Twilight had set in when we reached home. Mamma sat down to the piano, and we to a table, there to paint and draw in colours and pencil. Though I had only one cake of colour, and it was blue, I determined to draw a picture of the hunt. In exceedingly vivid fashion I painted a blue boy on a blue horse, and--but here I stopped, for I was uncertain whether it was possible also to paint a blue HARE. I ran to the study to consult Papa, and as he was busy reading he never lifted his eyes from his book when I asked, “Can there be blue hares?” but at once replied, “There can, my boy, there can.” Returning to the table I painted in my blue hare, but subsequently thought it better to change it into a blue bush. Yet the blue bush did not wholly please me, so I changed it into a tree, and then into a rick, until, the whole paper having now become one blur of blue, I tore it angrily in pieces, and went off to meditate in the large arm-chair.
Уже смеркалось, когда мы приехали домой. Maman села за рояль, а мы, дети, принесли бумаги, карандаши, краски и расположились рисовать около круглого стола. У меня была только синяя краска; но, несмотря на это, я затеял нарисовать охоту. Очень живо изобразив синего мальчика верхом на синей лошади, и синих собак, я не знал наверное, можно ли нарисовать синего зайца, и побежал к папа в кабинет посоветоваться об этом. Папа читал что-то и на вопрос мой: «бывают ли синие зайцы?» не поднимая головы, отвечал: «бывают, мой друг, бывают». Возвратившись к круглому столу, я изобразил синего зайца, потом нашел нужным переделать из синего зайца куст. Куст тоже мне не понравился: я сделал из него дерево, из дерева — скирд, из скирда — облако и наконец так испачкал всю бумагу синей краской, что с досады разорвал ее и пошел дремать на вольтеровское кресло.
Mamma was playing Field’s second concerto. Field, it may be said, had been her master. As I dozed, the music brought up before my imagination a kind of luminosity, with transparent dream-shapes. Next she played the “Sonate Pathetique” of Beethoven, and I at once felt heavy, depressed, and apprehensive. Mamma often played those two pieces, and therefore I well recollect the feelings they awakened in me. Those feelings were a reminiscence--of what? Somehow I seemed to remember something which had never been.
Maman играла второй концерт Фильда — своего учителя. Я дремал, и в моем воображении возникали какие-то легкие, светлые и прозрачные воспоминания. Она заиграла патетическую сонату Бетховена, и я вспоминал что-то грустное, тяжелое и мрачное. Maman часто играла эти две пьесы; поэтому я очень хорошо помню чувство, которое они во мне возбуждали. Чувство это было похоже на воспоминания; но воспоминания чего? казалось, что вспоминаешь то, чего никогда не было.
Opposite to me lay the study door, and presently I saw Jakoff enter it, accompanied by several long-bearded men in kaftans. Then the door shut again. “Now they are going to begin some business or other,” I thought. I believed the affairs transacted in that study to be the most important ones on earth. This opinion was confirmed by the fact that people only approached the door of that room on tiptoe and speaking in whispers. Presently Papa’s resonant voice sounded within, and I also scented cigar smoke--always a very attractive thing to me. Next, as I dozed, I suddenly heard a creaking of boots that I knew, and, sure enough, saw Karl Ivanitch go on tiptoe, and with a depressed, but resolute, expression on his face and a written document in his hand, to the study door and knock softly. It opened, and then shut again behind him.
Против меня была дверь в кабинет, и я видел, как туда вошли Яков и еще какие-то люди в кафтанах и с бородами. Дверь тотчас затворилась за ними. «Ну, начались занятия!» подумал я. Мне казалось, что важнее тех дел, которые делались в кабинете, ничего в мире быть не могло; в этой мысли подтверждало меня еще то, что к дверям кабинета все подходили обыкновенно перешептываясь и на цыпочках; оттуда же был слышен громкий голос папа и запах сигары, который всегда, не знаю почему, меня очень привлекал. В просонках меня вдруг поразил очень знакомый скрип сапогов в официантской. Карл Иваныч, на цыпочках, но с лицом мрачным и решительным, с какими-то записками в руке, подошел к двери и слегка постучался. Его впустили, и дверь опять захлопнулась.
