young bird fallen from its nest, or of a puppy being thrown over a wall, or of a chicken being killed by the cook for soup?

> Russian: Я решительно не могу объяснить себе жестокости своего поступка. Как я не подошел к нему, не защитил и не утешил его? Куда девалось чувство сострадания, заставлявшее меня, бывало, плакать навзрыд при виде выброшенного из гнезда галченка, или щенка, которого несут, чтобы кинуть за забор, или курицы, которую несет поваренок для супа?

[¶27] Can it be that the better instinct in me was overshadowed by my affection for Seriosha and the desire to shine before so brave a boy? If so, how contemptible were both the affection and the desire! They alone form dark spots on the pages of my youthful recollections.

> Russian: Неужели это прекрасное чувство было заглушено во мне любовью к Сереже и желанием казаться перед ним таким же молодцом, как и он сам? Незавидные же были эти любовь и желание казаться молодцом! они произвели единственные темные пятна на страницах моих детских воспоминаний.

## 20. Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/20/#p-N

[¶0] To judge from the extraordinary activity in the pantry, the shining cleanliness which imparted such a new and festal guise to certain articles in the salon and drawing-room which I had long known as anything but resplendent, and the arrival of some musicians whom Prince Ivan would certainly not have sent for nothing, no small amount of company was to be expected that evening.

> Russian: Судя по особенной хлопотливости, заметной в буфете, по яркому освещению, придававшему какой-то новый, праздничный вид всем уже мне давно знакомым предметам в гостиной и зале, и, в особенности, судя потому, что не даром же прислал князь Иван Иваныч свою музыку, ожидалось немалое количество гостей к вечеру.

[¶1] At the sound of every vehicle which chanced to pass the house I ran to the window, leaned my head upon my arms, and peered with impatient curiosity into the street. At last a carriage stopped at our door, and, in the full belief that this must be the Iwins, who had promised to come early, I at once ran downstairs to meet them in the hall. But, instead of the Iwins, I beheld from behind the figure of the footman who opened the door two female figures-one tall and wrapped in a blue cloak trimmed with marten, and the other one short and wrapped in a green shawl from beneath which a pair of little feet, stuck into fur boots, peeped forth. Without paying any attention to my presence in the hall (although I thought it my duty, on the appearance of these persons to salute them), the shorter one moved towards the taller, and stood silently in front of her. Thereupon the tall lady untied the shawl which enveloped the head of the little one, and unbuttoned the cloak which hid her form; until, by the time that the footmen had taken charge of these articles and removed the fur boots, there stood forth from the amorphous chrysalis a charming girl of twelve, dressed in a short muslin frock, white pantaloons, and smart black satin shoes. Around her, white neck she wore a narrow black velvet ribbon, while her head was covered with flaxen curls which so perfectly suited her beautiful face in front and her bare neck and shoulders behind that I, would have believed nobody, not even Karl Ivanitch, if he, or she had told me that they only hung so nicely because, ever since the morning, they had been screwed up in fragments of a Moscow newspaper and then warmed with a hot iron. To me it seemed as though she must have been born with those curls.

> Russian: При шуме каждого мимо ехавшего экипажа я подбегал к окну, приставлял ладони к вискам и стеклу и с нетерпеливым любопытством смотрел на улицу. Из мрака, который сперва скрывал все предметы в окне, показывались понемногу: напротив — давно знакомая лавочка, с фонарем, наискось — большой дом, с двумя внизу освещенными окнами, по средине улицы — какой-нибудь Ванька, с двумя седоками, или пустая коляска, шагом возвращающаяся домой; но вот к крыльцу подъехала карета, и я, в полной уверенности, что это Ивины, которые обещались приехать рано, бегу встречать их в переднюю. Вместо Ивиных, за ливрейной рукой, отворившей дверь, показались две особы женского пола: одна — большая в синем салопе, с собольим воротником, другая — маленькая, вся закутанная в зеленую шаль, из-под которой виднелись только маленькие ножки в меховых ботинках. Не обращая на мое присутствие в передней никакого внимания, хотя я счел долгом, при появлении этих особ, поклониться им, маленькая молча подошла к большой и остановилась перед нею. Большая размотала платок, закрывавший всю голову маленькой, расстегнула на ней салоп, и когда ливрейный лакей получил эти вещи под сохранение и снял с нее меховые ботинки, из закутанной особы вышла чудесная двенадцатилетняя девочка, в коротеньком, открытом кисейном платьице, белых панталончиках и крошечных черных башмачках. На беленькой шейке была черная бархатная ленточка; головка вся была в темно-русых кудрях, которые спереди так хорошо шли к ее прекрасному личику, а сзади — к голым плечикам, что никому, даже самому Карлу Иванычу, я не поверил бы, что они вьются так оттого, что с утра были завернуты в кусочки Московских Ведомостей, и что их прижигали горячими железными щипцами. Казалось, она так и родилась с этой курчавой головкой.

[¶2] The most prominent feature in her face was a pair of unusually large half-veiled eyes, which formed a strange, but pleasing, contrast to the small mouth. Her lips were closed, while her eyes looked so grave that the general expression of her face gave one the impression that a smile was never to be looked for from her: wherefore, when a smile did come, it was all the more pleasing.

> Russian: Поразительной чертой в ее лице была необыкновенная величина выпуклых, полузакрытых глаз, которые составляли странный, но приятный контраст с крошечным ротиком. Губки были сложены, а глаза смотрели так серьезно, что общее выражение ее лица было такое, от которого не ожидаешь улыбки, и улыбка которого бывает тем обворожительнее.

[¶3] Trying to escape notice, I slipped through the door of the salon, and then thought it necessary to be seen pacing to and fro, seemingly engaged in thought, as though unconscious of the arrival of guests. BY the time, however, that the ladies had advanced to the middle of the salon I seemed suddenly to awake from my reverie and told them that Grandmamma was in the drawing room, Madame Valakhin, whose face pleased me extremely (especially since it bore a great resemblance to her daughter’s), stroked my head kindly. Grandmamma seemed delighted to see Sonetchka. She invited her to come to her, put back a curl which had fallen over her brow, and looking earnestly at her said, “What a charming child!” Sonetchka blushed, smiled, and, indeed, looked so charming that I myself blushed as I looked at her.

> Russian: Стараясь быть незамеченным, я шмыгнул в дверь залы и почел нужным прохаживаться взад и вперед, притворившись, что нахожусь в задумчивости и совсем не знаю о том, что приехали гости. Когда гости вышли на половину залы, я как будто опомнился, расшаркался и объявил им, что бабушка в гостиной. Г-жа Валахина, лицо которой мне очень понравилось, в особенности потому, что я нашел в нем большое сходство с лицом ее дочери Сонечки, благосклонно кивнула мне головой. Бабушка, казалось, была очень рада видеть Сонечку: подозвала ее ближе к себе, поправила на голове ее одну буклю, которая спадывала на лоб, и, пристально всматриваясь в ее лицо, сказала: «quelle charmante enfant!»34 Сонечка улыбнулась, покраснела и сделалась так мила, что я тоже покраснел, глядя на нее.

[¶4] “I hope you are going to enjoy yourself here, my love,” said Grandmamma. “Pray be as merry and dance as much as ever you can. See, we have two beaux for her already,” she added, turning to Madame Valakhin, and stretching out her hand to me.

> Russian: — Надеюсь, ты не будешь скучать у меня, мой дружок, сказала бабушка, приподняв ее личико за подбородок: — прошу же веселиться и танцовать как можно больше. — Вот уж и есть одна дама и два кавалера, прибавила она, обращаясь к г-же Валахиной и дотрогиваясь до меня рукою.

[¶5] This coupling of Sonetchka and myself pleased me so much that I blushed again.

> Russian: Это сближение было мне так приятно, что заставило покраснеть еще раз.

[¶6] Feeling, presently, that, my embarrassment was increasing, and hearing the sound of carriages approaching, I thought it wise to retire. In the hall I encountered the Princess Kornakoff, her son, and an incredible number of daughters. They had all of them the same face as their mother, and were very ugly. None of them arrested my attention. They talked in shrill tones as they took off their cloaks and boas, and laughed as they bustled about--probably at the fact that there were so many of them! Etienne was a boy of fifteen, tall and plump, with a sharp face, deep-set bluish eyes, and very large hands and feet for his age. Likewise he was awkward, and had a nervous, unpleasing voice. Nevertheless he seemed very pleased with himself, and was, in my opinion, a boy who could well bear being beaten with rods.

> Russian: Чувствуя, что застенчивость моя увеличивается, и услыхав шум еще подъехавшего экипажа, я почел нужным удалиться. В передней нашел я княгиню Корнакову с сыном и невероятным количеством дочерей. Дочери все были на одно лицо — похожи на княгиню и дурны; поэтому ни одна не останавливала внимания. Снимая салопы и хвосты, они все вдруг говорили тоненькими голосками, суетились и смеялись чему-то — должно быть, тому, что их было так много. Этьен был мальчик лет пятнадцати, высокий, мясистый, с испитой физиономией, впалыми, посинелыми внизу глазами и с огромными по летам руками и ногами; он был неуклюж, имел голос неприятный и неровный, но казался очень довольным собою и был точно таким, каким мог быть, по моим понятиям, мальчик, которого секут розгами.

[¶7] For a long time we confronted one another without speaking as we took stock of each other. When the flood of dresses had swept past I made shift to begin a conversation by asking him whether it had not been very close in the carriage.

> Russian: Мы довольно долго стояли друг против друга и, не говоря ни слова, внимательно всматривались; потом, пододвинувшись поближе, кажется, хотели поцаловаться, но, посмотрев еще в глаза друг другу, почему-то раздумали. Когда платья всех сестер его прошумели мимо нас, чтобы чем-нибудь начать разговор, я спросил, не тесно ли им было в карете.

[¶8] “I don’t know,” he answered indifferently. “I never ride inside it, for it makes me feel sick directly, and Mamma knows that. Whenever we are driving anywhere at night-time I always sit on the box. I like that, for then one sees everything. Philip gives me the reins, and sometimes the whip too, and then the people inside get a regular--well, you know,” he added with a significant gesture “It’s splendid then.”

> Russian: — Не знаю, отвечал он мне небрежно: — я ведь никогда не езжу в карете, потому что, как только я сяду, меня сейчас начинает тошнить, и маменька это знает. Когда мы едем куда-нибудь вечером, я всегда сажусь на козлы — гораздо веселей — все видно, Филипп дает мне править, иногда и кнут я беру. Этак проезжающих, знаете, иногда, прибавил он, с выразительным жестом: — прекрасно!

[¶9] “Master Etienne,” said a footman, entering the hall, “Philip wishes me to ask you where you put the whip.”

> Russian: — Ваше сиятельство, сказал лакей, входя в переднюю: — Филипп спрашивает: куда вы кнут изволили деть?

[¶10] “Where I put it? Why, I gave it back to him.”

> Russian: — Как куда дел? да я ему отдал.

[¶11] “But he says that you did not.”

> Russian: — Он говорит, что не отдавали.

[¶12] “Well, I laid it across the carriage-lamps!”

> Russian: — Ну, так на фонарь повесил.

[¶13] “No, sir, he says that you did not do that either. You had better confess that you took it and lashed it to shreds. I suppose poor Philip will have to make good your mischief out of his own pocket.” The footman (who looked a grave and honest man) seemed much put out by the affair, and determined to sift it to the bottom on Philip’s behalf. Out of delicacy I pretended to notice nothing and turned aside, but the other footmen present gathered round and looked approvingly at the old servant.

> Russian: — Филипп говорит, что и на фонаре нет, а вы скажите лучше, что взяли да потеряли, а Филипп будет из своих денежек отвечать за ваше баловство, продолжал, все более и более воодушевляясь, раздосадованный лакей. Лакей, который с виду был человек почтенный и угрюмый, казалось, горячо принимал сторону Филиппа и был намерен, во что бы то ни стало, разъяснить это дело. По невольному чувству деликатности, как будто ничего не замечая, я отошел в сторону; но присутствующие лакеи поступили совсем иначе: они подступили ближе, с одобрением посматривая на старого слугу.

[¶14] “Hm--well, I DID tear it in pieces,” at length confessed Etienne, shrinking from further explanations. “However, I will pay for it. Did you ever hear anything so absurd?” he added to me as he drew me towards the drawing-room.

> Russian: — Ну, потерял, так потерял, сказал Этьен, уклоняясь от дальнейших объяснений: — что стоит ему кнут, так я и заплачу. — Вот уморительно! прибавил он, подходя ко мне и увлекая меня в гостиную.

[¶15] “But excuse me, sir; HOW are you going to pay for it? I know your ways of paying. You have owed Maria Valericana twenty copecks these eight months now, and you have owed me something for two years, and Peter for--”

> Russian: — Нет, позвольте, барин, чем-то вы заплатите? знаю я, как вы платите: Марье Васильевне вот уж вы восьмой месяц двугривенный все платите, мне тоже уж, кажется, второй год, Петрушке....

[¶16] “Hold your tongue, will you!” shouted the young fellow, pale with rage, “I shall report you for this.”

> Russian: — Замолчишь ли ты! крикнул молодой князь, побледнев от злости: — вот я все это скажу.

[¶17] “Oh, you may do so,” said the footman. “Yet it is not fair, your highness,” he added, with a peculiar stress on the title, as he departed with the ladies’ wraps to the cloak-room. We ourselves entered the salon.

> Russian: — Все скажу, все скажу! проговорил лакей. — Нехорошо, ваше сиятельство! прибавил он особенно выразительно в то время, как мы входили в залу, и пошел с салопами к ларю.

[¶18] “Quite right, footman,” remarked someone approvingly from the ball behind us.

> Russian: — Вот так, так! послышался за нами чей-то одобрительный голос в передней.

[¶19] Grandmamma had a peculiar way of employing, now the second person singular, now the second person plural, in order to indicate her opinion of people. When the young Prince Etienne went up to her she addressed him as “YOU,” and altogether looked at him with such an expression of contempt that, had I been in his place, I should have been utterly crestfallen. Etienne, however, was evidently not a boy of that sort, for he not only took no notice of her reception of him, but none of her person either. In fact, he bowed to the company at large in a way which, though not graceful, was at least free from embarrassment. Sonetchka now claimed my whole attention. I remember that, as I stood in the salon with Etienne and Woloda, at a spot whence we could both see and be seen by Sonetchka, I took great pleasure in talking very loud (and all my utterances seemed to me both bold and comical) and glancing towards the door of the drawing-room, but that, as soon as ever we happened to move to another spot whence we could neither see nor be seen by her, I became dumb, and thought the conversation had ceased to be enjoyable. The rooms were now full of people--among them (as at all children’s parties) a number of elder children who wished to dance and enjoy themselves very much, but who pretended to do everything merely in order to give pleasure to the mistress of the house.

> Russian: Бабушка имела особенный дар, прилагая с известным тоном и в известных случаях множественные и единственные местоимения второго лица, высказывать свое мнение о людях. Хотя она употребляла вы и ты наоборот общепринятому обычаю, в ее устах, эти оттенки принимали совсем другое значение. Когда молодой князь подошел к ней, она сказала ему несколько слов, называя его вы, и взглянула на него с выражением такого пренебрежения, что если бы я был на его месте, я растерялся бы совершенно; но Этьен был, как видно, мальчик не такого сложения: он не только не обратил никакого внимания на прием бабушки, но даже и на всю ее особу, а раскланялся всему обществу, если не ловко, то совершенно развязно. Сонечка занимала все мое внимание: я помню, что когда Володя, Этьен и я разговаривали в зале на таком месте, с которого видна была Сонечка и она могла видеть и слышать нас, я говорил с удовольствием; когда мне случалось сказать, по моим понятиям, смешное или молодецкое словцо, я произносил его громче и оглядывался на дверь в гостиную; когда же мы перешли на другое место, с которого нас нельзя было ни слышать, ни видеть из гостиной, я молчал и не находил больше никакого удовольствия в разговоре. Гостиная и зала понемногу наполнялись гостями; в числе их, как и всегда бывает на детских вечерах, было несколько больших детей, которые не хотели пропустить случая повеселиться и потанцовать, как будто для того только, чтобы сделать удовольствие хозяйке дома.

[¶20] When the Iwins arrived I found that, instead of being as delighted as usual to meet Seriosha, I felt a kind of vexation that he should see and be seen by Sonetchka.

> Russian: Когда приехали Ивины, вместо удовольствия, которое я обыкновенно испытывал при встрече с Сережей, я почувствовал какую-то странную досаду на него за то, что он увидит Сонечку и покажется ей.

