---
title: "Childhood · Детство"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Детство"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 13 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/13/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Childhood · Детство, section 13. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/13/"
---

# Childhood · Детство

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Детство, Лев Толстой

Tolstoy’s first book: a boy, his tutor, his mother and a country summer, in Russian, English and French.

## 13. Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/13/#p-N

[¶0] In days gone by there used to run about the seignorial courtyard of the country-house at Chabarovska a girl called Natashka. She always wore a cotton dress, went barefooted, and was rosy, plump, and gay. It was at the request and entreaties of her father, the clarionet player Savi, that my grandfather had “taken her upstairs”--that is to say, made her one of his wife’s female servants. As chamber-maid, Natashka so distinguished herself by her zeal and amiable temper that when Mamma arrived as a baby and required a nurse Natashka was honoured with the charge of her. In this new office the girl earned still further praises and rewards for her activity, trustworthiness, and devotion to her young mistress. Soon, however, the powdered head and buckled shoes of the young and active footman Foka (who had frequent opportunities of courting her, since they were in the same service) captivated her unsophisticated, but loving, heart. At last she ventured to go and ask my grandfather if she might marry Foka, but her master took the request in bad part, flew into a passion, and punished poor Natashka by exiling her to a farm which he owned in a remote quarter of the Steppes. At length, when she had been gone six months and nobody could be found to replace her, she was recalled to her former duties. Returned, and with her dress in rags, she fell at Grandpapa’s feet, and besought him to restore her his favour and kindness, and to forget the folly of which she had been guilty--folly which, she assured him, should never recur again. And she kept her word.

> Russian: В половине прошлого столетия, по дворам села Хабаровки бегала, в затрапезном платье, босоногая, но веселая, толстая и краснощекая девка Наташка. По заслугам и просьбе отца ее, кларнетиста Саввы, дед мой взял ее вверх — находиться в числе женской прислуги бабушки. Горничная Наташка отличилась в этой должности кротостью нрава и усердием. Когда родилась матушка и понадобилась няня, эту обязанность возложили на Наташку. И на этом новом поприще она заслужила похвалы и награды за свою деятельность, верность и привязанность к молодой госпоже. Но напудренная голова и чулки с пряжками молодого бойкого официанта Фоки, имевшего по службе частые сношения с Натальей, пленили ее грубое, но любящее сердце. Она даже сама решилась итти к дедушке просить позволенья выйти за Фоку замуж. Дедушка принял ее желание за неблагодарность, прогневался и сослал бедную Наталью за наказание на скотный двор в степную деревню. Через 6 месяцев однако, так как никто не мог заменить Наталью, она была возвращена в двор и в прежнюю должность. Возвратившись в затрапезке из изгнания, она явилась к дедушке, упала ему в ноги и просила возвратить ей милость, ласку и забыть ту дурь, которая на нее нашла было и которая, она клялась, уже больше не возвратится. И действительно, она сдержала свое слово.

[¶1] From that time forth she called herself, not Natashka, but Natalia Savishna, and took to wearing a cap. All the love in her heart was now bestowed upon her young charge. When Mamma had a governess appointed for her education, Natalia was awarded the keys as housekeeper, and henceforth had the linen and provisions under her care. These new duties she fulfilled with equal fidelity and zeal. She lived only for her master’s advantage. Everything in which she could detect fraud, extravagance, or waste she endeavoured to remedy to the best of her power. When Mamma married and wished in some way to reward Natalia Savishna for her twenty years of care and labour, she sent for her and, voicing in the tenderest terms her attachment and love, presented her with a stamped charter of her (Natalia’s) freedom, [It will be remembered that this was in the days of serfdom] telling her at the same time that, whether she continued to serve in the household or not, she should always receive an annual pension of 300 roubles. Natalia listened in silence to this. Then, taking the document in her hands and regarding it with a frown, she muttered something between her teeth, and darted from the room, slamming the door behind her. Not understanding the reason for such strange conduct, Mamma followed her presently to her room, and found her sitting with streaming eyes on her trunk, crushing her pocket-handkerchief between her fingers, and looking mournfully at the remains of the document, which was lying torn to pieces on the floor.