“I hope nothing is going to happen,” I mused. “Karl Ivanitch is offended, and might be capable of anything--” and again I dozed off. Nevertheless something DID happen. An hour later I was disturbed by the same creaking of boots, and saw Karl come out, and disappear up the stairs, wiping away a few tears from his cheeks with his pocket handkerchief as he went and muttering something between his teeth. Papa came out behind him and turned aside into the drawing-room.
«Как бы не случилось какого-нибудь несчастия — подумал я — Карл Иваныч рассержен: он на всё готов....» Я опять задремал. Однако, несчастия никакого не случилось; через час времени меня разбудил тот же скрип сапогов. Карл Иваныч, утирая платком слезы, которые я заметил на его щеках, вышел из двери и, бормоча что-то себе под нос, пошел наверх. Вслед за ним вышел папа и вошел в гостиную.
“Do you know what I have just decided to do?” he asked gaily as he laid a hand upon Mamma’s shoulder.
— Знаешь, что я сейчас решил? сказал он веселым голосом, положив руку на плечо maman.
“What, my love?”
— Чтó, мой друг?
“To take Karl Ivanitch with the children. There will be room enough for him in the carriage. They are used to him, and he seems greatly attached to them. Seven hundred roubles a year cannot make much difference to us, and the poor devil is not at all a bad sort of a fellow.” I could not understand why Papa should speak of him so disrespectfully.
— Я беру Карла Иваныча с детьми. Место в бричке есть. Они к нему привыкли, и он к ним, кажется, точно привязан; а 700 рублей в год никакого счета не делают, et puis au fond c'est un très bon diable.24 Я никак не мог постигнуть, зачем папа бранит Карла Иваныча.
“I am delighted,” said Mamma, “and as much for the children’s sake as his own. He is a worthy old man.”
— Я очень рада, сказала maman: — за детей, за него: он славный старик.
“I wish you could have seen how moved he was when I told him that he might look upon the 500 roubles as a present! But the most amusing thing of all is this bill which he has just handed me. It is worth seeing,” and with a smile Papa gave Mamma a paper inscribed in Karl’s handwriting. “Is it not capital?” he concluded.
— Если бы ты видела, как он был тронут, когда я ему сказал, чтобы он оставил эти 500 рублей в виде подарка... но что забавнее всего — это счет, который он принес мне. Это стóит посмотреть, прибавил он с улыбкой, подавая ей записку, написанную рукою Карла Иваныча: — прелесть!
The contents of the paper were as follows: [The joke of this bill consists chiefly in its being written in very bad Russian, with continual mistakes as to plural and singular, prepositions and so forth.]
Вот содержание этой записки:
“Two book for the children--70 copeck. Coloured paper, gold frames, and a pop-guns, blockheads [This word has a double meaning in Russian.] for cutting out several box for presents--6 roubles, 55 copecks. Several book and a bows, presents for the childrens--8 roubles, 16 copecks. A gold watches promised to me by Peter Alexandrovitch out of Moscow, in the years 18-- for 140 roubles. Consequently Karl Mayer have to receive 139 rouble, 79 copecks, beside his wage.”
«Для детьей два удочка — 70 копек. «Цветной бумага, золотой коемочка, клестир и болван для коробочка, в подарках — 6 р. 55 к. «Книга и лук, подарка детьям — 8р. 16 к. «Панталон Николаю — 4 рубли. «Обещаны Петром Алексантровичь из Москву в 18.. году золотые часы в 140 рублей. «Итого следует получить Карлу Мауеру кроме жалованию — 159 рублей 79 копек».
If people were to judge only by this bill (in which Karl Ivanitch demanded repayment of all the money he had spent on presents, as well as the value of a present promised to himself), they would take him to have been a callous, avaricious egotist yet they would be wrong.