## 21. Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/21/#p-N

[¶0] “HULLO, Woloda! So we are going to dance to-night,” said Seriosha, issuing from the drawing-room and taking out of his pocket a brand new pair of gloves. “I suppose it IS necessary to put on gloves?” “Goodness! What shall I do? We have no gloves,” I thought to myself. “I must go upstairs and search about.” Yet though I rummaged in every drawer, I only found, in one of them, my green travelling mittens, and, in another, a single lilac-coloured glove, a thing which could be of no use to me, firstly, because it was very old and dirty, secondly, because it was much too large for me, and thirdly (and principally), because the middle finger was wanting--Karl having long ago cut it off to wear over a sore nail. However, I put it on--not without some diffident contemplation of the blank left by the middle finger and of the ink-stained edges round the vacant space.

> Russian: — Э! да у вас, видно, будут танцы, сказал Сережа, выходя из гостиной и доставая из кармана новую пару лайковых перчаток: — надо перчатки надевать. «Как же быть? а у нас перчаток-то нет — подумал я — надо пойти наверх — поискать». Но хотя я перерыл все комоды, я нашел только в одном — наши дорожные зеленые рукавицы, а в другом — одну лайковую перчатку, которая никак не могла годиться мне: во-первых, потому, что была чрезвычайно стара и грязна, во-вторых, потому, что была для меня слишком велика, а главное потому, что на ней недоставало среднего пальца, отрезанного, должно быть, еще очень давно, Карлом Иванычем, для больной руки. Я надел, однако, на руку этот остаток перчатки и пристально рассматривал то место среднего пальца, которое всегда было замарано чернилами.

[¶1] “If only Natalia Savishna had been here,” I reflected, “we should certainly have found some gloves. I can’t go downstairs in this condition. Yet, if they ask me why I am not dancing, what am I to say? However, I can’t remain here either, or they will be sending upstairs to fetch me. What on earth am I to do?” and I wrung my hands.

> Russian: — Вот если бы здесь была Наталья Савишна: у нее верно бы нашлись и перчатки. Вниз итти нельзя в таком виде, потому, что если меня спросят, отчего я не танцую, что мне сказать? и здесь оставаться тоже нельзя, потому, что меня непременно хватятся. Что мне делать? говорил я, размахивая руками.

[¶2] “What are you up to here?” asked Woloda as he burst into the room. “Go and engage a partner. The dancing will be beginning directly.” “Woloda,” I said despairingly, as I showed him my hand with two fingers thrust into a single finger of the dirty glove, “Woloda, you, never thought of this.”

> Russian: — Что ты здесь делаешь? сказал вбежавший Володя: — иди ангажируй даму.... сейчас начнется. — Володя, сказал я ему, показывая руку, с двумя просунутыми в грязную перчатку пальцами, голосом, выражавшим положение, близкое к отчаянию: — Володя, ты и не подумал об этом?

[¶3] “Of what?” he said impatiently. “Oh, of gloves,” he added with a careless glance at my hand. “That’s nothing. We can ask Grandmamma what she thinks about it,” and without further ado he departed downstairs. I felt a trifle relieved by the coolness with which he had met a situation which seemed to me so grave, and hastened back to the drawing-room, completely forgetful of the unfortunate glove which still adorned my left hand.

> Russian: — О чем? сказал он с нетерпением. — А! о перчатках, прибавил он, совершенно равнодушно, заметив мою руку: — и точно нет; надо спросить у бабушки.... что̀ она скажет? и, нимало не задумавшись, побежал вниз. Хладнокровие, с которым он отзывался об обстоятельстве, казавшемся мне столь важным, успокоило меня, и я поспешил в гостиную, совершенно позабыв об уродливой перчатке, которая была надета на моей левой руке.

[¶4] Cautiously approaching Grandmamma’s arm-chair, I asked her in a whisper:

> Russian: Осторожно подойдя к креслу бабушки и слегка дотрогиваясь до ее мантии, я шопотом сказал ей:

[¶5] “Grandmamma, what are we to do? We have no gloves.”

> Russian: — Бабушка! что́ нам делать? у нас перчаток нет!

[¶6] “What, my love?”

> Russian: — Что, мой друг?

[¶7] “We have no gloves,” I repeated, at the same time bending over towards her and laying both hands on the arm of her chair.

> Russian: — У нас перчаток нет, повторил я, подвигаясь ближе и ближе и положив обе руки на ручку кресел.

[¶8] “But what is that?” she cried as she caught hold of my left hand. “Look, my dear!” she continued, turning to Madame Valakhin. “See how smart this young man has made himself to dance with your daughter!”

> Russian: — А это что, сказала она, вдруг схватив меня за левую руку. Voyez, ma chère,35 продолжала она, обращаясь к г-же Валахиной: — voyez comme ce jeune homme s'est fait élégant pour danser avec votre fille.36

[¶9] As Grandmamma persisted in retaining hold of my hand and gazing with a mock air of gravity and interrogation at all around her, curiosity was soon aroused, and a general roar of laughter ensued.

> Russian: Бабушка крепко держала меня за руку и серьезно, но вопросительно посматривала на присутствующих, до тех пор, пока любопытство всех гостей было удовлетворено, и смех сделался общим.

[¶10] I should have been infuriated at the thought that Seriosha was present to see this, as I scowled with embarrassment and struggled hard to free my hand, had it not been that somehow Sonetchka’s laughter (and she was laughing to such a degree that the tears were standing in her eyes and the curls dancing about her lovely face) took away my feeling of humiliation. I felt that her laughter was not satirical, but only natural and free; so that, as we laughed together and looked at one another, there seemed to begin a kind of sympathy between us. Instead of turning out badly, therefore, the episode of the glove served only to set me at my ease among the dreaded circle of guests, and to make me cease to feel oppressed with shyness. The sufferings of shy people proceed only from the doubts which they feel concerning the opinions of their fellows. No sooner are those opinions expressed (whether flattering or the reverse) than the agony disappears.

> Russian: Я был бы очень огорчен, если бы Сережа видел меняв то время, как я, сморщившись от стыда, напрасно пытался вырвать свою руку, но перед Сонечкой, которая до того расхохоталась, что слезы навернулись ей на глаза и все кудряшки распрыгались около ее раскрасневшегося личика, мне нисколько не было совестно. Я понял, что смех ее был слишком громок и естествен, чтоб быть насмешливым; напротив, то, что мы посмеялись вместе и глядя друг на друга, как будто сблизило меня с нею. Эпизод с перчаткой, хотя и мог кончиться дурно, принес мне ту пользу, что поставил меня на свободную ногу в кругу, который казался мне всегда самым страшным — в кругу гостиной; я не чувствовал уже ни малейшей застенчивости в зале. Страдание людей застенчивых происходит от неизвестности о мнении, которое о них составили; как только мнение это ясно выражено — какое бы оно ни было — страдание прекращается.

[¶11] How lovely Sonetchka looked when she was dancing a quadrille as my vis-a-vis, with, as her partner, the loutish Prince Etienne! How charmingly she smiled when, en chaine, she accorded me her hand! How gracefully the curls, around her head nodded to the rhythm, and how naively she executed the jete assemble with her little feet! In the fifth figure, when my partner had to leave me for the other side and I, counting the beats, was getting ready to dance my solo, she pursed her lips gravely and looked in another direction; but her fears for me were groundless. Boldly I performed the chasse en avant and chasse en arriere glissade, until, when it came to my turn to move towards her and I, with a comic gesture, showed her the poor glove with its crumpled fingers, she laughed heartily, and seemed to move her tiny feet more enchantingly than ever over the parquetted floor. How well I remember how we formed the circle, and how, without withdrawing her hand from mine, she scratched her little nose with her glove! All this I can see before me still. Still can I hear the quadrille from “The Maids of the Danube” to which we danced that night. The second quadrille, I danced with Sonetchka herself; yet when we went to sit down together during the interval, I felt overcome with shyness and as though I had nothing to say. At last, when my silence had lasted so long that I began to be afraid that she would think me a stupid boy, I decided at all hazards to counteract such a notion. “Vous etes une habitante de Moscou?” I began, and, on receiving an affirmative answer, continued. “Et moi, je n’ai encore jamais frequente la capitale” (with a particular emphasis on the word “frequente”). Yet I felt that, brilliant though this introduction might be as evidence of my profound knowledge of the French language, I could not long keep up the conversation in that manner. Our turn for dancing had not yet arrived, and silence again ensued between us. I kept looking anxiously at her in the hope both of discerning what impression I had produced and of her coming to my aid. “Where did you get that ridiculous glove of yours?” she asked me all of a sudden, and the question afforded me immense satisfaction and relief. I replied that the glove belonged to Karl Ivanitch, and then went on to speak ironically of his appearance, and to describe how comical he looked in his red cap, and how he and his green coat had once fallen plump off a horse into a pond. The quadrille was soon over. Yet why had I spoken ironically of poor Karl Ivanitch? Should I, forsooth, have sunk in Sonetchka’s esteem if, on the contrary, I had spoken of him with the love and respect which I undoubtedly bore him?

> Russian: Что это как мила была Сонечка Валахина, когда она против меня танцовала французскую кадриль с неуклюжим молодым князем! Как мило она улыбалась, когда в «chaîne»37 подавала мне ручку! как мило, в такт прыгали на головке ее русые кудри, и как наивно делала она «jeté-assemblé»38 своими крошечными ножками! В пятой фигуре, когда моя дама перебежала от меня на другую сторону и когда я, выжидая такт, приготовлялся делать соло, Сонечка серьезно сложила губки и стала смотреть в сторону. Но напрасно она за меня боялась: я смело сделал chassé en avant, chassé en arrière, glissade39 и, в то время, как подходил к ней, игривым движением показал ей перчатку с двумя торчавшими пальцами. Она расхохоталась ужасно и еще милее засеменила ножками по паркету. Еще помню я, как, когда мы делали круг и все взялись за руки, она нагнула головку и, не вынимая своей руки из моей, почесала носик о свою перчатку. Все это как теперь перед моими глазами, и еще слышится мне кадриль из «Девы Дуная», под звуки которой все это происходило. Наступила, и вторая кадриль, которую я танцовал с Сонечкой. Усевшись рядом с нею, я почувствовал чрезвычайную неловкость и решительно не знал, о чем с ней говорить. Когда молчание мое сделалось слишком продолжительно, я стал бояться, чтобы она не приняла меня за дурака, и решился, во что бы то ни стало, вывести ее из такого заблуждения на мой счет. «Vous êtes une habitante de Moscou?40 сказал я ей и после утвердительного ответа, продолжал: et moi, je n’ai encore jamais fréquenté la capitale,41 рассчитывая в особенности на эффект слова «fréquenter».42 Я чувствовал, однако, что, хотя это начало было очень блестяще и вполне доказывало мое высокое знание французского языка, продолжать разговор в таком духе я не в состоянии. Еще не скоро должен был прийти наш черед танцовать, а молчание возобновилось: я с беспокойством посматривал на нее, желая знать, какое произвел впечатление, и ожидая от нее помощи. «Где вы нашли такую уморительную перчатку? » спросила она меня вдруг; и этот вопрос доставил мне большое удовольствие и облегчение. Я объяснил, что перчатка принадлежала Карлу Иванычу, распространился, даже несколько иронически, о самой особе Карла Иваныча, о том, какой он бывает смешной, когда снимает красную шапочку, и о том, как он раз в зеленой бекеше упал с лошади — прямо в лужу, и т. п. Кадриль прошла незаметно. Все это было очень хорошо; но зачем я с насмешкой отзывался о Карле Иваныче? Неужели я потерял бы доброе мнение Сонечки, если бы я описал ей его с теми любовью и уважением, которые я к нему чувствовал?

[¶12] The quadrille ended, Sonetchka said, “Thank you,” with as lovely an expression on her face as though I had really conferred, upon her a favour. I was delighted. In fact I hardly knew myself for joy and could not think whence I derived such case and confidence and even daring. “Nothing in the world can abash me now,” I thought as I wandered carelessly about the salon. “I am ready for anything.”

> Russian: Когда кадриль кончилась, Сонечка сказала мне «merci» с таким милым выражением, как будто я действительно заслужил ее благодарность. Я был в восторге, не помнил себя от радости и сам не мог узнать себя: откуда взялись у меня смелость, уверенность и даже дерзость? «Нет вещи, которая бы могла меня сконфузить! — думал я, беззаботно разгуливая по зале — я готов на всё!»

[¶13] Just then Seriosha came and requested me to be his vis-a-vis. “Very well,” I said. “I have no partner as yet, but I can soon find one.” Glancing round the salon with a confident eye, I saw that every lady was engaged save one--a tall girl standing near the drawing-room door. Yet a grown-up young man was approaching her-probably for the same purpose as myself! He was but two steps from her, while I was at the further end of the salon. Doing a glissade over the polished floor, I covered the intervening space, and in a brave, firm voice asked the favour of her hand in the quadrille. Smiling with a protecting air, the young lady accorded me her hand, and the tall young man was left without a partner. I felt so conscious of my strength that I paid no attention to his irritation, though I learnt later that he had asked somebody who the awkward, untidy boy was who, had taken away his lady from him.

> Russian: Сережа предложил мне быть с ним vis-à-vis. «Хорошо, сказал я: — хотя у меня нет дамы, я найду». Окинув залу решительным взглядом, я заметил, что все дамы были взяты, исключая одной большой девицы, стоявшей у двери гостиной. К ней подходил высокий молодой человек, как я заключил, с целью пригласить ее; он был от нее в двух шагах, я же — на противоположном конце залы. В мгновение ока, грациозно скользя по паркету, пролетел я всё разделяющее меня от нее пространство и, шаркнув ногой, твердым голосом пригласил ее на контрданс. Большая девица, покровительственно улыбаясь, подала мне руку, а молодой человек остался без дамы. Я имел такое сознание своей силы, что даже не обратил внимания на досаду молодого человека; но после узнал, что молодой человек этот спрашивал, кто тот взъерошенный мальчик, который проскочил мимо его и перед носом отнял даму.

## 22. Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/22/#p-N

[¶0] AFTERWARDS the same young man formed one of the first couple in a mazurka. He sprang to his feet, took his partner’s hand, and then, instead of executing the pas de Basques which Mimi had taught us, glided forward till he arrived at a corner of the room, stopped, divided his feet, turned on his heels, and, with a spring, glided back again. I, who had found no partner for this particular dance and was sitting on the arm of Grandmamma’s chair, thought to myself:

> Russian: Молодой человек, у которого я отбил даму, танцовал мазурку в первой паре. Он вскочил с своего места, держа даму за руку, и вместо того, чтобы делать «pas de Basques»,43 которым нас учила Мими, просто побежал вперед; добежав до угла, приостановился, раздвинул ноги, стукнул каблуком, повернулся и, припрыгивая, побежал дальше. Так как дамы на мазурку у меня не было, я сидел за высоким креслом бабушки и наблюдал.

[¶1] “What on earth is he doing? That is not what Mimi taught us. And there are the Iwins and Etienne all dancing in the same way-without the pas de Basques! Ah! and there is Woloda too! He too is adopting the new style, and not so badly either. And there is Sonetchka, the lovely one! Yes, there she comes!” I felt immensely happy at that moment.

> Russian: «Что же он это делает? — рассуждал я сам с собою. — Ведь это вовсе не то, чему учила нас Мими: она уверяла, что мазурку все танцуют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя ногами; а выходит, что танцуют совсем не так. Вон и Ивины, и Этьен, и все танцуют, a «pas de Basques» не делают; и Володя наш перенял новую манеру. Недурно!... А Сонечка-то какая милочка?! вон она пошла.... » Мне было чрезвычайно весело.

[¶2] The mazurka came to an end, and already some of the guests were saying good-bye to Grandmamma. She was evidently tired, yet she assured them that she felt vexed at their early departure. Servants were gliding about with plates and trays among the dancers, and the musicians were carelessly playing the same tune for about the thirteenth time in succession, when the young lady whom I had danced with before, and who was just about to join in another mazurka, caught sight of me, and, with a kindly smile, led me to Sonetchka. And one of the innumerable Kornakoff princesses, at the same time asking me, “Rose or Hortie?”

> Russian: Мазурка клонилась к концу: несколько пожилых мужчин и дам подходили прощаться с бабушкой и уезжали; лакеи, избегая танцующих, осторожно проносили приборы в задние комнаты; бабушка заметно устала, говорила как бы нехотя и очень протяжно; музыканты в тридцатый раз лениво начинали тот же мотив. Большая девица, с которой я танцовал, делая фигуру, заметила меня и, предательски улыбнувшись — должно быть, желая тем угодить бабушке — подвела ко мне Сонечку и одну из бесчисленных княжен. «Rose ou hortie?»44 сказала она мне.

[¶3] “Ah, so it’s YOU!” said Grandmamma as she turned round in her armchair. “Go and dance, then, my boy.”

> Russian: — А, ты здесь! сказала, поворачиваясь в своем кресле, бабушка: — иди же, мой дружок, иди.

