---
title: "Childhood · Детство"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Детство"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 19 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/19/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Childhood · Детство, section 19. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/19/"
---

# Childhood · Детство

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Детство, Лев Толстой

Tolstoy’s first book: a boy, his tutor, his mother and a country summer, in Russian, English and French.

## 19. Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/19/#p-N

[¶0] “Woloda, Woloda! The Iwins are just coming.” I shouted on seeing from the window three boys in blue overcoats, and followed by a young tutor, advancing along the pavement opposite our house.

> Russian: — Володя! Володя! Ивины! закричал я, увидев в окно трех мальчиков, в синих бекешах с бобровыми воротниками, которые, следуя за молодым гувернёром-щеголем, переходили с противоположного тротуара к нашему дому.

[¶1] The Iwins were related to us, and of about the same age as ourselves. We had made their acquaintance soon after our arrival in Moscow. The second brother, Seriosha, had dark curly hair, a turned-up, strongly pronounced nose, very bright red lips (which, never being quite shut, showed a row of white teeth), beautiful dark-blue eyes, and an uncommonly bold expression of face. He never smiled but was either wholly serious or laughing a clear, merry, agreeable laugh. His striking good looks had captivated me from the first, and I felt an irresistible attraction towards him. Only to see him filled me with pleasure, and at one time my whole mental faculties used to be concentrated in the wish that I might do so. If three or four days passed without my seeing him I felt listless and ready to cry. Awake or asleep, I was forever dreaming of him. On going to bed I used to see him in my dreams, and when I had shut my eyes and called up a picture of him I hugged the vision as my choicest delight. So much store did I set upon this feeling for my friend that I never mentioned it to any one. Nevertheless, it must have annoyed him to see my admiring eyes constantly fixed upon him, or else he must have felt no reciprocal attraction, for he always preferred to play and talk with Woloda. Still, even with that I felt satisfied, and wished and asked for nothing better than to be ready at any time to make any sacrifice for him. Likewise, over and above the strange fascination which he exercised upon me, I always felt another sensation, namely, a dread of making him angry, of offending him, of displeasing him. Was this because his face bore such a haughty expression, or because I, despising my own exterior, over-rated the beautiful in others, or, lastly (and most probably), because it is a common sign of affection? At all events, I felt as much fear, of him as I did love. The first time that he spoke to me I was so overwhelmed with sudden happiness that I turned pale, then red, and could not utter a word. He had an ugly habit of blinking when considering anything seriously, as well as of twitching his nose and eyebrows. Consequently every one thought that this habit marred his face. Yet I thought it such a nice one that I involuntarily adopted it for myself, until, a few days after I had made his acquaintance, Grandmamma suddenly asked me whether my eyes were hurting me, since I was winking like an owl! Never a word of affection passed between us, yet he felt his power over me, and unconsciously but tyrannically, exercised it in all our childish intercourse. I used to long to tell him all that was in my heart, yet was too much afraid of him to be frank in any way, and, while submitting myself to his will, tried to appear merely careless and indifferent. Although at times his influence seemed irksome and intolerable, to throw it off was beyond my strength.