> Russian: С тех пор Наташка сделалась Натальей Савишной и надела чепец; весь запас любви, который в ней хранился, она перенесла на барышню свою. Когда подле матушки заменила ее гувернантка, она получила ключи от кладовой, и ей на руки сданы были белье и вся провизия. Новые обязанности эти она исполняла с тем же усердием и любовью. Она вся жила в барском добре, во всем видела трату, порчу, расхищение и всеми средствами старалась противодействовать. Когда maman вышла замуж, желая чем-нибудь отблагодарить Наталью Савишну за ее двадцатилетние труды и привязанность, она позвала ее к себе и, выразив в самых лестных словах всю свою к ней признательность и любовь, вручила ей лист гербовой бумаги, на котором была написана вольная Наталье Савишне, и сказала, что, несмотря на то, будет ли она, или нет продолжать служить в нашем доме, она всегда будет получать ежегодную пенсию в 300 рублей. Наталья Савишна молча выслушала все это, потом, взяв в руки документ, злобно взглянула на него, пробормотала что-то сквозь зубы и выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Не понимая причины такого странного поступка, maman, немного погодя, вошла в комнату Натальи Савишны. Она сидела с заплаканными глазами на сундуке, перебирая пальцами носовой платок, и пристально смотрела на валявшиеся на полу перед ней клочки изорванной вольной.

[¶2] “What is the matter, dear Natalia Savishna?” said Mamma, taking her hand.

> Russian: — Что с вами, голубушка Наталья Савишна? спросила maman, взяв ее за руку.

[¶3] “Nothing, ma’am,” she replied; “only--only I must have displeased you somehow, since you wish to dismiss me from the house. Well, I will go.”

> Russian: — Ничего, матушка, отвечала она: — должно быть, я вам чем-нибудь противна, что вы меня со двора гоните.... Чтó ж, я пойду.

[¶4] She withdrew her hand and, with difficulty restraining her tears, rose to leave the room, but Mamma stopped her, and they wept a while in one another’s arms.

> Russian: Она вырвала свою руку и, едва удерживаясь от слез, хотела уйти из комнаты. Maman удержала ее, обняла, и они обе расплакались.

[¶5] Ever since I can remember anything I can remember Natalia Savishna and her love and tenderness; yet only now have I learnt to appreciate them at their full value. In early days it never occurred to me to think what a rare and wonderful being this old domestic was. Not only did she never talk, but she seemed never even to think, of herself. Her whole life was compounded of love and self-sacrifice. Yet so used was I to her affection and singleness of heart that I could not picture things otherwise. I never thought of thanking her, or of asking myself, “Is she also happy? Is she also contented?” Often on some pretext or another I would leave my lessons and run to her room, where, sitting down, I would begin to muse aloud as though she were not there. She was forever mending something, or tidying the shelves which lined her room, or marking linen, so that she took no heed of the nonsense which I talked--how that I meant to become a general, to marry a beautiful woman, to buy a chestnut horse, to, build myself a house of glass, to invite Karl Ivanitch’s relatives to come and visit me from Saxony, and so forth; to all of which she would only reply, “Yes, my love, yes.” Then, on my rising, and preparing to go, she would open a blue trunk which had pasted on the inside of its lid a coloured picture of a hussar which had once adorned a pomade bottle and a sketch made by Woloda, and take from it a fumigation pastille, which she would light and shake for my benefit, saying:

> Russian: С тех пор, как я себя помню, помню я и Наталью Савишну, ее любовь и ласки; но теперь только умею ценить их, — тогда же мне и в голову не приходило, какое редкое, чудесное создание была эта старушка. Она не только никогда не говорила, но и не думала, кажется, о себе: вся жизнь ее была любовь и самопожертвование. Я так привык к ее бескорыстной, нежной любви к нам, что и не воображал, чтобы это могло быть иначе, нисколько не был благодарен ей и никогда не задавал себе вопросов: а чтó, счастлива ли она? довольна ли? Бывало, под предлогом необходимой надобности, прибежишь от урока в ее комнатку, усядешься и начинаешь мечтать вслух, нисколько не стесняясь ее присутствием. Всегда она бывала чем-нибудь занята: или вязала чулок, или рылась в сундуках, которыми была наполнена ее комната, или записывала белье и, слушая всякий вздор, который я говорил, «как, когда я буду генералом, я женюсь на чудесной красавице, куплю себе рыжую лошадь, построю стеклянный дом и выпишу родных Карла Иваныча из Саксонии», и т. д., она приговаривала: «да, мой батюшка, да». Обыкновенно, когда я вставал и собирался уходить, она отворяла голубой сундук, на крышке которого снутри — как теперь помню — были наклеены: крашеное изображение какого-то гусара, картинка с помадной баночки и рисунок Володи, — вынимала из этого сундука куренье, зажигала его и, помахивая, говаривала:

[¶6] “These, dear, are the pastilles which your grandfather (now in Heaven) brought back from Otchakov after fighting against the Turks.” Then she would add with a sigh: “But this is nearly the last one.”