[¶4] Although I would fain have taken refuge behind the armchair rather than leave its shelter, I could not refuse; so I got up, said, “Rose,” and looked at Sonetchka. Before I had time to realise it, however, a hand in a white glove laid itself on mine, and the Kornakoff girl stepped forth with a pleased smile and evidently no suspicion that I was ignorant of the steps of the dance. I only knew that the pas de Basques (the only figure of it which I had been taught) would be out of place. However, the strains of the mazurka falling upon my ears, and imparting their usual impulse to my acoustic nerves (which, in their turn, imparted their usual impulse to my feet), I involuntarily, and to the amazement of the spectators, began executing on tiptoe the sole (and fatal) pas which I had been taught. So long as we went straight ahead I kept fairly right, but when it came to turning I saw that I must make preparations to arrest my course. Accordingly, to avoid any appearance of awkwardness, I stopped short, with the intention of imitating the “wheel about” which I had seen the young man perform so neatly. Unfortunately, just as I divided my feet and prepared to make a spring, the Princess Kornakoff looked sharply round at my legs with such an expression of stupefied amazement and curiosity that the glance undid me. Instead of continuing to dance, I remained moving my legs up and down on the same spot, in a sort of extraordinary fashion which bore no relation whatever either to form or rhythm. At last I stopped altogether. Every-one was looking at me--some with curiosity, some with astonishment, some with disdain, and some with compassion, Grandmamma alone seemed unmoved.

> Russian: Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с головой под кресло бабушки, чем выходить из-за него, как было отказаться? — я встал, сказал «rose»45 и робко взглянул на Сонечку. Не успел я опомниться, как чья-то рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько не подозревая того, что я решительно не знал, что делать с своими ногами. Я знал, что «pas de Basques» не уместны, неприличны и даже могут совершенно осрамить меня; но знакомые звуки мазурки, действуя на мой слух, сообщили известное направление акустическим нервам, которые, в свою очередь, передали это движение ногам; и эти последние, совершенно невольно и к удивлению всех зрителей, стали выделывать фатальные, круглые и плавные па на цыпочках. Покуда мы шли прямо, дело еще шло кое-как, но на повороте я заметил, что если не приму своих мер, непременно уйду вперед. Во избежание такой неприятности, я приостановился, с намерением сделать то самое коленцо, которое так красиво делал молодой человек в первой паре. Но в ту самую минуту, как я раздвинул ноги и хотел уже припрыгнуть, княжна, торопливо обегая вокруг меня, с выражением тупого любопытства и удивления посмотрела на мои ноги. Этот взгляд убил меня. Я до того растерялся, что, вместо того, чтобы танцовать, затопотал ногами на месте, самым странным, ни с тактом, ни с чем несообразным образом, и наконец совершенно остановился. Все смотрели на меня: кто с удивлением, кто с любопытством, кто с насмешкой, кто с состраданием; одна бабушка смотрела совершенно равнодушно.

[¶5] “You should not dance if you don’t know the step,” said Papa’s angry voice in my ear as, pushing me gently aside, he took my partner’s hand, completed the figures with her to the admiration of every one, and finally led her back to, her place. The mazurka was at an end.

> Russian: — Il ne fallait pas danser, si vous ne savez pas!46 сказал сердитый голос папа над моим ухом, и, слегка оттолкнув меня, он взял руку моей дамы, прошел с ней тур по старинному, при громком одобрении зрителей, и привел ее на место. Мазурка тотчас же кончилась.

[¶6] Ah me! What had I done to be punished so heavily? *****

> Russian: — Господи! за что ты наказываешь меня так ужасно!

[¶7] “Every one despises me, and will always despise me,” I thought to myself. “The way is closed for me to friendship, love, and fame! All, all is lost!” Why had Woloda made signs to me which every one saw, yet which could in no way help me? Why had that disgusting princess looked at my legs? Why had Sonetchka--she was a darling, of course!--yet why, oh why, had she smiled at that moment? Why had Papa turned red and taken my hand? Can it be that he was ashamed of me? Oh, it was dreadful! Alas, if only Mamma had been there she would never have blushed for her Nicolinka! How on the instant that dear image led my imagination captive! I seemed to see once more the meadow before our house, the tall lime-trees in the garden, the clear pond where the ducks swain, the blue sky dappled with white clouds, the sweet-smelling ricks of hay. How those memories--aye, and many another quiet, beloved recollection--floated through my mind at that time!

> Russian: Все презирают меня и всегда будут презирать.... мне закрыта дорога ко всему: к дружбе, любви, почестям.... все пропало!! Зачем Володя делал мне знаки, которые все видели и которые не могли помочь мне? зачем эта противная княжна так посмотрела на мои ноги? зачем Сонечка.... она милочка; но зачем она улыбалась в это время? зачем папа покраснел и схватил меня за руку? Неужели даже ему было стыдно за меня? О, это ужасно! Вот будь тут мамаша, она не покраснела бы за своего Николеньку.... И мое воображение унеслось далеко за этим милым образом. Я вспоминал луг перед домом, высокие липы сада, чистый пруд, над которым вьются ласточки, синее небо, на котором остановились белые, прозрачные тучи, пахучие копны свежего сена, и еще много спокойных радужных воспоминаний носилось в моем расстроенном воображении.

## 23. Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/23/#p-N

[¶0] At supper the young man whom I have mentioned seated himself beside me at the children’s table, and treated me with an amount of attention which would have flattered my self-esteem had I been able, after the occurrence just related, to give a thought to anything beyond my failure in the mazurka. However, the young man seemed determined to cheer me up. He jested, called me “old boy,” and finally (since none of the elder folks were looking at us) began to help me to wine, first from one bottle and then from another and to force me to drink it off quickly. By the time (towards the end of supper) that a servant had poured me out a quarter of a glass of champagne, and the young man had straightway bid him fill it up and urged me to drink the beverage off at a draught, I had begun to feel a grateful warmth diffusing itself through my body. I also felt well-disposed towards my kind patron, and began to laugh heartily at everything. Suddenly the music of the Grosvater dance struck up, and every one rushed from the table. My friendship with the young man had now outlived its day; so, whereas he joined a group of the older folks, I approached Madame Valakhin to hear what she and her daughter had to say to one another.

> Russian: За ужином молодой человек, танцовавший в первой паре, сел за наш, детский, стол и обращал на меня особенное внимание, что немало польстило бы моему самолюбию, если бы я мог, после случившегося со мной несчастия, чувствовать что-нибудь. Но молодой человек, как кажется, хотел, во что бы то ни стало, развеселить меня: он заигрывал со мной, называл меня молодцом и, как только никто из больших не смотрел на нас, подливал мне в рюмку вина из разных бутылок и непременно заставлял выпивать. К концу ужина, когда дворецкий налил мне только четверть бокальчика шампанского из завернутой в салфетку бутылки и когда молодой человек настоял на том, чтобы он налил мне полный, и заставил меня его выпить залпом, я почувствовал приятную теплоту по всему телу, особенную приязнь к моему веселому покровителю и чему-то очень расхохотался. Вдруг раздались из залы звуки гросфатера и стали вставать из-за стола. Дружба наша с молодым человеком тотчас же и кончилась: он ушел к большим, а я, не смея следовать за ним, подошел, с любопытством, прислушиваться к тому, что говорила Валахина с дочерью.

[¶1] “Just HALF-an-hour more?” Sonetchka was imploring her.

> Russian: — Еще полчасика, убедительно говорила Сонечка.

[¶2] “Impossible, my dearest.”

> Russian: — Право, нельзя, мой ангел.

[¶3] “Yet, only to please me--just this ONCE?” Sonetchka went on persuasively.

> Russian: — Ну для меня, пожалуйста, говорила она, ласкаясь.

[¶4] “Well, what if I should be ill to-morrow through all this dissipation?” rejoined her mother, and was incautious enough to smile.

> Russian: — Ну разве тебе весело будет если я завтра буду больна? сказала г-жа Валахина и имела неосторожность улыбнуться.

[¶5] “There! You DO consent, and we CAN stay after all!” exclaimed Sonetchka, jumping for joy.

> Russian: — А, позволила! останемся? заговорила Сонечка, прыгая от радости.

[¶6] “What is to be done with such a girl?” said Madame. “Well, run away and dance. See,” she added on perceiving myself, “here is a cavalier ready waiting for you.”

> Russian: — Что с тобой делать? Иди же, танцуй... вот тебе и кавалер, сказала она, указывая на меня.

[¶7] Sonetchka gave me her hand, and we darted off to the salon. The wine, added to Sonetchka’s presence and gaiety, had at once made me forget all about the unfortunate end of the mazurka. I kept executing the most splendid feats with my legs--now imitating a horse as he throws out his hoofs in the trot, now stamping like a sheep infuriated at a dog, and all the while laughing regardless of appearances. Sonetchka also laughed unceasingly, whether we were whirling round in a circle or whether we stood still to watch an old lady whose painful movements with her feet showed the difficulty she had in walking. Finally Sonetchka nearly died of merriment when I jumped half-way to the ceiling in proof of my skill.

> Russian: Сонечка подала мне руку, и мы побежали в залу Выпитое вино, присутствие и веселость Сонечки заставили меня совершенно забыть несчастное приключение мазурки. Я выделывал ногами самые забавные штуки: то подражая лошади бежал маленькой рысцой, гордо поднимая ноги, то топотал ими на месте, как баран, который сердится на собаку, при этом хохотал от души и нисколько не заботился о том, какое впечатление произвожу на зрителей. Сонечка тоже не переставала смеяться: она смеялась тому, что мы кружились, взявшись рука за руку, хохотала, глядя на какого-то старого барина, который, медленно поднимая ноги, перешагнул через платок, показывая вид, что ему было очень трудно это сделать, и помирала со смеху, когда я вспрыгивал чуть не до потолка, чтобы показать свою ловкость.

[¶8] As I passed a mirror in Grandmamma’s boudoir and glanced at myself I could see that my face was all in a perspiration and my hair dishevelled--the top-knot, in particular, being more erect than ever. Yet my general appearance looked so happy, healthy, and good-tempered that I felt wholly pleased with myself.

> Russian: Проходя через бабушкин кабинет, я взглянул на себя в зеркало: лицо было в поту, волосы растрепаны, вихры торчали больше чем когда-нибудь; но общее выражение лица было такое веселое, доброе и здоровое, что я сам себе понравился.

[¶9] “If I were always as I am now,” I thought, “I might yet be able to please people with my looks.” Yet as soon as I glanced at my partner’s face again, and saw there not only the expression of happiness, health, and good temper which had just pleased me in my own, but also a fresh and enchanting beauty besides, I felt dissatisfied with myself again. I understood how silly of me it was to hope to attract the attention of such a wonderful being as Sonetchka. I could not hope for reciprocity--could not even think of it, yet my heart was overflowing with happiness. I could not imagine that the feeling of love which was filling my soul so pleasantly could require any happiness still greater, or wish for more than that that happiness should never cease. I felt perfectly contented. My heart beat like that of a dove, with the blood constantly flowing back to it, and I almost wept for joy.

> Russian: «Если бы я был всегда такой, как теперь — подумал я — я бы еще мог понравиться». Но когда я опять взглянул на прекрасное личико моей дамы, в нем было, кроме того выражения веселости, здоровья и беззаботности, которое понравилось мне в моем, столько изящной и нежной красоты, что мне сделалось досадно на самого себя, я понял, как глупо мне надеяться обратить на себя внимание такого чудесного создания. Я не мог надеяться на взаимность, да и не думал о ней: душа моя и без того была преисполнена счастием. Я не понимал, что за чувство любви, наполнявшее мою душу отрадой, можно было бы требовать еще большего счастия и желать чего-нибудь, кроме того, чтобы чувство это никогда не прекращалось. Мне и так было хорошо. Сердце билось как голубь, кровь беспрестанно приливала к нему, и хотелось плакать.

[¶10] As we passed through the hall and peered into a little dark store-room beneath the staircase I thought: “What bliss it would be if I could pass the rest of my life with her in that dark corner, and never let anybody know that we were there!”

> Russian: Когда мы проходили по коридору, мимо темного чулана под лестницей, я взглянул на него и подумал: что бы это было за счастие, если бы можно было весь век прожить с ней в этом темном чулане! и чтобы никто не знал, что мы там живем.

[¶11] “It HAS been a delightful evening, hasn’t it?” I asked her in a low, tremulous voice. Then I quickened my steps--as much out of fear of what I had said as out of fear of what I had meant to imply.

> Russian: — Не правда ли, что нынче очень весело? сказал я тихим дрожащим голосом, и прибавил шагу, испугавшись не столько того, что сказал, сколько того, что намерен был сказать.

[¶12] “Yes, VERY!” she answered, and turned her face to look at me with an expression so kind that I ceased to be afraid. I went on:

> Russian: — Да.... очень! отвечала она, обратив ко мне головку, с таким откровенно-добрым выражением, что я перестал бояться.

[¶13] “Particularly since supper. Yet if you could only know how I regret” (I had nearly said) “how miserable I am at your going, and to think that we shall see each other no more!”

> Russian: — Особенно после ужина.... Но если бы вы знали, как мне жалко (я хотел сказать грустно, но не посмел), что вы скоро уедете и мы больше не увидимся.

[¶14] “But why SHOULDN’T we?” she asked, looking gravely at the corner of her pocket-handkerchief, and gliding her fingers over a latticed screen which we were passing. “Every Tuesday and Friday I go with Mamma to the Iverskoi Prospect. I suppose you go for walks too sometimes?”

> Russian: — Отчего ж не увидимся? сказала она, пристально всматриваясь в кончики своих башмачков и проводя пальчиком по решетчатым ширмам, мимо которых мы проходили: — каждый вторник и пятницу мы с мамашей ездим на Тверской. Вы разве не ходите гулять?

[¶15] “Well, certainly I shall ask to go for one next Tuesday, and, if they won’t take me I shall go by myself--even without my hat, if necessary. I know the way all right.”

> Russian: — Непременно будем проситься во вторник, и если меня не пустят, я один убегу — без шапки. Я дорогу знаю.

[¶16] “Do you know what I have just thought of?” she went on. “You know, I call some of the boys who come to see us THOU. Shall you and I call each other THOU too? Wilt THOU?” she added, bending her head towards me and looking me straight in the eyes.

> Russian: — Знаете что? сказала вдруг Сонечка: — я с одними мальчиками, которые к нам ездят, всегда говорю ты; давайте и с вами говорить ты. Хочешь? прибавила она, встряхнув головкой и взглянув мне прямо в глаза.

[¶17] At this moment a more lively section of the Grosvater dance began. “Give me your hand,” I said, under the impression that the music and din would drown my exact words, but she smilingly replied, “THY hand, not YOUR hand.” Yet the dance was over before I had succeeded in saying THOU, even though I kept conning over phrases in which the pronoun could be employed--and employed more than once. All that I wanted was the courage to say it. “Wilt THOU?” and “THY hand” sounded continually in my ears, and caused in me a kind of intoxication I could hear and see nothing but Sonetchka. I watched her mother take her curls, lay them flat behind her ears (thus disclosing portions of her forehead and temples which I had not yet seen), and wrap her up so completely in the green shawl that nothing was left visible but the tip of her nose. Indeed, I could see that, if her little rosy fingers had not made a small, opening near her mouth, she would have been unable to breathe. Finally I saw her leave her mother’s arm for an instant on the staircase, and turn and nod to us quickly before she disappeared through the doorway.

> Russian: В это время мы входили в залу, и начиналась другая, живая часть гросфатера. Давай.... те, сказал я в то время, когда музыка и шум могли заглушить мои слова. — Давай ты, а не давайте, поправила Сонечка и засмеялась. Гросфатер кончился, а я не успел сказать ни одной фразы с ты, хотя не переставал придумывать такие, в которых местоимение это повторялось бы несколько раз. У меня недоставало на это смелости. «Хочешь?» «давай-ты» звучало в моих ушах и производило какое-то опьянение: я ничего и никого не видал, кроме Сонечки. Видел я, как подобрали ее локоны, заложили их за уши и открыли части лба и висков, которых я не видал еще; видел я, как укутали ее в зеленую шаль, так плотно, что виднелся только кончик ее носика; заметил, что если бы она не сделала своими розовенькими пальчиками маленького отверстия около рта, то непременно бы задохнулась, и видел, как она, спускаясь с лестницы за своею матерью, быстро повернулась к нам, кивнула головкой и исчезла за дверью.

[¶18] Woloda, the Iwins, the young Prince Etienne, and myself were all of us in love with Sonetchka and all of us standing on the staircase to follow her with our eyes. To whom in particular she had nodded I do not know, but at the moment I firmly believed it to be myself. In taking leave of the Iwins, I spoke quite unconcernedly, and even coldly, to Seriosha before I finally shook hands with him. Though he tried to appear absolutely indifferent, I think that he understood that from that day forth he had lost both my affection and his power over me, as well as that he regretted it.