> Russian: Ивины приходились нам родственниками и были почти одних с нами лет; вскоре после приезда нашего в Москву, мы познакомились и сошлись с ними. Второй Ивин — Сережа, был смуглый, курчавый мальчик, со вздернутым, твердым носиком, очень свежими, красными губами, которые редко совершенно закрывали немного выдавшийся верхний ряд белых зубов, темно-голубыми, прекрасными глазами и необыкновенно бойким выражением лица. Он никогда не улыбался, но или смотрел совершенно серьезно, или от души смеялся своим звонким, отчетливым и чрезвычайно увлекательным смехом. Его оригинальная красота поразила меня с первого взгляда. Я почувствовал к нему непреодолимое влечение. Видеть его было достаточно для моего счастия; и одно время все силы души моей были сосредоточены в этом желании: когда мне случалось провести дня три или четыре, не видав его, я начинал скучать, и мне становилось грустно до слез. Все мечты мои, во сне и на яву, были о нем: ложась спать, я желал, чтобы он мне приснился: закрывая глаза, я видел его перед собою и лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение. Никому в мире я не решился бы поверить этого чувства, так много я дорожил им. Может быть, потому, что ему надоедало чувствовать, беспрестанно устремленными на него, мои беспокойные глаза, или просто, не чувствуя ко мне никакой симпатии, он заметно больше любил играть и говорить с Володей, чем со мною; но я все-таки был доволен, ничего не желал, ничего не требовал и всем готов был для него пожертвовать. Кроме страстного влечения, которое он внушал мне, присутствие его возбуждало во мне, в не менее сильной степени, другое чувство — страх огорчить его, оскорбить чем-нибудь, не понравиться ему: может быть, потому, что лицо его имело надменное выражение, или потому, что, презирая свою наружность, я слишком много ценил в других преимущества красоты, или, что́ вернее всего, потому, что это есть непременный признак любви, я чувствовал к нему столько же страху, сколько и любви. В первый раз, как Сережа заговорил со мной, я до того растерялся от такого неожиданного счастия, что побледнел, покраснел и ничего не мог отвечать ему. У него была дурная привычка, когда он задумывался, останавливать глаза на одной точке и беспрестанно мигать, подергивая при этом носом и бровями. Все находили, что эта привычка очень портит его, но я находил ее до того милою, что невольно привык делать то же самое, и чрез несколько дней после моего с ним знакомства бабушка спросила: не болят ли у меня глаза, что я ими хлопаю как филин. Между нами никогда не было сказано ни слова о любви; но он чувствовал свою власть надо мною и бессознательно, но тиранически употреблял ее в наших детских отношениях; я же, как ни желал высказать ему всё, что было у меня на душе, слишком боялся его, чтобы решиться на откровенность; старался казаться равнодушным и безропотно подчинялся ему. Иногда влияние его казалось мне тяжелым, несносным; но выйти из-под него было не в моей власти.

[¶2] I often think with regret of that fresh, beautiful feeling of boundless, disinterested love which came to an end without having ever found self-expression or return. It is strange how, when a child, I always longed to be like grown-up people, and yet how I have often longed, since childhood’s days, for those days to come back to me! Many times, in my relations with Seriosha, this wish to resemble grown-up people put a rude check upon the love that was waiting to expand, and made me repress it. Not only was I afraid of kissing him, or of taking his hand and saying how glad I was to see him, but I even dreaded calling him “Seriosha” and always said “Sergius” as every one else did in our house. Any expression of affection would have seemed like evidence of childishness, and any one who indulged in it, a baby. Not having yet passed through those bitter experiences which enforce upon older years circumspection and coldness, I deprived myself of the pure delight of a fresh, childish instinct for the absurd purpose of trying to resemble grown-up people.

> Russian: Мне грустно вспомнить об этом свежем, прекрасном чувстве бескорыстной и беспредельной любви, которое так и умерло не излившись и не найдя сочувствия. Странно, отчего, когда я был ребенком, я старался быть похожим на большого, а с тех пор, как перестал быть им, часто желал быть похожим на него. Сколько раз это желание — не быть похожим на маленького, в моих отношениях с Сережей, останавливало чувство, готовое излиться, и заставляло лицемерить. Я не только не смел поцаловать его, чего мне иногда очень хотелось, взять его за руку, сказать, как я рад его видеть, но не смел даже называть его Сережа, а непременно Сергей: так уж было заведено у нас. Каждое выражение чувствительности доказывало ребячество и то, что тот, кто позволял себе его, был еще мальчишка. Не пройдя еще через те горькие испытания, которые доводят взрослых до осторожности и холодности в отношениях, мы лишали себя чистых наслаждений нежной детской привязанности по одному только странному желанию подражать большим.

[¶3] I met the Iwins in the ante-room, welcomed them, and then ran to tell Grandmamma of their arrival with an expression as happy as though she were certain to be equally delighted. Then, never taking my eyes off Seriosha, I conducted the visitors to the drawing-room, and eagerly followed every movement of my favourite. When Grandmamma spoke to and fixed her penetrating glance upon him, I experienced that mingled sensation of pride and solicitude which an artist might feel when waiting for revered lips to pronounce a judgment upon his work.