> Russian: — Это, батюшка, еще очаковское куренье. Когда ваш покойник дедушка — царство небесное — под турку ходили, так оттуда еще привезли, Вот уж последний кусочек остался, прибавляла она со вздохом.

[¶7] The trunks which filled her room seemed to contain almost everything in the world. Whenever anything was wanted, people said, “Oh, go and ask Natalia Savishna for it,” and, sure enough, it was seldom that she did not produce the object required and say, “See what comes of taking care of everything!” Her trunks contained thousands of things which nobody in the house but herself would have thought of preserving.

> Russian: В сундуках, которыми была наполнена ее комната, было решительно всё. Чтò бы ни понадобилось, обыкновенно говаривали: «надо спросить у Натальи Савишны», и, действительно, порывшись немного, она находила требуемый предмет и говаривала: «вот и хорошо, что припрятала». В сундуках этих были тысячи таких предметов, о которых никто в доме, кроме ее, не знал и не заботился.

[¶8] Once I lost my temper with her. This was how it happened. One day after luncheon I poured myself out a glass of kvass, and then dropped the decanter, and so stained the tablecloth.

> Russian: Один раз я на нее рассердился. Вот как это было. За обедом, наливая себе квасу, я уронил графин и облил скатерть.

[¶9] “Go and call Natalia, that she may come and see what her darling has done,” said Mamma.

> Russian: — Позовите-ка Наталью Савишну, чтобы она порадовалась на своего любимчика, сказала maman.

[¶10] Natalia arrived, and shook her head at me when she saw the damage I had done; but Mamma whispered something in her car, threw a look at myself, and then left the room.

> Russian: Наталья Савишна вошла и, увидав лужу, которую я сделал, покачала головой; потом maman сказала ей что-то на ухо, и она, погрозившись на меня, вышла.

[¶11] I was just skipping away, in the sprightliest mood possible, when Natalia darted out upon me from behind the door with the tablecloth in her hand, and, catching hold of me, rubbed my face hard with the stained part of it, repeating, “Don’t thou go and spoil tablecloths any more!” I struggled hard, and roared with temper.

> Russian: После обеда я, в самом веселом расположении духа, припрыгивая, отправился в залу, как вдруг из-за двери выскочила Наталья Савишна, с скатертью в руке, поймала меня и, несмотря на отчаянное сопротивление с моей стороны, начала тереть меня мокрым по лицу, приговаривая: «не пачкай скатертей, не пачкай скатертей!» Меня так это обидело, что я разревелся от злости.

[¶12] “What?” I said to myself as I fled to the drawing-room in a mist of tears, “To think that Natalia Savishna-just plain Natalia-should say ‘THOU’ to me and rub my face with a wet tablecloth as though I were a mere servant-boy! It is abominable!”

> Russian: «Как! — говорил я сам себе, прохаживаясь по зале и захлебываясь от слез — Наталья Савишна, просто Наталья, говорит мне ты, и еще бьет меня по лицу мокрой скатертью, как дворового мальчишку. Нет, это ужасно!»

[¶13] Seeing my fury, Natalia departed, while I continued to strut about and plan how to punish the bold woman for her offence. Yet not more than a few moments had passed when Natalia returned and, stealing to my side, began to comfort me,

> Russian: Когда Наталья Савишна увидала, что я распустил слюни, она тотчас же убежала, а я, продолжая прохаживаться, рассуждал о том, как бы отплатить дерзкой Наталье за нанесенное мне оскорбление. Через несколько минут Наталья Савишна вернулась, робко подошла ко мне и начала увещевать.

[¶14] “Hush, then, my love. Do not cry. Forgive me my rudeness. It was wrong of me. You WILL pardon me, my darling, will you not? There, there, that’s a dear,” and she took from her handkerchief a cornet of pink paper containing two little cakes and a grape, and offered it me with a trembling hand. I could not look the kind old woman in the face, but, turning aside, took the paper, while my tears flowed the faster--though from love and shame now, not from anger.

> Russian: — Полноте, мой батюшка, не плачьте.... простите меня дуру.... я виновата.... уж вы меня простите, мой голубчик.... вот вам. Она вынула из-под платка корнет, сделанный из красной бумаги, в котором были две карамельки и одна винная ягода, и дрожащей рукой подала его мне. У меня не доставало сил взглянуть в лицо доброй старушке; я, отвернувшись, принял подарок, и слезы потекли еще обильнее, но уже не от злости, а от любви и стыда.