> Russian: Володя, Ивины, молодой князь, я, мы все были влюблены в Сонечку и, стоя на лестнице, провожали ее глазами. Кому в особенности кивнула она головкой, я не знаю; но в ту минуту я твердо был убежден, что это сделано было для меня. Прощаясь с Ивиными, я очень свободно, даже несколько холодно поговорил с Сережей и пожал ему руку. Если он понял, что с нынешнего дня потерял мою любовь и свою власть надо мною, он верно пожалел об этом, хотя и старался казаться совершенно равнодушным. Я в первый раз в жизни изменил в любви и в первый раз испытал сладость этого чувства. Мне было отрадно переменить изношенное чувство привычной преданности на свежее чувство любви, исполненной таинственности и неизвестности. Сверх того, в одно и то же время разлюбить и полюбить значит полюбить вдвое сильнее, чем прежде.

## 24. Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/24/#p-N

[¶0] “How could I have managed to be so long and so passionately devoted to Seriosha?” I asked myself as I lay in bed that night. “He never either understood, appreciated, or deserved my love. But Sonetchka! What a darling SHE is! ‘Wilt THOU?’--‘THY hand’!”

> Russian: „Как мог я так страстно и так долго любить Сережу? — рассуждал я, лежа в постели. — Нет! он никогда не понимал, не умел ценить и не стоил моей любви.... а Сонечка? что это за прелесть! «Хочешь? » «тебе начинать»“

[¶1] I crept closer to the pillows, imagined to myself her lovely face, covered my head over with the bedclothes, tucked the counterpane in on all sides, and, thus snugly covered, lay quiet and enjoying the warmth until I became wholly absorbed in pleasant fancies and reminiscences.

> Russian: Я вскочил на четвереньки, живо представляя себе ее личико, закрыл голову одеялом, подвернул его под себя со всех сторон и, когда нигде не осталось отверстий, улегся и, ощущая приятную теплоту, погрузился в сладкие мечты и воспоминания.

[¶2] If I stared fixedly at the inside of the sheet above me I found that I could see her as clearly as I had done an hour ago could talk to her in my thoughts, and, though it was a conversation of irrational tenor, I derived the greatest delight from it, seeing that “THOU” and “THINE” and “for THEE” and “to THEE” occurred in it incessantly. These fancies were so vivid that I could not sleep for the sweetness of my emotion, and felt as though I must communicate my superabundant happiness to some one.

> Russian: Устремив неподвижные взоры в подкладку стеганого одеяла, я видел ее так же ясно, как час тому назад; я мысленно разговаривал с нею, и разговор этот, хотя не имел ровно никакого смысла, доставлял мне неописанное наслаждение, потому что ты, тебе, с тобой, твои встречались в нем беспрестанно. Мечты эти были так ясны, что я не мог заснуть от сладостного волнения, и мне хотелось поделиться с кем-нибудь избытком своего счастия.

[¶3] “The darling!” I said, half-aloud, as I turned over; then, “Woloda, are you asleep?”

> Russian: — Милочка! сказал я почти вслух, круто поворачиваясь на другой бок. — Володя! ты спишь?

[¶4] “No,” he replied in a sleepy voice. “What’s the matter?”

> Russian: — Нет, отвечал он мне сонным голосом:, — а что?

[¶5] “I am in love, Woloda--terribly in love with Sonetchka”

> Russian: — Я влюблен, Володя! решительно влюблен в Сонечку.

[¶6] “Well? Anything else?” he replied, stretching himself.

> Russian: — Ну, так что ж? отвечал он мне потягиваясь.

[¶7] “Oh, but you cannot imagine what I feel just now, as I lay covered over with the counterpane, I could see her and talk to her so clearly that it was marvellous! And, do you know, while I was lying thinking about her--I don’t know why it was, but all at once I felt so sad that I could have cried.”

> Russian: — Ах, Володя! ты не можешь себе представить, что со мной делается.... вот я сейчас лежал увернувшись под одеялом и так ясно, так ясно, видел ее, разговаривал с ней, что это просто удивительно. И еще знаешь ли что? когда я лежу и думаю о ней, Бог знает отчего, делается грустно и ужасно хочется плакать.

[¶8] Woloda made a movement of some sort.

> Russian: Володя пошевелился.

[¶9] “One thing only I wish for,” I continued; “and that is that I could always be with her and always be seeing her. Just that. You are in love too, I believe. Confess that you are.”

> Russian: — Только одного я бы желал, продолжал я: — это —чтобы всегда с ней быть, всегда ее видеть, и больше ничего. А ты влюблен? признайся, по правде, Володя.

[¶10] It was strange, but somehow I wanted every one to be in love with Sonetchka, and every one to tell me that they were so.

> Russian: Странно, что мне хотелось, чтобы все были влюблены в Сонечку, и чтобы все рассказывали это.

[¶11] “So that’s how it is with you? “ said Woloda, turning round to me. “Well, I can understand it.”

> Russian: — Тебе какое дело? сказал Володя, поворачиваясь ко мне лицом: — может быть.

[¶12] “I can see that you cannot sleep,” I remarked, observing by his bright eyes that he was anything but drowsy. “Well, cover yourself over SO” (and I pulled the bedclothes over him), “and then let us talk about her. Isn’t she splendid? If she were to say to me, ‘Nicolinka, jump out of the window,’ or ‘jump into the fire,’ I should say, ‘Yes, I will do it at once and rejoice in doing it.’ Oh, how glorious she is!” I went on picturing her again and again to my imagination, and, to enjoy the vision the better, turned over on my side and buried my head in the pillows, murmuring, “Oh, I want to cry, Woloda.” “What a fool you are!” he said with a slight laugh. Then, after a moment’s silence he added: “I am not like you. I think I would rather sit and talk with her.” “Ah! Then you ARE in love with her!” I interrupted.

> Russian: — Ты не хочешь спать, ты притворялся! закричал я, заметив по его блестящим глазам, что он нисколько не думал о сне, и откинул одеяло. — Давай лучше толковать о ней. Не правда ли, что прелесть?... такая прелесть, что скажи она мне: «Николаша! выпрыгни в окно, или бросься в огонь», ну, вот, клянусь! сказал я: — сейчас прыгну, и с радостью. Ах, какая прелесть! прибавил я, живо воображая ее перед собою, и, чтобы вполне наслаждаться этим образом, порывисто перевернулся на другой бок и засунул голову под подушки. — Ужасно хочется плакать, Володя. — Вот дурак! сказал он, улыбаясь и потом помолчав немного: — я так совсем не так, как ты: я думаю, что если бы можно было, я сначала хотел бы сидеть с ней рядом и разговаривать.... — А! так ты тоже влюблен? перебил я его.

[¶13] “And then,” went on Woloda, smiling tenderly, “kiss her fingers and eyes and lips and nose and feet--kiss all of her.”

> Russian: — Потом, продолжал Володя, нежно улыбаясь: — потом, расцаловал бы ее пальчики, глазки, губки, носик, ножки — всю бы расцаловал....

[¶14] “How absurd!” I exclaimed from beneath the pillows.

> Russian: — Глупости! закричал я из-под подушек.

[¶15] “Ah, you don’t understand things,” said Woloda with contempt.

> Russian: — Ты ничего не понимаешь, презрительно сказал Володя.

[¶16] “I DO understand. It’s you who don’t understand things, and you talk rubbish, too,” I replied, half-crying.

> Russian: — Нет, я понимаю, а вот ты не понимаешь и говоришь глупости, сказал я сквозь слезы.

[¶17] “Well, there is nothing to cry about,” he concluded. “She is only a girl.”

> Russian: — Только плакать-то уж незачем. Настоящая девочка!

## 25. Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/25/#p-N

[¶0] ON the 16th of April, nearly six months after the day just described, Papa entered our schoolroom and told us that that night we must start with him for our country house. I felt a pang at my heart when I heard the news, and my thoughts at once turned to Mamma. The cause of our unexpected departure was the following letter:

> Russian: 16 апреля, почти шесть месяцев после описанного мною дня, отец вошел к нам наверх, во время классов, и объявил, что нынче в ночь мы едем с ним в деревню. Что-то защемило у меня в сердце при этом известии, и мысль моя тотчас же обратилась к матушке. Причиною такого неожиданного отъезда было следующее письмо:

[¶1] “PETROVSKOE, 12th April.

> Russian: Петровское. 12 апреля.

[¶2] “Only this moment (i.e. at ten o’clock in the evening) have I received your dear letter of the 3rd of April, but as usual, I answer it at once. Fedor brought it yesterday from town, but, as it was late, he did not give it to Mimi till this morning, and Mimi (since I was unwell) kept it from me all day. I have been a little feverish. In fact, to tell the truth, this is the fourth day that I have been in bed.

> Russian: «Сейчас только, в десять часов вечера, получила я твое доброе письмо, от 3 апреля, и, по моей всегдашней привычке, отвечаю тотчас же. Федор привез его еще вчера из города, но так как было поздно, он подал его Мими нынче утром. Мими же, под предлогом, что я была нездорова и расстроена, не давала мне его целый день. У меня точно был маленький жар и, признаться тебе по правде, вот уж четвертый день, что я не так-то здорова и не встаю с постели.

[¶3] “Yet do not be uneasy. I feel almost myself again now, and if Ivan Vassilitch should allow me, I think of getting up to-morrow.

> Russian: «Пожалуста не пугайся, милый друг: я чувствую себя довольно хорошо, и если Иван Васильич позволит, завтра думаю встать.

[¶4] “On Friday last I took the girls for a drive, and, close to the little bridge by the turning on to the high road (the place which always makes me nervous), the horses and carriage stuck fast in the mud. Well, the day being fine, I thought that we would walk a little up the road until the carriage should be extricated, but no sooner had we reached the chapel than I felt obliged to sit down, I was so tired, and in this way half-an-hour passed while help was being sent for to get the carriage dug out. I felt cold, for I had only thin boots on, and they had been wet through. After luncheon too, I had alternate cold and hot fits, yet still continued to follow our ordinary routine. “When tea was over I sat down to the piano to play a duct with Lubotshka, (you would be astonished to hear what progress she has made!), but imagine my surprise when I found that I could not count the beats! Several times I began to do so, yet always felt confused in my head, and kept hearing strange noises in my ears. I would begin ‘One-two-three--’ and then suddenly go on ‘-eight-fifteen,’ and so on, as though I were talking nonsense and could not help it. At last Mimi came to my assistance and forced me to retire to bed. That was how my illness began, and it was all through my own fault. The next day I had a good deal of fever, and our good Ivan Vassilitch came. He has not left us since, but promises soon to restore me to the world. “What a wonderful old man he is! While I was feverish and delirious he sat the whole night by my bedside without once closing his eyes; and at this moment (since he knows I am busy writing) he is with the girls in the divannaia, and I can hear him telling them German stories, and them laughing as they listen to him.

> Russian: «В пятницу на прошлой неделе, я поехала с детьми кататься; но подле самого выезда на большую дорогу, около того мостика, который всегда наводил на меня ужас, лошади завязли в грязи. День был прекрасный, и мне вздумалось пройтись пешком до большой дороги, покуда вытаскивали коляску. Дойдя до часовни, я очень устала и села отдохнуть, а так как, покуда собирались люди, чтоб вытащить экипаж, прошло около получаса, мне стало холодно, особенно ногам, потому что на мне были ботинки на тонких подошвах, и я их промочила. После обеда я почувствовала озноб и жар, но, по заведенному порядку, продолжала ходить, а после чаю села играть с Любочкой в четыре руки. (Ты не узнаешь ее: такие она сделала успехи!) Но представь себе мое удивление, когда я заметила, что не могу счесть такта. Несколько раз я принималась считать, но все в голове у меня решительно путалось, и я чувствовала странный шум в ушах. Я считала: раз, два, три, потом вдруг: восемь, пятнадцать, и главное — видела, что вру, и никак не могла поправиться. Наконец Мими пришла мне на помощь и почти насильно уложила в постель. Вот тебе, мой друг, подробный отчет в том, как я занемогла и как сама в том виновата. На другой день у меня был жар довольно сильный и приехал наш добрый, старый Иван Васильич, который до сих пор живет у нас и обещается скоро выпустить меня на свет Божий. Чудесный старик этот Иван Васильич! Когда у меня был жар и бред, он целую ночь, не смыкая глаз, просидел около моей постели, теперь же, так как знает, что я пишу, сидит с девочками в диванной, и мне слышно из спальни, как им рассказывает немецкие сказки, и как они, слушая его, помирают со смеху.

[¶5] “‘La Belle Flamande,’ as you call her, is now spending her second week here as my guest (her mother having gone to pay a visit somewhere), and she is most attentive and attached to me. She even tells me her secret affairs. Under different circumstances her beautiful face, good temper, and youth might have made a most excellent girl of her, but in the society in which according to her own account, she moves she will be wasted. The idea has more than once occurred to me that, had I not had so many children of my own, it would have been a deed of mercy to have adopted her.

> Russian: «La belle Flamande,47 как ты называешь ее, гостит у меня уже вторую неделю, потому что мать ее уехала куда-то в гости, и своими попечениями доказывает самую искреннюю привязанность. Она поверяет мне все свои сердечные тайны. С ее прекрасным лицом, добрым сердцем и молодостью из нее могла бы выйти во всех отношениях прекрасная девушка, если б она была в хороших руках; но в том обществе, в котором она живет, судя по ее рассказам, она совершенно погибнет. Мне приходило в голову, что если бы у меня не было так много своих детей, я бы хорошее дело сделала, взяв ее.

[¶6] “Lubotshka had meant to write to you herself, but she has torn up three sheets of paper, saying: ‘I know what a quizzer Papa always is. If he were to find a single fault in my letter he would show it to everybody.’ Katenka is as charming as usual, and Mimi, too, is good, but tiresome.

> Russian: «Любочка сама хотела писать тебе, но изорвала уже третий лист бумаги и говорит: «я знаю, какой папа насмешник: если сделать хоть одну ошибочку, он всем покажет». Катенька все также мила, Мими также добра и скучна.

[¶7] “Now let me speak of more serious matters. You write to me that your affairs are not going well this winter, and that you wish to break into the revenues of Chabarovska. It seems to me strange that you should think it necessary to ask my consent. Surely what belongs to me belongs no less to you? You are so kind-hearted, dear, that, for fear of worrying me, you conceal the real state of things, but I can guess that you have lost a great deal at cards, as also that you are afraid of my being angry at that. Yet, so long as you can tide over this crisis, I shall not think much of it, and you need not be uneasy, I have grown accustomed to no longer relying, so far as the children are concerned, upon your gains at play, nor yet--excuse me for saying so--upon your income. Therefore your losses cause me as little anxiety as your gains give me pleasure. What I really grieve over is your unhappy passion itself for gambling--a passion which bereaves me of part of your tender affection and obliges me to tell you such bitter truths as (God knows with what pain) I am now telling you. I never cease to beseech Him that He may preserve us, not from poverty (for what is poverty?), but from the terrible juncture which would arise should the interests of the children, which I am called upon to protect, ever come into collision with our own. Hitherto God has listened to my prayers. You have never yet overstepped the limit beyond which we should be obliged either to sacrifice property which would no longer belong to us, but to the children, or--It is terrible to think of, but the dreadful misfortune at which I hint is forever hanging over our heads. Yes, it is the heavy cross which God has given us both to carry.

> Russian: «Теперь поговорим о серьезном: ты мне пишешь, что дела твои идут нехорошо эту зиму, и что тебе необходимо будет взять хабаровские деньги. Мне даже странно, что ты спрашиваешь на это моего согласия. Разве то, что принадлежит мне, не принадлежит столько же и тебе? «Ты так добр, милый друг, что из страха огорчить меня скрываешь настоящее положение своих дел; но я догадываюсь, верно ты проиграл очень много, и нисколько, божусь тебе, не огорчаюсь этим; поэтому, если только дело это можно поправить, пожалуйста много не думай о нем и не мучь себя напрасно. Я привыкла не только не расчитывать для детей на твой выигрыш, но извини меня, даже и на все твое состояние. Меня также мало радует твой выигрыш, как огорчает проигрыш; меня огорчает только твоя несчастная страсть к игре, которая отнимает у меня часть твоей нежной привязанности и заставляет говорить тебе такие горькие истины, как теперь, а Богу известно, как мне это больно! Я не перестаю молить Его об одном, чтобы Он избавил нас.... не от бедности (что бедность?), а от того ужасного положения, когда интересы детей, которые я должна буду защищать, придут в столкновение с нашими. До сих пор Господь исполнял мою молитву: ты не переходил одной черты, после которой мы должны будем или жертвовать состоянием, которое принадлежит уже не нам, а нашим детям, или.... и подумать страшно, а ужасное несчастие это всегда угрожает нам. Да, это тяжелый крест, который послал нам обоим Господь!

[¶8] “Also, you write about the children, and come back to our old point of difference by asking my consent to your placing them at a boarding-school. You know my objection to that kind of education. I do not know, dear, whether you will accede to my request, but I nevertheless beseech you, by your love for me, to give me your promise that never so long as I am alive, nor yet after my death (if God should see fit to separate us), shall such a thing be done.