> Russian: Еще в лакейской встретил я Ивиных, поздоровался с ними и опрометью пустился к бабушке: я объявил ей о том, что приехали Ивины, с таким выражением, как будто это известие должно было вполне осчастливить ее. Потом, не спуская глаз с Сережи, я последовал за ним в гостиную и следил за всеми его движениями. В то время, как бабушка сказала, что он очень вырос, и устремила на него свои проницательные глаза, я испытывал то чувство страха и надежды, которое должен испытывать художник, ожидая приговора над своим произведением от уважаемого судьи.

[¶4] With Grandmamma’s permission, the Iwins’ young tutor, Herr Frost, accompanied us into the little back garden, where he seated himself upon a bench, arranged his legs in a tasteful attitude, rested his brass-knobbed cane between them, lighted a cigar, and assumed the air of a man well-pleased with himself. He was a German, but of a very different sort to our good Karl Ivanitch. In the first place, he spoke both Russian and French correctly, though with a hard accent Indeed, he enjoyed--especially among the ladies--the reputation of being a very accomplished fellow. In the second place, he wore a reddish moustache, a large gold pin set with a ruby, a black satin tie, and a very fashionable suit. Lastly, he was young, with a handsome, self-satisfied face and fine muscular legs. It was clear that he set the greatest store upon the latter, and thought them beyond compare, especially as regards the favour of the ladies. Consequently, whether sitting or standing, he always tried to exhibit them in the most favourable light. In short, he was a type of the young German-Russian whose main desire is to be thought perfectly gallant and gentlemanly.

> Russian: Молодой гувернёр Ивиных Herr Frost, с позволения бабушки, сошел с нами в полисадник, сел на зеленую скамью, живописно сложил ноги, поставив между ними палку с бронзовым набалдашником, и с видом человека, очень довольного своими поступками, закурил сигару. Herr Frost был немец, но немец совершенно не того покроя, как наш добрый Карл Иваныч: во-первых, он правильно говорил по-русски: с дурным выговором — по-французски, и пользовался вообще, в особенности между дамами, репутацией очень ученого человека; во-вторых, он носил рыжие усы, большую рубиновую булавку в черном атласном шарфе, концы которого были просунуты под помочи, и светло-голубые панталоны с отливом и со штрипками; в-третьих, он был молод, имел красивую, самодовольную наружность и необыкновенно видные, мускулистые ноги. Заметно было, что он особенно дорожил этим последним преимуществом: считал его действие неотразимым в отношении особ женского пола и, должно быть, с этою целью, старался выставлять свои ноги на самое видное место и, стоя, или сидя на месте, всегда приводил в движение свои икры. Это был тип молодого, русского немца, который хочет быть молодцом и волокитой.

[¶5] In the little garden merriment reigned. In fact, the game of “robbers” never went better. Yet an incident occurred which came near to spoiling it. Seriosha was the robber, and in pouncing upon some travellers he fell down and knocked his leg so badly against a tree that I thought the leg must be broken. Consequently, though I was the gendarme and therefore bound to apprehend him, I only asked him anxiously, when I reached him, if he had hurt himself very much. Nevertheless this threw him into a passion, and made him exclaim with fists clenched and in a voice which showed by its faltering what pain he was enduring, “Why, whatever is the matter? Is this playing the game properly? You ought to arrest me. Why on earth don’t you do so?” This he repeated several times, and then, seeing Woloda and the elder Iwin (who were taking the part of the travellers) jumping and running about the path, he suddenly threw himself upon them with a shout and loud laughter to effect their capture. I cannot express my wonder and delight at this valiant behaviour of my hero. In spite of the severe pain, he had not only refrained from crying, but had repressed the least symptom of suffering and kept his eye fixed upon the game! Shortly after this occurrence another boy, Ilinka Grap, joined our party. We went upstairs, and Seriosha gave me an opportunity of still further appreciating and taking delight in his manly bravery and fortitude. This was how it was.