Прочтя эту записку, в которой Карл Иваныч требует, чтобы ему заплатили все деньги, издержанные им на подарки, и даже заплатили бы за обещанный подарок, всякий подумает, что Карл Иваныч больше ничего, как бесчувственный и корыстолюбивый себялюбец, — и всякий ошибется.
It appears that he had entered the study with the paper in his hand and a set speech in his head, for the purpose of declaiming eloquently to Papa on the subject of the wrongs which he believed himself to have suffered in our house, but that, as soon as ever he began to speak in the vibratory voice and with the expressive intonations which he used in dictating to us, his eloquence wrought upon himself more than upon Papa; with the result that, when he came to the point where he had to say, “however sad it will be for me to part with the children,” he lost his self-command utterly, his articulation became choked, and he was obliged to draw his coloured pocket-handkerchief from his pocket.
Войдя в кабинет с записками в руке и с приготовленной речью в голове, он намеревался красноречиво изложить перед папа все несправедливости, претерпённые им в нашем доме; но когда он начал говорить тем же трогательным голосом и с теми же чувствительными интонациями, с которыми он обыкновенно диктовал нам, его красноречие подействовало сильнее всего на него самого; так-что, дойдя до того места, в котором он говорил: «как ни грустно мне будет расстаться с детьми», он совсем сбился, голос его задрожал и он принужден был достать из кармана клетчатый платок.
“Yes, Peter Alexandrovitch,” he said, weeping (this formed no part of the prepared speech), “I am grown so used to the children that I cannot think what I should do without them. I would rather serve you without salary than not at all,” and with one hand he wiped his eyes, while with the other he presented the bill.
— Да, Петр Александрыч, сказал он сквозь слезы (этого места совсем не было в приготовленной речи): — я так привык к детям, что не знаю, чтó буду делать без них. Лучше я без жалованья буду служить вам, прибавил он, одной рукой утирая слезы, а другой подавая счет.
Although I am convinced that at that moment Karl Ivanitch was speaking with absolute sincerity (for I know how good his heart was), I confess that never to this day have I been able quite to reconcile his words with the bill.
Что Карл Иваныч в эту минуту говорил искренно, это я утвердительно могу сказать, потому что знаю его доброе сердце; но каким образом согласовался счет с его словами, остается для меня тайной.
“Well, if the idea of leaving us grieves you, you may be sure that the idea of dismissing you grieves me equally,” said Papa, tapping him on the shoulder. Then, after a pause, he added, “But I have changed my mind, and you shall not leave us.”
— Если вам грустно, то мне было бы еще грустнее расстаться с вами, сказал папа, потрепав его по плечу:—я теперь раздумал.
Just before supper Grisha entered the room. Ever since he had entered the house that day he had never ceased to sigh and weep--a portent, according to those who believed in his prophetic powers, that misfortune was impending for the household. He had now come to take leave of us, for to-morrow (so he said) he must be moving on. I nudged Woloda, and we moved towards the door.
Не задолго перед ужином в комнату вошел Гриша. Он с самого того времени, как вошел в наш дом, не переставал вздыхать и плакать, что, по мнению тех, которые верили в его способность предсказывать, предвещало какую нибудь беду нашему дому. Он стал прощаться и сказал, что завтра утром пойдет дальше. Я подмигнул Володе и вышел в дверь.
“What is the matter?” he said.
— Чтó?
“This--that if we want to see Grisha’s chains we must go upstairs at once to the men-servants’ rooms. Grisha is to sleep in the second one, so we can sit in the store-room and see everything.”
— Если хотите посмотреть Гришины вериги, то пойдемте сейчас на мужской верх — Гриша спит во второй комнате — в чулане прекрасно можно сидеть, и мы всё увидим.
“All right. Wait here, and I’ll tell the girls.”
— Отлично! Подожди здесь: я позову девочек.
The girls came at once, and we ascended the stairs, though the question as to which of us should first enter the store-room gave us some little trouble. Then we cowered down and waited.
Девочки выбежали, и мы отправились наверх. Не без спору решив, кому первому войти в темный чулан, мы уселись и стали ждать.