> Russian: «Ты пишешь мне еще о детях и возвращаешься к нашему давнишнему спору: просишь меня согласиться на то, чтобы отдать их в учебное заведение. Ты знаешь мое предубеждение против такого воспитания.... «Не знаю, милый друг, согласишься ли ты со мною; но во всяком случае умоляю тебя, из любви ко мне, дать мне обещание, что покуда я жива и после моей смерти, если Богу угодно будет разлучить нас, этого никогда не будет.

[¶9] “Also you write that our affairs render it indispensable for you to visit St. Petersburg. The Lord go with you! Go and return as, soon as possible. Without you we shall all of us be lonely. “Spring is coming in beautifully. We keep the door on to the terrace always open now, while the path to the orangery is dry and the peach-trees are in full blossom. Only here and there is there a little snow remaining. The swallows are arriving, and to-day Lubotshka brought me the first flowers. The doctor says that in about three days’ time I shall be well again and able to take the open air and to enjoy the April sun. Now, au revoir, my dearest one. Do not be alarmed, I beg of you, either on account of my illness or on account of your losses at play. End the crisis as soon as possible, and then return here with the children for the summer. I am making wonderful plans for our passing of it, and I only need your presence to realise them.”

> Russian: «Ты мне пишешь, что тебе необходимо будет съездить в Петербург по нашим делам. Христос с тобой, мой дружок, поезжай и возвращайся поскорее. Нам всем без тебя так скучно! Весна чудо как хороша: балконную дверь уж выставили, дорожка к оранжерее, четыре дня тому назад, была совершенно суха, персики во всем цвету, кой-где только остался снег, ласточки прилетели, и нынче Любочка принесла мне первые весенние цветы. Доктор говорит, что дня через три я буду совсем здорова и мне можно будет подышать свежим воздухом и погреться на апрельском солнышке. Прощай же, милый друг, не беспокойся, пожалуста, ни о моей болезни, ни о своем проигрыше; кончай скорей дела и приезжай к нам с детьми на целое лето. Я делаю чудные планы о том, как мы проведем его, и недостает только тебя, чтобы им осуществиться».

[¶10] The rest of the letter was written in French, as well as in a strange, uncertain hand, on another piece of paper. I transcribe it word for word:

> Russian: Следующая часть письма была написана по-французски, связным и неровным почерком, на другом клочке бумаги. Я перевожу его слово в слово:

[¶11] “Do not believe what I have just written to you about my illness. It is more serious than any one knows. I alone know that I shall never leave my bed again. Do not, therefore, delay a minute in coming here with the children. Perhaps it may yet be permitted me to embrace and bless them. It is my last wish that it should be so. I know what a terrible blow this will be to you, but you would have had to hear it sooner or later--if not from me, at least from others. Let us try to, bear the Calamity with fortitude, and place our trust in the mercy of God. Let us submit ourselves to His will. Do not think that what I am writing is some delusion of my sick imagination. On the contrary, I am perfectly clear at this moment, and absolutely calm. Nor must you comfort yourself with the false hope that these are the unreal, confused feelings of a despondent spirit, for I feel indeed, I know, since God has deigned to reveal it to me--that I have now but a very short time to live. Will my love for you and the children cease with my life? I know that that can never be. At this moment I am too full of that love to be capable of believing that such a feeling (which constitutes a part of my very existence) can ever, perish. My soul can never lack its love for you; and I know that that love will exist for ever, since such a feeling could never have been awakened if it were not to be eternal. I shall no longer be with you, yet I firmly believe that my love will cleave to you always, and from that thought I glean such comfort that I await the approach of death calmly and without fear. Yes, I am calm, and God knows that I have ever looked, and do look now, upon death as no more than the passage to a better life. Yet why do tears blind my eyes? Why should the children lose a mother’s love? Why must you, my husband, experience such a heavy and unlooked-for blow? Why must I die when your love was making life so inexpressibly happy for me?

> Russian: «Не верь тому, что я писала тебе о моей болезни; никто не подозревает, до какой степени она серьезна. Я одно знаю, что мне больше не вставать с постели. Не теряй ни одной минуты, приезжай сейчас же и привози детей. Может быть, я успею еще раз обнять тебя и благословить их: это мое одно последнее желание. Я знаю, какой ужасный удар наношу тебе; но все равно, рано или поздно, от меня или от других, ты получил бы его; постараемся же с твердостию и надеждою на милосердие Божие перенести это несчастие. Покоримся воле Его. «Не думай, чтобы то, чтó я пишу, было бредом больного воображения; напротив, мысли мои чрезвычайно ясны в эту минуту, и я совершенно спокойна. Не утешай же себя напрасно надеждой, что бы это были ложные, неясные предчувствия боязливой души. Нет, я чувствую, я знаю — и знаю потому, что Богу было угодно открыть мне это — мне осталось жить очень недолго. «Кончится ли вместе с жизнию моя любовь к тебе и детям? Я поняла, что это невозможно. Я слишком сильно чувствую в эту минуту, чтобы думать, что то чувство, без которого я не могу понять существования, могло бы когда-нибудь уничтожиться. Душа моя не может существовать без любви к вам: а я знаю, что она будет существовать вечно, уже по одному тому, что такое чувство, как моя любовь, не могло бы возникнуть, если бы оно должно было когда-нибудь прекратиться. «Меня не будет с вами; но я твердо уверена, что любовь моя никогда не оставит вас, и эта мысль так отрадна для моего сердца, что я спокойно и без страха ожидаю приближающейся смерти. «Я спокойна, и Богу известно, что всегда смотрела и смотрю на смерть как на переход к жизни лучшей; но отчего ж слезы давят меня?... Зачем лишать детей любимой матери? Зачем наносить тебе такой тяжелый, неожиданный удар? Зачем мне умирать, когда ваша любовь делала для меня жизнь беспредельно счастливою?

[¶12] “But His holy will be done!

> Russian: «Да будет Его святая воля.

[¶13] “The tears prevent my writing more. It may be that I shall never see you again. I thank you, my darling beyond all price, for all the felicity with which you have surrounded me in this life. Soon I shall appear before God Himself to pray that He may reward you. Farewell, my dearest! Remember that, if I am no longer here, my love will none the less NEVER AND NOWHERE fail you. Farewell, Woloda--farewell, my pet! Farewell, my Benjamin, my little Nicolinka! Surely they will never forget me?”

> Russian: «Я не могу писать больше от слез. Может быть, я не увижу тебя. Благодарю же тебя, мой бесценный друг, за все счастие, которым ты окружил меня в этой жизни; я там буду просить Бога, чтобы Он наградил тебя. Прощай, милый друг; помни, что меня не будет, но любовь моя никогда и нигде не оставит тебя. Прощай, Володя, прощай, мой ангел, прощай, Веньямин — мой Николенька. «Неужели они когда-нибудь забудут меня?!»

[¶14] With this letter had come also a French note from Mimi, in which the latter said:

> Russian: В этом письме была вложена французская записочка Мими, следующего содержания:

[¶15] “The sad circumstances of which she has written to you are but too surely confirmed by the words of the doctor. Yesterday evening she ordered the letter to be posted at once, but, thinking at she did so in delirium, I waited until this morning, with the intention of sealing and sending it then. Hardly had I done so when Natalia Nicolaevna asked me what I had done with the letter and told me to burn it if not yet despatched. She is forever speaking of it, and saying that it will kill you. Do not delay your departure for an instant if you wish to see the angel before she leaves us. Pray excuse this scribble, but I have not slept now for three nights. You know how much I love her.”

> Russian: «Печальные предчувствия, о которых она говорит вам, слишком подтвердились словами доктора. Вчера ночью она велела отправить это письмо тотчас на почту. Думая, что она сказала это в бреду, я ждала до сегоднешнего утра, и решилась его распечатать. Только что я распечатала, как Наталья Николаевна спросила меня, что я сделала с письмом, и приказала мне сжечь его, если оно не отправлено. Она все говорит о нем и уверяет, что оно должно убить вас. Не откладывайте вашей поездки, если вы хотите видеть этого ангела, покуда еще он не оставил нас. Извините это маранье. Я не спала три ночи. Вы знаете, как я люблю ее!»

[¶16] Later I heard from Natalia Savishna (who passed the whole of the night of the 11th April at Mamma’s bedside) that, after writing the first part of the letter, Mamma laid it down upon the table beside her and went to sleep for a while.

> Russian: Наталья Савишна, которая всю ночь 11 апреля провела в спальне матушки, рассказывала мне, что, написав первую часть письма, maman положила его подле себя на столик и започивала.

[¶17] “I confess,” said Natalia Savishna, “that I too fell asleep in the arm-chair, and let my knitting slip from my hands. Suddenly, towards one o’clock in the morning, I heard her saying something; whereupon I opened my eyes and looked at her. My darling was sitting up in bed, with her hands clasped together and streams of tears gushing from her eyes. “‘It is all over now,’ she said, and hid her face in her hands.

> Russian: — Я сама, говорила Наталья Савишна: — признаюсь, задремала на кресле и чулок вывалился у меня из рук. Только слышу я сквозь сон — часу этак в первом — что она как будто разговаривает; я открыла глаза, смотрю: она, моя голубушка, сидит на постели, сложила вот этак ручки, а слезы в три ручья так и текут. «Так все кончено?» только она и сказала и закрыла лицо руками.

[¶18] “I sprang to my feet, and asked what the matter was.

> Russian: Я вскочила, стала спрашивать: что с вами?

[¶19] “‘Ah, Natalia Savishna, if you could only know what I have just seen!’ she said; yet, for all my asking, she would say no more, beyond commanding me to hand her the letter. To that letter she added something, and then said that it must be sent off directly. From that moment she grew, rapidly worse.”

> Russian: — Ах, Наталья Савишна, если бы вы знали, кого я сейчас видела. Сколько я ни спрашивала, больше она мне ничего не сказала, только приказала подать столик, пописала еще что-то, при себе приказала запечатать письмо и сейчас же отправить. После уж все пошло хуже да хуже.

## 26. Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/26/#p-N

[¶0] On the 18th of April we descended from the carriage at the front door of the house at Petrovskoe. All the way from Moscow Papa had been preoccupied, and when Woloda had asked him “whether Mamma was ill” he had looked at him sadly and nodded an affirmative. Nevertheless he had grown more composed during the journey, and it was only when we were actually approaching the house that his face again began to grow anxious, until, as he leaped from the carriage and asked Foka (who had run breathlessly to meet us), “How is Natalia Nicolaevna now?” his voice, was trembling, and his eyes had filled with tears. The good, old Foka looked at us, and then lowered his gaze again. Finally he said as he opened the hall-door and turned his head aside: “It is the sixth day since she has not left her bed.”

> Russian: 18 апреля мы выходили из дорожной коляски, у крыльца Петровского дома. Выезжая из Москвы, папа был задумчив, и когда Володя спросил у него: не больна ли maman? он с грустию посмотрел на него и молча кивнул головой. Во время путешествия он заметно успокоился; но, по мере приближения к дому, лицо его все более и более принимало печальное выражение, и когда, выходя из коляски, он спросил у выбежавшего, запыхавшегося Фоки: «где Наталья Николаевна?» голос его был нетверд и в глазах были слезы. Добрый старик Фока, украдкой взглянув на нас, опустил глаза и, отворяя дверь в переднюю, отвернувшись, отвечал: — Шестой день уж не изволят выходить из спальни.

[¶1] Milka (who, as we afterwards learned, had never ceased to whine from the day when Mamma was taken ill) came leaping, joyfully to meet Papa, and barking a welcome as she licked his hands, but Papa put her aside, and went first to the drawing-room, and then into the divannaia, from which a door led into the bedroom. The nearer he approached the latter, the more, did his movements express the agitation that he felt. Entering the divannaia he crossed it on tiptoe, seeming to hold his breath. Even then he had to stop and make the sign of the cross before he could summon up courage to turn the handle. At the same moment Mimi, with dishevelled hair and eyes red with weeping came hastily out of the corridor. “Ah, Peter Alexandritch!” she said in a whisper and with a marked expression of despair. Then, observing that Papa was trying to open the door, she whispered again: “Not here. This door is locked. Go round to the door on the other side.”

> Russian: Милка, которая, как я после узнал, с самого того дня, в который занемогла maman, не переставала жалобно выть, весело бросилась к отцу — прыгала на него, взвизгивала, лизала его руки; но он оттолкнул ее и прошел в гостиную, оттуда в диванную, из которой дверь вела прямо в спальню. Чем ближе подходил он к этой комнате, тем более, по всем телодвижениям, было заметно его беспокойство; войдя в диванную, он шел на цыпочках, едва переводил дыхание и перекрестился прежде, чем решился взяться за замок затворенной двери. В это время из коридора выбежала нечесаная, заплаканная Мими. «Ах! Петр Александрыч!» сказала она шопотом, с выражением истинного отчаяния, и потом, заметив, что папа поворачивает ручку замка, она прибавила чуть слышно: «здесь нельзя пройти — ход из девичьей».

[¶2] Oh, how terribly all this wrought upon my imagination, racked as it was by grief and terrible forebodings!

> Russian: О, как тяжело все это действовало на мое настроенное к горю страшным предчувствием детское воображение!

[¶3] So we went round to the other side. In the corridor we met the gardener, Akim, who had been wont to amuse us with his grimaces, but at this moment I could see nothing comical in him. Indeed, the sight of his thoughtless, indifferent face struck me more painfully than anything else. In the maidservants’ hall, through which we had to pass, two maids were sitting at their work, but rose to salute us with an expression so mournful that I felt completely overwhelmed. Passing also through Mimi’s room, Papa opened the door of the bedroom, and we entered. The two windows on the right were curtained over, and close to them was seated, Natalia Savishna, spectacles on nose and engaged in darning stockings. She did not approach us to kiss me as she had been used to do, but just rose and looked at us, her tears beginning to flow afresh. Somehow it frightened me to see every one, on beholding us, begin to cry, although they had been calm enough before.

> Russian: Мы пошли в девичью: в коридоре попался нам на дороге дурачек Аким, который всегда забавлял нас своими гримасами; но в эту минуту не только он мне не казался смешным, но ничто так больно не поразило меня, как вид его бессмысленно-равнодушного лица. В девичьей две девушки, которые сидели за какой-то работой, привстали, чтобы поклониться нам с таким печальным выражением, что мне сделалось страшно. Пройдя еще комнату Мими, папа отворил дверь спальни, и мы вошли. Направо от двери были два окна, завешенные платками; у одного из них сидела Наталья Савишна, с очками на носу, и вязала чулок. Она не стала цаловать нас, как то обыкновенно делывала, а только привстала, посмотрела на нас через очки, и слезы потекли у нее градом. Мне очень не понравилось, что все при первом взгляде на нас начинают плакать, тогда как прежде были совершенно спокойны.

[¶4] On the left stood the bed behind a screen, while in the great arm-chair the doctor lay asleep. Beside the bed a young, fair-haired and remarkably beautiful girl in a white morning wrapper was applying ice to Mamma’s head, but Mamma herself I could not see. This girl was “La Belle Flamande” of whom Mamma had written, and who afterwards played so important a part in our family life. As we entered she disengaged one of her hands, straightened the pleats of her dress on her bosom, and whispered, “She is insensible.” Though I was in an agony of grief, I observed at that moment every little detail. It was almost dark in the room, and very hot, while the air was heavy with the mingled, scent of mint, eau-de-cologne, camomile, and Hoffman’s pastilles. The latter ingredient caught my attention so strongly that even now I can never hear of it, or even think of it, without my memory carrying me back to that dark, close room, and all the details of that dreadful time.

> Russian: Налево от двери стояли ширмы, за ширмами — кровать, столик, шкапчик, уставленный лекарствами, и большое кресло, на котором дремал доктор; подле кровати стояла молодая, очень белокурая, замечательной красоты девушка, в белом утреннем капоте, и, немного засучив рукава, прикладывала лед к голове maman, которую мне не было видно в эту минуту. Девушка эта была la belle Flamande,48 про которую писала maman и которая, впоследствии, играла такую важную роль в жизни всего нашего семейства. Как только мы вошли, она отняла одну руку от головы maman и поправила на груди складки своего капота, потом шопотом сказала: «в забытьи». Я был в сильном горе в эту минуту, но невольно замечал все мелочи. В комнате было почти темно, жарко и пахло вместе мятой, одеколоном, ромашкой и гофманскими каплями. Запах этот так поразил меня, что не только когда я слышу его, но когда лишь вспоминаю о нем, воображение мгновенно переносит меня в эту мрачную, душную комнату и воспроизводит все мельчайшие подробности ужасной минуты.

[¶5] Mamma’s eyes were wide open, but they could not see us. Never shall I forget the terrible expression in them--the expression of agonies of suffering!

> Russian: Глаза maman были открыты, но она ничего не видела.... О, никогда не забуду я этого страшного взгляда! В нем выражалось столько страдания!....

[¶6] Then we were taken away.

> Russian: Нас увели.

[¶7] When, later, I was able to ask Natalia Savishna about Mamma’s last moments she told me the following:

> Russian: Когда я потом спрашивал у Натальи Савишны о последних минутах матушки, вот чтó она мне сказала:

[¶8] “After you were taken out of the room, my beloved one struggled for a long time, as though some one were trying to strangle her. Then at last she laid her head back upon the pillow, and slept softly, peacefully, like an angel from Heaven. I went away for a moment to see about her medicine, and just as I entered the room again my darling was throwing the bedclothes from off her and calling for your Papa. He stooped over her, but strength failed her to say what she wanted to. All she could do was to open her lips and gasp, ‘My God, my God! The children, the children!’ I would have run to fetch you, but Ivan Vassilitch stopped me, saying that it would only excite her--it were best not to do so. Then suddenly she stretched her arms out and dropped them again. What she meant by that gesture the good God alone knows, but I think that in it she was blessing you--you the children whom she could not see. God did not grant her to see her little ones before her death. Then she raised herself up--did my love, my darling--yes, just so with her hands, and exclaimed in a voice which I cannot bear to remember, ‘Mother of God, never forsake them!’” “Then the pain mounted to her heart, and from her eyes it as, plain that she suffered terribly, my poor one! She sank back upon the pillows, tore the bedclothes with her teeth, and wept--wept--”

> Russian: — Когда вас увели, она еще долго металась, моя голубушка, точно вот здесь ее давило что-то; потом спустила головку с подушек и задремала, так тихо, спокойно, точно ангел небесный. Только я вышла посмотреть, чтò питье не несут — прихожу, а уж она, моя сердечная, всё вокруг себя раскидала и всё манит к себе вашего папеньку; тот нагнется к ней, а уж сил, видно, недостает сказать чтò хотелось: только откроет губки и опять начнет охать. «Боже мой! Господи! Детей! детей!» Я хотела было за вами бежать, да Иван Васильич остановил, говорит: это хуже встревожит ее, лучше не надо. После уж только поднимет ручку и опять опустит. И чтó она этим хотела, Бог ее знает. Я так думаю, что это она вас заочно благословляла; да видно не привел ее Господь (перед последним концом) взглянуть на своих деточек. Потом она приподнялась, моя голубушка, сделала вот так ручки и вдруг заговорила, да таким голосом, что я и вспомнить не могу — «Матерь Божия, не оставь их!....» Тут уж боль подступила ей под самое сердце, по глазам видно было, что ужасно мучилась бедняжка; упала на подушки, ухватилась зубами за простыню; а слезы-то, мой батюшка, так и текут.

[¶9] “Yes and what then?” I asked but Natalia Savishna could say no more. She turned away and cried bitterly.

> Russian: — Ну, а потом? спросил я. Наталья Савишна не могла больше говорить: она отвернулась и горько заплакала.

[¶10] Mamma had expired in terrible agonies.

> Russian: Maman скончалась в ужасных страданиях.

## 27. Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/27/#p-N

[¶0] LATE the following evening I thought I would like to look at her once more; so, conquering an involuntary sense of fear, I gently opened the door of the salon and entered on tiptoe.

> Russian: На другой день, поздно вечером мне захотелось еще раз взглянуть на нее: преодолев невольное чувство страха, я тихо отворил дверь и на цыпочках вошел в залу.

[¶1] In the middle of the room, on a table, lay the coffin, with wax candles burning all round it on tall silver candelabra. In the further corner sat the chanter, reading the Psalms in a low, monotonous voice. I stopped at the door and tried to look, but my eyes were so weak with crying, and my nerves so terribly on edge, that I could distinguish nothing. Every object seemed to mingle together in a strange blur--the candles, the brocade, the velvet, the great candelabra, the pink satin cushion trimmed with lace, the chaplet of flowers, the ribboned cap, and something of a transparent, wax-like colour. I mounted a chair to see her face, yet where it should have been I could see only that wax-like, transparent something. I could not believe it to be her face. Yet, as I stood grazing at it, I at last recognised the well-known, beloved features. I shuddered with horror to realise that it WAS she. Why were those eyes so sunken? What had laid that dreadful paleness upon her cheeks, and stamped the black spot beneath the transparent skin on one of them? Why was the expression of the whole face so cold and severe? Why were the lips so white, and their outline so beautiful, so majestic, so expressive of an unnatural calm that, as I looked at them, a chill shudder ran through my hair and down my back?

> Russian: По средине комнаты, на столе, стоял гроб, вокруг него нагоревшие свечи, в высоких, серебряных подсвечниках; в дальнем углу сидел дьячок и тихим, однообразным голосом читал Псалтырь. Я остановился у двери и стал смотреть; но глаза мои были так заплаканы и нервы так расстроены, что я ничего не мог разобрать; все как-то странно сливалось вместе; свет, парча, бархат, большие подсвечники, розовая, обшитая кружевами подушка, венчик, чепчик с лентами и еще что-то прозрачное, воскового цвета. Я стал на стул, чтобы рассмотреть ее лицо; но на том месте, где оно находилось, мне опять представился тот же бледно-желтоватый, прозрачный предмет. Я не мог верить, чтобы это было ее лицо. Я стал вглядываться в него пристальнее и мало-по-малу стал узнавать в нем знакомые, милые черты. Я вздрогнул от ужаса, когда убедился, что это была она; но отчего закрытые глаза так впали? отчего эта страшная бледность и на одной щеке черноватое пятно под прозрачной кожей? отчего выражение всего лица так строго и холодно? отчего губы так бледны и склад их так прекрасен, так величествен и выражает такое неземное спокойствие, что холодная дрожь пробегает по моей спине и волосам, когда я вглядываюсь в него?....

[¶2] Somehow, as I gazed, an irrepressible, incomprehensible power seemed to compel me to keep my eyes fixed upon that lifeless face. I could not turn away, and my imagination began to picture before me scenes of her active life and happiness. I forgot that the corpse lying before me now--the THING at which I was gazing unconsciously as at an object which had nothing in common with my dreams--was SHE. I fancied I could see her--now here, now there, alive, happy, and smiling. Then some well-known feature in the face at which I was gazing would suddenly arrest my attention, and in a flash I would recall the terrible reality and shudder-though still unable to turn my eyes away. Then again the dreams would replace reality--then again the reality put to flight the dreams. At last the consciousness of both left me, and for a while I became insensible. How long I remained in that condition I do not know, nor yet how it occurred. I only know that for a time I lost all sense of existence, and experienced a kind of vague blissfulness which though grand and sweet, was also sad. It may be that, as it ascended to a better world, her beautiful soul had looked down with longing at the world in which she had left us--that it had seen my sorrow, and, pitying me, had returned to earth on the wings of love to console and bless me with a heavenly smile of compassion.

> Russian: Я смотрел и чувствовал, что какая-то непонятная, непреодолимая сила притягивает мои глаза к этому безжизненному лицу. Я не спускал с него глаз, а воображение рисовало мне картины, цветущие жизнью и счастьем. Я забывал, что мертвое тело, которое лежало предо мною и на которое я бессмысленно смотрел, как на предмет, не имеющий ничего общего с моими воспоминаниями, была она. Я воображал ее то в том, то в другом положении: живою, веселою, улыбающеюся; потом вдруг меня поражала какая-нибудь черта в бледном лице, на котором остановились мои глаза: я вспоминал ужасную действительность, содрогался, но не переставал смотреть. И снова мечты заменяли действительность, и снова сознание действительности разрушало мечты. Наконец, воображение устало, оно перестало обманывать меня; сознание действительности тоже исчезло, и я совершенно забылся. Не знаю, сколько времени пробыл я в этом положении, не знаю, в чем состояло оно; знаю только то, что на время я потерял сознание своего существования и испытывал какое-то высокое, неизъяснимо-приятное и грустное наслаждение. Может быть, отлетая к миру лучшему, ее прекрасная душа с грустью оглянулась на тот, в котором она оставляла нас; она увидела мою печаль, сжалилась над нею и на крыльях любви, с небесною улыбкою сожаления, спустилась на землю, чтобы утешить и благословить меня.

[¶3] The door creaked as the chanter entered who was to relieve his predecessor. The noise awakened me, and my first thought was that, seeing me standing on the chair in a posture which had nothing touching in its aspect, he might take me for an unfeeling boy who had climbed on to the chair out of mere curiosity: wherefore I hastened to make the sign of the cross, to bend down my head, and to burst out crying. As I recall now my impressions of that episode I find that it was only during my moments of self-forgetfulness that my grief was wholehearted. True, both before and after the funeral I never ceased to cry and to look miserable, yet I feel conscience-stricken when I recall that grief of mine, seeing that always present in it there was an element of conceit--of a desire to show that I was more grieved than any one else, of an interest which I took in observing the effect, produced upon others by my tears, and of an idle curiosity leading me to remark Mimi’s bonnet and the faces of all present. The mere circumstance that I despised myself for not feeling grief to the exclusion of everything else, and that I endeavoured to conceal the fact, shows that my sadness was insincere and unnatural. I took a delight in feeling that I was unhappy, and in trying to feel more so. Consequently this egotistic consciousness completely annulled any element of sincerity in my woe.

> Russian: Дверь скрипнула и в комнату вошел дьячок на смену. Этот шум разбудил меня, и первая мысль, которая пришла мне, была та, что так как я не плачу и стою на стуле в позе, не имеющей ничего трогательного, дьячок может принять меня за бесчувственного мальчика, который из жалости или любопытства забрался на стул: я перекрестился, поклонился и заплакал. Вспоминая теперь свои впечатления, я нахожу, что только одна эта минута самозабвения была настоящим горем. Прежде и после погребения, я не переставал плакать и был грустен, но мне совестно вспомнить эту грусть, потому что к ней всегда примешивалось какое-нибудь самолюбивое чувство: то желание показать, что я огорчен больше всех, то заботы о действии, которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство, которое заставляло делать наблюдения над чепцом Мими и лицами присутствующих. Я презирал себя за то, что не испытываю исключительно одного чувства горести, и старался скрывать все другие; от этого печаль моя была неискренна и неестественна. Сверх того, я испытывал какое-то наслаждение, зная, что я несчастлив, старался возбуждать сознание несчастия, и это эгоистическое чувство больше других заглушало во мне истинную печаль.

[¶4] That night I slept calmly and soundly (as is usual after any great emotion), and awoke with my tears dried and my nerves restored. At ten o’clock we were summoned to attend the pre-funeral requiem. The room was full of weeping servants and peasants who had come to bid farewell to their late mistress. During the service I myself wept a great deal, made frequent signs of the cross, and performed many genuflections, but I did not pray with, my soul, and felt, if anything, almost indifferent. My thoughts were chiefly centred upon the new coat which I was wearing (a garment which was tight and uncomfortable) and upon how to avoid soiling my trousers at the knees. Also I took the most minute notice of all present. Papa stood at the head of the coffin. He was as white as snow, and only with difficulty restrained his tears. His tall figure in its black frockcoat, his pale, expressive face, the graceful, assured manner in which, as usual, he made the sign of the cross or bowed until he touched the floor with his hand [A custom of the Greek funeral rite.] or took the candle from the priest or went to the coffin--all were exceedingly effective; yet for some reason or another I felt a grudge against him for that very ability to appear effective at such a moment. Mimi stood leaning against the wall as though scarcely able to support herself. Her dress was all awry and covered with feathers, and her cap cocked to one side, while her eyes were red with weeping, her legs trembling under her, and she sobbed incessantly in a heartrending manner as ever and again she buried her face in her handkerchief or her hands. I imagine that she did this to check her continual sobbing without being seen by the spectators. I remember, too, her telling Papa, the evening before, that Mamma’s death had come upon her as a blow from which she could never hope to recover; that with Mamma she had lost everything; but that “the angel,” as she called my mother, had not forgotten her when at the point of death, since she had declared her wish to render her (Mimi’s) and Katenka’s fortunes secure for ever. Mimi had shed bitter tears while relating this, and very likely her sorrow, if not wholly pure and disinterested, was in the main sincere. Lubotshka, in black garments and suffused with tears, stood with her head bowed upon her breast. She rarely looked at the coffin, yet whenever she did so her face expressed a sort of childish fear. Katenka stood near her mother, and, despite her lengthened face, looked as lovely as ever. Woloda’s frank nature was frank also in grief. He stood looking grave and as though he were staring at some object with fixed eyes. Then suddenly his lips would begin to quiver, and he would hastily make the sign of the cross, and bend his head again. Such of those present as were strangers I found intolerable. In fact, the phrases of condolence with which they addressed Papa (such, for instance, as that “she is better off now” “she was too good for this world,” and so on) awakened in me something like fury. What right had they to weep over or to talk about her? Some of them, in referring to ourselves, called us “orphans”--just as though it were not a matter of common knowledge that children who have lost their mother are known as orphans! Probably (I thought) they liked to be the first to give us that name, just as some people find pleasure in being the first to address a newly-married girl as “Madame.”

> Russian: Проспав эту ночь крепко и спокойно, как всегда бывает после сильного огорчения, я проснулся с высохнувшими слезами и успокоившимися нервами. В десять часов нас позвали к панихиде, которую служили перед выносом. Комната была наполнена дворовыми и крестьянами, которые, все в слезах, пришли проститься с своей барыней. Во время службы я прилично плакал, крестился и кланялся в землю, но не молился в душе и был довольно хладнокровен; заботился о том, что новый полуфрачек, который на меня надели, очень жал мне подмышками, думал о том, как бы не запачкать слишком панталон на коленях, и украдкою делал наблюдения над всеми присутствовавшими. Отец стоял у изголовья гроба, был бледен как платок и с заметным трудом удерживал слезы. Его высокая фигура, в черном фраке, бледное, выразительное лицо и, как всегда, грациозные и уверенные движения, когда он крестился, кланялся, доставая рукою землю, брал свечу из рук священника или подходил ко гробу, были чрезвычайно эффектны; но, не знаю почему, мне не нравилось в нем именно то, что он мог казаться таким эффектным в эту минуту. Мими стояла прислонившись к стене и, казалось, едва держалась на ногах; платье на ней было измято и в пуху, чепец сбит на сторону; опухшие глаза были красны, голова ее тряслась; она не переставала рыдать раздирающим душу голосом и беспрестанно закрывала лицо платком и руками. Мне казалось, что она это делала для того, чтобы, закрыв лицо от зрителей, на минуту отдохнуть от притворных рыданий. Я вспомнил, как накануне она говорила отцу, что смерть maman для нее такой ужасный удар, которого она никак не надеется перенести, что она лишила ее всего, что этот ангел (так она называла maman) перед самою смертью не забыл ее и изъявлял желание обеспечить навсегда будущность ее и Катеньки. Она проливала горькие слезы, рассказывая это, и, может быть, чувство горести ее было истинно, но оно не было чисто и исключительно. Любочка, в черном платьице, обшитом плерезами, вся мокрая от слез, опустила головку, изредка взглядывала на гроб, и лицо ее выражало при этом только детский страх. Катенька стояла подле матери и, несмотря на ее вытянутое личико, была такая же розовенькая, как и всегда. Откровенная натура Володи была откровенна и в горести: он, то стоял задумавшись, уставив неподвижные взоры на какой-нибудь предмет, то рот его вдруг начинал кривиться, и он поспешно крестился и кланялся. Все посторонние, бывшие на похоронах, были мне несносны. Утешительные фразы, которые они говорили отцу — что ей там будет лучше, что она была не для этого мира — возбуждали во мне какую-то досаду. Какое они имели право говорить и плакать о ней? Некоторые из них, говоря про нас, называли нас сиротами. Точно без них не знали, что детей, у которых нет матери, называют этим именем! Им верно нравилось, что они первые дают нам его, точно так же, как обыкновенно торопятся только что вышедшую замуж девушку в первый раз назвать Madame.

[¶5] In a far corner of the room, and almost hidden by the open door, of the dining-room, stood a grey old woman with bent knees. With hands clasped together and eyes lifted to heaven, she prayed only--not wept. Her soul was in the presence of God, and she was asking Him soon to reunite her to her whom she had loved beyond all beings on this earth, and whom she steadfastly believed that she would very soon meet again.

> Russian: В дальнем углу залы, почти спрятавшись за отворенной дверью буфета, стояла на коленях сгорбленная, седая старушка. Соединив руки и подняв глаза к небу, она не плакала, но молилась. Душа ее стремилась к Богу, она просила Его соединить ее с тою, кого она любила больше всего на свете, и твердо надеялась, что это будет скоро.

[¶6] “There stands one who SINCERELY loved her,” I thought to myself, and felt ashamed.

> Russian: «Вот кто истинно любил ее!» подумал я, и мне стало стыдно за самого себя.

[¶7] The requiem was over. They uncovered the face of the deceased, and all present except ourselves went to the coffin to give her the kiss of farewell.

> Russian: Панихида кончилась; лицо покойницы было открыто, и все присутствующие, исключая нас, один за другим стали подходить к гробу и прикладываться.

[¶8] One of the last to take leave of her departed mistress was a peasant woman who was holding by the hand a pretty little girl of five whom she had brought with her, God knows for what reason. Just at a moment when I chanced to drop my wet handkerchief and was stooping to pick it up again, a loud, piercing scream startled me, and filled me with such terror that, were I to live a hundred years more, I should never forget it. Even now the recollection always sends a cold shudder through my frame. I raised my head. Standing on the chair near the coffin was the peasant woman, while struggling and fighting in her arms was the little girl, and it was this same poor child who had screamed with such dreadful, desperate frenzy as, straining her terrified face away, she still, continued to gaze with dilated eyes at the face of the corpse. I too screamed in a voice perhaps more dreadful still, and ran headlong from the room.

> Russian: Одна из последних подошла проститься с покойницей какая-то крестьянка, с хорошенькой пятилетней девочкой на руках, которую, Бог знает зачем, она принесла сюда. В это время я нечаянно уронил свой мокрый платок и хотел поднять его; но только что я нагнулся, меня поразил страшный пронзительный крик, исполненный такого ужаса, что, проживи я сто лет, я никогда его не забуду, и, когда вспомню, всегда пробежит холодная дрожь по моему телу. Я поднял голову — на табурете, подле гроба, стояла та же крестьянка и с трудом удерживала удерживала в руках девочку, которая, отмахиваясь ручонками, откинув назад испуганное личико и уставив выпученные глаза на лицо покойной, кричала страшным, неистовым голосом. Я вскрикнул голосом, который, я думаю, был еще ужаснее того, который поразил меня, и выбежал из комнаты.

[¶9] Only now did I understand the source of the strong, oppressive smell which, mingling with the scent of the incense, filled the chamber, while the thought that the face which, but a few days ago, had been full of freshness and beauty--the face which I loved more than anything else in all the world--was now capable of inspiring horror at length revealed to me, as though for the first time, the terrible truth, and filled my soul with despair.

> Russian: Только в эту минуту я понял, отчего происходил тот сильный, тяжелый запах, который, смешиваясь с запахом ладана, наполнял комнату; и мысль, что то лицо, которое за несколько дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любил больше всего на свете, могло возбуждать ужас, как будто в первый раз открыла мне горькую истину и наполнила душу отчаянием.

## 28. Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/28/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/28/#p-N

[¶0] Mamma was no longer with us, but our life went on as usual. We went to bed and got up at the same times and in the same rooms; breakfast, luncheon, and supper continued to be at their usual hours; everything remained standing in its accustomed place; nothing in the house or in our mode of life was altered: only, she was not there.

> Russian: Maman уже не было, а жизнь наша шла всё тем же чередом: мы ложились и вставали в те же часы и в тех же комнатах; утренний, вечерний чай, обед, ужин, — все было в обыкновенное время; столы, стулья стояли на тех же местах; ничего в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было....

[¶1] Yet it seemed to me as though such a misfortune ought to have changed everything. Our old mode of life appeared like an insult to her memory. It recalled too vividly her presence.

> Russian: Мне казалось, что после такого несчастия всё должно бы было измениться; наш обыкновенный образ жизни казался мне оскорблением ее памяти и слишком живо напоминал ее отсутствие.

[¶2] The day before the funeral I felt as though I should like to rest a little after luncheon, and accordingly went to Natalia Savishna’s room with the intention of installing myself comfortably under the warm, soft down of the quilt on her bed. When I entered I found Natalia herself lying on the bed and apparently asleep, but, on hearing my footsteps, she raised herself up, removed the handkerchief which had been protecting her face from the flies, and, adjusting her cap, sat forward on the edge of the bed. Since it frequently happened that I came to lie down in her room, she guessed my errand at once, and said:

> Russian: Накануне погребения, после обеда, мне захотелось спать, и я пошел в комнату Натальи Савишны, расчитывая поместиться на ее постели, на мягком пуховике, под теплым стеганым одеялом. Когда я вошел, Наталья Савишна лежала на своей постели и, должно быть, спала; услыхав шум моих шагов, она приподнялась, откинула шерстяной платок, которым от мух была покрыта ее голова, и, поправляя чепец, уселась на край кровати. Так как еще прежде довольно часто случалось, что после обеда я приходил спать в ее комнату, она догадалась, зачем я пришел, и сказала мне, приподнимаясь с постели:

[¶3] “So you have come to rest here a little, have you? Lie down, then, my dearest.”

> Russian: — Чтó? верно отдохнуть пришли, мой голубчик? ложитесь.

[¶4] “Oh, but what is the matter with you, Natalia Savishna?” I exclaimed as I forced her back again. “I did not come for that. No, you are tired yourself, so you LIE down.”

> Russian: — Что вы, Наталья Савишна? сказал я, удерживая ее за руку: — я совсем не за этим.... я так пришел.... да вы и сами устали: лучше ложитесь вы.

[¶5] “I am quite rested now, darling,” she said (though I knew that it was many a night since she had closed her eyes). “Yes, I am indeed, and have no wish to sleep again,” she added with a deep sigh.

> Russian: — Нет, батюшка, я уж выспалась, сказала она мне (я знал, что она не спала трое суток). Да и не до сна теперь, прибавила она с глубоким вздохом.

[¶6] I felt as though I wanted to speak to her of our misfortune, since I knew her sincerity and love, and thought that it would be a consolation to me to weep with her.

> Russian: Мне хотелось поговорить с Натальей Савишной о нашем несчастии; я знал ее искренность и любовь, и потому поплакать с нею было бы для меня отрадой.

[¶7] “Natalia Savishna,” I said after a pause, as I seated myself upon the bed, “who would ever have thought of this?”

> Russian: — Наталья Савишна, сказал я, помолчав немного и усаживаясь на постель: — ожидали ли вы этого?

[¶8] The old woman looked at me with astonishment, for she did not quite understand my question.

> Russian: Старушка посмотрела на меня с недоумением и любопытством, должно быть, не понимая, для чего я спрашиваю у нее это.

[¶9] “Yes, who would ever have thought of it?” I repeated. “Ah, my darling,” she said with a glance of tender compassion, “it is not only ‘Who would ever have thought of it?’ but ‘Who, even now, would ever believe it?’ I am old, and my bones should long ago have gone to rest rather than that I should have lived to see the old master, your Grandpapa, of blessed memory, and Prince Nicola Michaelovitch, and his two brothers, and your sister Amenka all buried before me, though all younger than myself--and now my darling, to my never-ending sorrow, gone home before me! Yet it has been God’s will. He took her away because she was worthy to be taken, and because He has need of the good ones.”

> Russian: — Кто мог ожидать этого? повторил я. — Ах, мой батюшка, сказала она, кинув на меня взгляд самого нежного сострадания: — не то, чтобы ожидать, а я и теперь подумать-то не могу. Ну уж мне, старухе, давно бы пора сложить старые кости на покой; а то вот до чего довелось дожить: старого барина — вашего дедушку, вечная память, князя Николая Михайловича, двух братьев, сестру Аннушку, всех схоронила и все моложе меня были, мой батюшка, а вот теперь, видно, за грехи мои и ее пришлось пережить. Его святая воля! Он затем и взял ее, что она достойна была, а Ему добрых и там нужно.

[¶10] This simple thought seemed to me a consolation, and I pressed closer to Natalia. She laid her hands upon my head as she looked upward with eyes expressive of a deep, but resigned, sorrow. In her soul was a sure and certain hope that God would not long separate her from the one upon whom the whole strength of her love had for many years been concentrated.

> Russian: Эта простая мысль отрадно поразила меня, и я ближе придвинулся к Наталье Савишне. Она сложила руки на груди и взглянула кверху; впалые влажные глаза ее выражали великую, но спокойную печаль. Она твердо надеялась, что Бог не надолго разлучил ее с тою, на которой столько лет была сосредоточена вся сила ее любви.

[¶11] “Yes, my dear,” she went on, “it is a long time now since I used to nurse and fondle her, and she used to call me Natasha. She used to come jumping upon me, and caressing and kissing me, and say, ‘MY Nashik, MY darling, MY ducky,’ and I used to answer jokingly, ‘Well, my love, I don’t believe that you DO love me. You will be a grown-up young lady soon, and going away to be married, and will leave your Nashik forgotten.’ Then she would grow thoughtful and say, ‘I think I had better not marry if my Nashik cannot go with me, for I mean never to leave her.’ Yet, alas! She has left me now! Who was there in the world she did not love? Yes, my dearest, it must never be POSSIBLE for you to forget your Mamma. She was not a being of earth--she was an angel from Heaven. When her soul has entered the heavenly kingdom she will continue to love you and to be proud of you even there.”

> Russian: — Да, мой батюшка, давно ли, кажется, я ее еще нянчила, пеленала и она меня Нашей называла. Бывало, прибежит ко мне, обхватит ручонками и начнет цаловать и приговаривать: — Нашик мой, красавчик мой, индюшечка ты моя. А я, бывало, пошучу — говорю: — Неправда, матушка, вы меня не любите; вот дай только выростите большие, выдете замуж и Нашу свою забудете. — Она, бывало, задумается. Нет, говорит, я лучше замуж не пойду, если нельзя Нашу с собой взять; я Нашу никогда не покину. А вот покинула же и не дождалась. И любила же она меня, покойница! Да кого она и не любила, правду сказать! Да, батюшка, вашу маменьку вам забывать нельзя; это не человек был, а ангел небесный. Когда ее душа будет в царствии небесном, она и там будет вас любить и там будет на вас радоваться.

[¶12] “But why do you say ‘when her soul has entered the heavenly kingdom’?” I asked. “I believe it is there now.”

> Russian: — Отчего же вы говорите, Наталья Савишна, когда будет в царствии небесном? спросил я: — ведь она, я думаю, и теперь уже там.

[¶13] “No, my dearest,” replied Natalia as she lowered her voice and pressed herself yet closer to me, “her soul is still here,” and she pointed upwards. She spoke in a whisper, but with such an intensity of conviction that I too involuntarily raised my eyes and looked at the ceiling, as though expecting to see something there. “Before the souls of the just enter Paradise they have to undergo forty trials for forty days, and during that time they hover around their earthly home.” [A Russian popular legend.]

> Russian: — Нет, батюшка, сказала Наталья Савишна, понизив голос и усаживаясь ближе ко мне на постели: — теперь ее душа здесь. И она указывала вверх. Она говорила почти шопотом и с таким чувством и убеждением, что я невольно поднял глаза кверху, смотрел на карнизы и искал чего-то. «Прежде чем душа праведника в рай идет — она еще сорок мытарств проходит, мой батюшка, сорок дней и может еще в своем доме быть....»

[¶14] She went on speaking for some time in this strain--speaking with the same simplicity and conviction as though she were relating common things which she herself had witnessed, and to doubt which could never enter into any one’s head. I listened almost breathlessly, and though I did not understand all she said, I never for a moment doubted her word.

> Russian: Долго еще говорила она в том же роде и говорила с такою простотою и уверенностью, как будто рассказывала вещи самые обыкновенные, которые сама видала и насчет которых никому в голову не могло прийти ни малейшего сомнения. Я слушал ее, притаив дыхание, и, хотя не понимал хорошенько того, что она говорила, верил ей совершенно.

[¶15] “Yes, my darling, she is here now, and perhaps looking at us and listening to what we are saying,” concluded Natalia. Raising her head, she remained silent for a while. At length she wiped away the tears which were streaming from her eyes, looked me straight in the face, and said in a voice trembling with emotion:

> Russian: — Да, батюшка, теперь она здесь, смотрит на нас, слушает, может быть, что мы говорим, заключила Наталья Савишна. И, опустив голову, замолчала. Ей понадобился платок, чтобы отереть падавшие слезы; она встала, взглянула мне прямо в лицо и сказала дрожащим от волнения голосом:

[¶16] “Ah, it is through many trials that God is leading me to Him. Why, indeed, am I still here? Whom have I to live for? Whom have I to love?”

> Russian: — На много ступеней подвинул меня этим к себе Господь. — Что мне теперь здесь осталось? для кого мне жить? кого любить?

[¶17] “Do you not love US, then?” I asked sadly, and half-choking with my tears.

> Russian: — А нас разве вы не любите? сказал я, с упреком и едва удерживаясь от слез.

[¶18] “Yes, God knows that I love you, my darling; but to love any one as I loved HER--that I cannot do.”

> Russian: — Богу известно, как я вас люблю, моих голубчиков, но уж так любить, как я ее любила, никого не любила, да и не могу любить.

[¶19] She could say no more, but turned her head aside and wept bitterly. As for me, I no longer thought of going to sleep, but sat silently with her and mingled my tears with hers.

> Russian: Она не могла больше говорить, отвернулась от меня и громко зарыдала. Я не думал уже спать; мы молча сидели друг против друга и плакали.

[¶20] Presently Foka entered the room, but, on seeing our emotion and not wishing to disturb us, stopped short at the door.

> Russian: В комнату вошел Фока; заметив наше положение и, должно быть, не желая тревожить нас, он, молча и робко поглядывая, остановился у дверей.

[¶21] “Do you want anything, my good Foka?” asked Natalia as she wiped away her tears.

> Russian: — Зачем ты, Фокаша? спросила Наталья Савишна, утираясь платком.

[¶22] “If you please, half-a-pound of currants, four pounds of sugar, and three pounds of rice for the kutia.” [Cakes partaken of by the mourners at a Russian funeral.]

> Russian: — Изюму полтора, сахару четыре фунта и сарачинского пшена три фунта для кутьи-с.

[¶23] “Yes, in one moment,” said Natalia as she took a pinch of snuff and hastened to her drawers. All traces of the grief, aroused by our conversation disappeared on, the instant that she had duties to fulfil, for she looked upon those duties as of paramount importance.

> Russian: — Сейчас, сейчас, батюшка, сказала Наталья Савишна, торопливо понюхала табаку и скорыми шажками пошла к сундуку. Последние следы печали, произведенной нашим разговором, исчезли, когда она принялась за свою обязанность, которую считала весьма важною.

[¶24] “But why FOUR pounds?” she objected as she weighed the sugar on a steelyard. “Three and a half would be sufficient,” and she withdrew a few lumps. “How is it, too, that, though I weighed out eight pounds of rice yesterday, more is wanted now? No offence to you, Foka, but I am not going to waste rice like that. I suppose Vanka is glad that there is confusion in the house just now, for he thinks that nothing will be looked after, but I am not going to have any careless extravagance with my master’s goods. Did one ever hear of such a thing? Eight pounds!”

> Russian: — На что четыре фунта? говорила она ворчливо, доставая и отвешивая сахар на безмене: — и три с половиною довольно будет. И она сняла с весков несколько кусочков. — А это на что похоже, что вчера только восемь фунтов пшена отпустила, опять спрашивают: — ты как хочешь, Фока Демидыч, а я пшена не отпущу. Этот Ванька рад, что теперь суматоха в доме: он думает, авось не заметят. Нет, я потачки за барское добро не дам. Ну виданое ли это дело — восемь фунтов?

[¶25] “Well, I have nothing to do with it. He says it is all gone, that’s all.”

> Russian: — Как же быть-с? он говорит, все вышло.

[¶26] “Hm, hm! Well, there it is. Let him take it.”

> Russian: — Ну, на, возьми, на! пусть возьмет!

[¶27] I was struck by the sudden transition from the touching sensibility with which she had just been speaking to me to this petty reckoning and captiousness. Yet, thinking it over afterwards, I recognised that it was merely because, in spite of what was lying on her heart, she retained the habit of duty, and that it was the strength of that habit which enabled her to pursue her functions as of old. Her grief was too strong and too true to require any pretence of being unable to fulfil trivial tasks, nor would she have understood that any one could so pretend. Vanity is a sentiment so entirely at variance with genuine grief, yet a sentiment so inherent in human nature, that even the most poignant sorrow does not always drive it wholly forth. Vanity mingled with grief shows itself in a desire to be recognised as unhappy or resigned; and this ignoble desire--an aspiration which, for all that we may not acknowledge it is rarely absent, even in cases of the utmost affliction--takes off greatly from the force, the dignity, and the sincerity of grief. Natalia Savishna had been so sorely smitten by her misfortune that not a single wish of her own remained in her soul--she went on living purely by habit.

> Russian: Меня поразил тогда этот переход от трогательного чувства, с которым она со мной говорила, к ворчливости и мелочным расчетам. Рассуждая об этом впоследствии, я понял, что, несмотря на то, что у нее делалось в душе, у нее доставало довольно присутствия духа, чтобы заниматься своим делом, а сила привычки тянула ее к обыкновенным занятиям. Горе так сильно подействовало на нее, что она не находила нужным скрывать, что может заниматься посторонними предметами; она даже и не поняла бы, как может прийти такая мысль. Тщеславие есть чувство самое несообразное с истинною горестью, и вместе с тем чувство это так крепко привито к натуре человека, что очень редко даже самое сильное горе изгоняет его. Тщеславие в горести выражается желанием казаться или огорченным, или несчастным, или твердым; и эти низкие желания, в которых мы не признаемся, но которые почти никогда — даже в самой сильной печали — не оставляют нас, лишают ее силы, достоинства и искренности. Наталья же Савишна была так глубоко поражена своим несчастием, что в душе ее не оставалось ни одного желания, и она жила только по привычке.

[¶28] Having handed over the provisions to Foka, and reminded him of the refreshments which must be ready for the priests, she took up her knitting and seated herself by my side again. The conversation reverted to the old topic, and we once more mourned and shed tears together. These talks with Natalia I repeated every day, for her quiet tears and words of devotion brought me relief and comfort. Soon, however, a parting came. Three days after the funeral we returned to Moscow, and I never saw her again.

> Russian: Выдав Фоке требуемую провизию и напомнив ему о пироге, который надо было приготовить для угощения причта, она отпустила его, взяла чулок и опять села подле меня. Разговор начался про то же, и мы еще раз поплакали и еще раз утерли слезы. Беседы с Натальей Савишной повторялись каждый день; ее тихие слезы и спокойные набожные речи доставляли мне отраду и облегчение. Но скоро нас разлучили: через три дня после похорон мы всем домом приехали в Москву, и мне суждено было никогда больше не видать ее.

[¶29] Grandmamma received the sad tidings only on our return to her house, and her grief was extraordinary. At first we were not allowed to see her, since for a whole week she was out of her mind, and the doctors were afraid for her life. Not only did she decline all medicine whatsoever, but she refused to speak to anybody or to take nourishment, and never closed her eyes in sleep. Sometimes, as she sat alone in the arm-chair in her room, she would begin laughing and crying at the same time, with a sort of tearless grief, or else relapse into convulsions, and scream out dreadful, incoherent words in a horrible voice. It was the first dire sorrow which she had known in her life, and it reduced her almost to distraction. She would begin accusing first one person, and then another, of bringing this misfortune upon her, and rail at and blame them with the most extraordinary virulence. Finally she would rise from her arm-chair, pace the room for a while, and end by falling senseless to the floor.

> Russian: Бабушка получила ужасную весть только с нашим приездом, и горесть ее была необыкновенна. Нас не пускали к ней, потому что она целую неделю была в беспамятстве, доктора боялись за ее жизнь, тем более, что она не только не хотела принимать никакого лекарства, но ни с кем не говорила, не спала и не принимала никакой пищи. Иногда, сидя одна в комнате, на своем кресле, она вдруг начинала смеяться, потом рыдать без слез, с ней делались конвульсии, и она кричала неистовым голосом бессмысленные или ужасные слова. Это было первое сильное горе, которое поразило ее, и это горе привело ее в отчаяние. Ей нужно было обвинять кого-нибудь в своем несчастии, и она говорила страшные слова, грозила кому-то с необыкновенной силой, вскакивала с кресел, скорыми, большими шагами ходила по комнате и потом падала без чувств.

[¶30] Once, when I went to her room, she appeared to be sitting quietly in her chair, yet with an air which struck me as curious. Though her eyes were wide open, their glance was vacant and meaningless, and she seemed to gaze in my direction without seeing me. Suddenly her lips parted slowly in a smile, and she said in a touchingly, tender voice: “Come here, then, my dearest one; come here, my angel.” Thinking that it was myself she was addressing, I moved towards her, but it was not I whom she was beholding at that moment. “Oh, my love,” she went on, “if only you could know how distracted I have been, and how delighted I am to see you once more!” I understood then that she believed herself to be looking upon Mamma, and halted where I was. “They told me you were gone,” she concluded with a frown; “but what nonsense! As if you could die before ME!” and she laughed a terrible, hysterical laugh.

> Russian: Один раз я вошел в ее комнату: она сидела, по обыкновению, на своем кресле и, казалось, была спокойна; но меня поразил ее взгляд. Глаза ее были очень открыты, но взор неопределенен и туп: она смотрела прямо на меня, но, должно быть, не видала. Губы ее начали медленно улыбаться, и она заговорила трогательным, нежным голосом: «поди сюда, мой дружок, подойди, мой ангел». Я думал, что она обращается ко мне, и подошел ближе, но она смотрела не на меня. «Ах, коли бы ты знала, душа моя, как я мучилась и как теперь рада, что ты приехала....» Я понял, что она воображала видеть maman, и остановился. «А мне сказали, что тебя нет — продолжала она, нахмурившись — вот вздор! Разве ты можешь умереть прежде меня?» и она захохотала страшным истерическим хохотом.

[¶31] Only those who can love strongly can experience an overwhelming grief. Yet their very need of loving sometimes serves to throw off their grief from them and to save them. The moral nature of man is more tenacious of life than the physical, and grief never kills.

> Russian: Только люди, способные сильно любить, могут испытывать и сильные огорчения; но та же потребность любить служит для них противодействием горести и исцеляет их. От этого моральная природа человека еще живучее природы физической. Горе никогда не убивает.

[¶32] After a time Grandmamma’s power of weeping came back to her, and she began to recover. Her first thought when her reason returned was for us children, and her love for us was greater than ever. We never left her arm-chair, and she would talk of Mamma, and weep softly, and caress us.

> Russian: Через неделю бабушка могла плакать, и ей стало лучше. Первою мыслию ее, когда она пришла в себя, были мы, и любовь ее к нам увеличилась. Мы не отходили от ее кресла; она тихо плакала, говорила про maman и нежно ласкала нас.

[¶33] Nobody who saw her grief could say that it was consciously exaggerated, for its expression was too strong and touching; yet for some reason or another my sympathy went out more to Natalia Savishna, and to this day I am convinced that nobody loved and regretted Mamma so purely and sincerely as did that simple-hearted, affectionate being.

> Russian: В голову никому не могло прийти, глядя на печаль бабушки, чтобы она преувеличивала ее, и выражения этой печали были сильны и трогательны; но не знаю почему, я больше сочувствовал Наталье Савишне, и до сих пор убежден, что никто так искренно и чисто не любил и не сожалел о maman, как это простодушное и любящее созданье.

[¶34] With Mamma’s death the happy time of my childhood came to an end, and a new epoch--the epoch of my boyhood--began; but since my memories of Natalia Savishna (who exercised such a strong and beneficial influence upon the bent of my mind and the development of my sensibility) belong rather to the first period, I will add a few words about her and her death before closing this portion of my life.

> Russian: Со смертью матери окончилась для меня счастливая пора детства и началась новая эпоха — эпоха отрочества; но так как воспоминания о Наталье Савишне, которую я больше не видал, и которая имела такое сильное и благое влияние на мое направление и развитие чувствительности, принадлежит к первой эпохе, скажу еще несколько слов о ней и ее смерти.

[¶35] I heard later from people in the village that, after our return to Moscow, she found time hang very heavy on her hands. Although the drawers and shelves were still under her charge, and she never ceased to arrange and rearrange them--to take things out and to dispose of them afresh--she sadly missed the din and bustle of the seignorial mansion to which she had been accustomed from her childhood up. Consequently grief, the alteration in her mode of life, and her lack of activity soon combined to develop in her a malady to which she had always been more or less subject. Scarcely more than a year after Mamma’s death dropsy showed itself, and she took to her bed. I can imagine how sad it must have been for her to go on living--still more, to die--alone in that great empty house at Petrovskoe, with no relations or any one near her. Every one there esteemed and loved her, but she had formed no intimate friendships in the place, and was rather proud of the fact. That was because, enjoying her master’s confidence as she did, and having so much property under her care, she considered that intimacies would lead to culpable indulgence and condescension. Consequently (and perhaps, also, because she had nothing really in common with the other servants) she kept them all at a distance, and used to say that she “recognised neither kinsman nor godfather in the house, and would permit of no exceptions with regard to her master’s property.”

> Russian: После нашего отъезда, как мне потом рассказывали люди, остававшиеся в деревне, она очень скучала от безделья. Хотя все сундуки были еще на ее руках, и она не переставала рыться в них, перекладывать, развешивать, раскладывать; но ей недоставало шуму и суетливости барского, обитаемого господами, деревенского дома, к которым она с детства привыкла. Горе, перемена образа жизни и отсутствие хлопот скоро развили в ней старческую болезнь, к которой она имела склонность. Ровно через год после кончины матушки, у нее открылась водяная, и она слегла в постель. Тяжело, я думаю, было Наталье Савишне жить и еще тяжелее умирать одной, в большом пустом Петровском доме, без родных, без друзей. Все в доме любили и уважали Наталью Савишну; но она ни с кем не имела дружбы и гордилась этим. Она полагала, что в ее положении — экономки, пользующейся доверенностью своих господ и имеющей на руках столько сундуков со всяким добром, дружба с кем-нибудь непременно повела бы ее к лицеприятию и преступной снисходительности; поэтому, или, может быть, потому, что не имела ничего общего с другими слугами, она удалялась всех и говорила, что у нее в доме нет ни кумовьев, ни сватов, и что за барское добро она никому потачки не даст.

[¶36] Instead, she sought and found consolation in fervent prayers to God. Yet sometimes, in those moments of weakness to which all of us are subject, and when man’s best solace is the tears and compassion of his fellow-creatures, she would take her old dog Moska on to her bed, and talk to it, and weep softly over it as it answered her caresses by licking her hands, with its yellow eyes fixed upon her. When Moska began to whine she would say as she quieted it: “Enough, enough! I know without thy telling me that my time is near.” A month before her death she took out of her chest of drawers some fine white calico, white cambric, and pink ribbon, and, with the help of the maidservants, fashioned the garments in which she wished to be buried. Next she put everything on her shelves in order and handed the bailiff an inventory which she had made out with scrupulous accuracy. All that she kept back was a couple of silk gowns, an old shawl, and Grandpapa’s military uniform--things which had been presented to her absolutely, and which, thanks to her care and orderliness, were in an excellent state of preservation--particularly the handsome gold embroidery on the uniform.

> Russian: Поверяя Богу в теплой молитве свои чувства, она искала и находила утешение; но иногда в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие живого существа, она клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «полно, я и без тебя знаю, что скоро умру». За месяц до своей смерти она достала из своего сундука белого коленкору, белой кисеи и розовых лент; с помощью своей девушки сшила себе белое платье, чепчик и до малейших подробностей распорядилась всем, чтό нужно было для ее похорон. Она тоже разобрала барские сундуки и с величайшей отчетливостью, по описи, передала их приказчице: потом достала два шелковые платья, старинную шаль, подаренные ей когда-то бабушкой, дедушкин военный мундир, шитый золотом, тоже отданный ей в полную собственность. Благодаря ее заботливости, шитье и галуны на мундире были совершенно свежи, и сукно не тронуто молью.

[¶37] Just before her death, again, she expressed a wish that one of the gowns (a pink one) should be made into a robe de chambre for Woloda; that the other one (a many-coloured gown) should be made into a similar garment for myself; and that the shawl should go to Lubotshka. As for the uniform, it was to devolve either to Woloda or to myself, according as the one or the other of us should first become an officer. All the rest of her property (save only forty roubles, which she set aside for her commemorative rites and to defray the costs of her burial) was to pass to her brother, a person with whom, since he lived a dissipated life in a distant province, she had had no intercourse during her lifetime. When, eventually, he arrived to claim the inheritance, and found that its sum-total only amounted to twenty-five roubles in notes, he refused to believe it, and declared that it was impossible that his sister-a woman who for sixty years had had sole charge in a wealthy house, as well as all her life had been penurious and averse to giving away even the smallest thing should have left no more: yet it was a fact.

> Russian: Перед кончиной, она изъявила желание, чтобы одно из этих платий — розовое — было отдано Володе на халат или бешмет, другое —пюсовое, в клетках — мне, для того же употребления; а шаль — Любочке. Мундир она завещала тому из нас, кто прежде будет офицером. Всё остальное свое имущество и деньги, исключая сорока рублей, которые она отложила на погребенье и поминанье, она предоставила получить своему брату. Брат ее, еще давно отпущенный на волю, проживал в какой-то дальней губернии и вел жизнь самую распутную; поэтому при жизни своей она не имела с ним никаких сношений. Когда брат Натальи Савишны явился для получения наследства, и всего имущества покойной оказалось на двадцать пять рублей ассигнациями, он не хотел верить этому и говорил, что не может быть, чтобы старуха, которая шестьдесят лет жила в богатом доме, всё на руках имела, весь свой век жила скупо и над всякой тряпкой тряслась, чтобы она ничего не оставила. Но это действительно было так.

[¶38] Though Natalia’s last illness lasted for two months, she bore her sufferings with truly Christian fortitude. Never did she fret or complain, but, as usual, appealed continually to God. An hour before the end came she made her final confession, received the Sacrament with quiet joy, and was accorded extreme unction. Then she begged forgiveness of every one in the house for any wrong she might have done them, and requested the priest to send us word of the number of times she had blessed us for our love of her, as well as of how in her last moments she had implored our forgiveness if, in her ignorance, she had ever at any time given us offence. “Yet a thief have I never been. Never have I used so much as a piece of thread that was not my own.” Such was the one quality which she valued in herself.

> Russian: Наталья Савишна два месяца страдала от своей болезни и переносила страдания с истинно-христианским терпением: не ворчала, не жаловалась, а только, по своей привычке, беспрестанно поминала Бога. За час перед смертью, она с тихою радостию исповедалась, причастилась и соборовалась маслом. У всех домашних она просила прощенья за обиды, которые могла причинить им, и просила духовника своего, отца Василья, передать всем нам, что не знает, как благодарить нас за наши милости, и просит нас простить ее, если по глупости своей огорчила кого-нибудь, «но воровкой никогда не была и могу сказать, что барской ниткой не поживилась». Это было одно качество, которое она ценила в себе.

[¶39] Dressed in the cap and gown prepared so long beforehand, and with her head resting, upon the cushion made for the purpose, she conversed with the priest up to the very last moment, until, suddenly, recollecting that she had left him nothing for the poor, she took out ten roubles, and asked him to distribute them in the parish. Lastly she made the sign of the cross, lay down, and expired--pronouncing with a smile of joy the name of the Almighty.

> Russian: Надев приготовленный капот и чепчик и облокотившись на подушки, она до самого конца не переставала разговаривать с священником, вспомнила, что ничего не оставила бедным, достала десять рублей и просила его раздать их в приходе; потом перекрестилась, легла и в последний раз вздохнула, с радостной улыбкой, произнося имя Божие.

[¶40] She quitted life without a pang, and, so far from fearing death, welcomed it as a blessing. How often do we hear that said, and how seldom is it a reality! Natalia Savishna had no reason to fear death for the simple reason that she died in a sure and certain faith and in strict obedience to the commands of the Gospel. Her whole life had been one of pure, disinterested love, of utter self-negation. Had her convictions been of a more enlightened order, her life directed to a higher aim, would that pure soul have been the more worthy of love and reverence? She accomplished the highest and best achievement in this world: she died without fear and without repining.

> Russian: Она оставляла жизнь без сожаления, не боялась смерти и приняла ее как благо. Часто это говорят, но как редко действительно бывает! Наталья Савишна могла не бояться смерти, потому что она умирала с непоколебимою верою и исполнив закон Евангелия. Вся жизнь ее была чистая, бескорыстная любовь и самоотвержение. Чтóж, ежели ее верования могли бы быть возвышеннее, ее жизнь направлена к более высокой цели; разве эта чистая душа от этого меньше достойна любви и удивления? Она совершила лучшее и величайшее дело в этой жизни — умерла без сожаления и страха.

[¶41] They buried her where she had wished to lie--near the little mausoleum which still covers Mamma’s tomb. The little mound beneath which she sleeps is overgrown with nettles and burdock, and surrounded by a black railing, but I never forget, when leaving the mausoleum, to approach that railing, and to salute the plot of earth within by bowing reverently to the ground.

> Russian: Ее похоронили, по ее желанию, недалеко от часовни, которая стоит на могиле матушки. Заросший крапивой и репейником бугорок, под которым она лежит, огорожен черною решеткою, и я никогда не забываю из часовни подойти к этой решетке и положить земной поклон.

[¶42] Sometimes, too, I stand thoughtfully between the railing and the mausoleum, and sad memories pass through my mind. Once the idea came to me as I stood there: “Did Providence unite me to those two beings solely in order to make me regret them my life long?”

> Russian: Иногда я молча останавливаюсь между часовней и черной решеткой. В душе моей вдруг пробуждаются тяжелые воспоминания. Мне приходит мысль: неужели Провидение для того только соединило меня с этими двумя существами, чтобы вечно заставить сожалеть о них?... ______________