> Russian: В палисаднике было очень весело. Игра в разбойники шла как нельзя лучше; но одно обстоятельство чуть-чуть не расстроило всего. Сережа был разбойник: погнавшись за проезжающими, он споткнулся и на всем бегу ударился коленом о дерево, так сильно, что я думал, он расшибется вдребезги. Несмотря на то, что я был жандарм и моя обязанность состояла в том, чтобы ловить его, я подошел и с участием стал спрашивать, больно ли ему. Сережа рассердился на меня: сжал кулаки, топнул ногой и голосом, который ясно доказывал, что он очень больно ушибся, закричал мне: — Ну, что это? после этого игры никакой нет! Ну, что̀ ж ты меня не ловишь? что̀ ж ты меня не ловишь? повторял он несколько раз, искоса поглядывая на Володю и старшего Ивина, которые, представляя проезжающих, припрыгивая, бежали по дорожке, и вдруг взвизгнул и с громким смехом бросился ловить их. Не могу передать, как поразил и пленил меня этот геройский поступок: несмотря на страшную боль, он не только не заплакал, но не показал и виду, что ему больно, и ни на минуту не забыл игры. Вскоре после этого, когда к нашей компании присоединился еще Илинька Грап, и мы до обеда отправились наверх, Сережа имел случай еще более пленить и поразить меня своим удивительным мужеством и твердостью характера.

[¶6] Ilinka was the son of a poor foreigner who had been under certain obligations to my Grandpapa, and now thought it incumbent upon him to send his son to us as frequently as possible. Yet if he thought that the acquaintance would procure his son any advancement or pleasure, he was entirely mistaken, for not only were we anything but friendly to Ilinka, but it was seldom that we noticed him at all except to laugh at him. He was a boy of thirteen, tall and thin, with a pale, birdlike face, and a quiet, good-tempered expression. Though poorly dressed, he always had his head so thickly pomaded that we used to declare that on warm days it melted and ran down his neck. When I think of him now, it seems to me that he was a very quiet, obliging, and good-tempered boy, but at the time I thought him a creature so contemptible that he was not worth either attention or pity.

> Russian: Илинька Грап был сын бедного иностранца, который когда-то жил у моего деда, был чем-то ему обязан и почитал теперь своим непременным долгом присылать, очень часто, к нам своего сына. Если он полагал, что знакомство с нами может доставить его сыну какую-нибудь честь или удовольствие, то он совершенно ошибался в этом отношении, потому что мы не только не были дружны с Илинькой, но обращали на него внимание только тогда, когда хотели посмеяться над ним. Илинька Грап был мальчик лет тринадцати, худой, высокий, бледный, с птичьей рожицей и добродушно-покорным выражением. Он был очень бедно одет, но зато всегда напомажен так обильно, что мы уверяли, будто у Грапа, в солнечный день, помада тает на голове и течет под курточку. Когда я теперь вспоминаю его, я нахожу, что он был очень услужливый, тихий и добрый мальчик; тогда же он мне казался таким презренным существом, о котором не стоило ни жалеть, ни даже думать.

[¶7] Upstairs we set ourselves to astonish each other with gymnastic tours de force. Ilinka watched us with a faint smile of admiration, but refused an invitation to attempt a similar feat, saying that he had no strength. Seriosha was extremely captivating. His face and eyes glowed with laughter as he surprised us with tricks which we had never seen before. He jumped over three chairs put together, turned somersaults right across the room, and finally stood on his head on a pyramid of Tatistchev’s dictionaries, moving his legs about with such comical rapidity that it was impossible not to help bursting with merriment. After this last trick he pondered for a moment (blinking his eyes as usual), and then went up to Ilinka with a very serious face. “Try and do that,” he said. “It is not really difficult.” Ilinka, observing that the general attention was fixed upon him, blushed, and said in an almost inaudible voice that he could not do the feat.

> Russian: Когда игра в разбойники прекратилась, мы пошли на верх, начали возиться и щеголять друг перед другом разными гимнастическими штуками. Илинька с робкой улыбкой удивления поглядывал на нас, и когда ему предлагали попробовать то же, отказывался, говоря, что у него совсем нет силы. Сережа был удивительно мил; он снял курточку — лицо и глаза его разгорелись — он беспрестанно хохотал и затеивал новые шалости: перепрыгивал через три стула, поставленные рядом, через всю комнату перекатывался колесом, становился кверху ногами на лексиконы Татищева, положенные им, в виде пьедестала, на середину комнаты, и при этом выделывал ногами такие уморительные штуки, что невозможно было удержаться от смеха. После этой последней штуки он задумался, помигал глазами и вдруг, с совершенно серьезным лицом, подошел к Илиньке: «попробуйте сделать это; право это нетрудно». Грап, заметив, что общее внимание обращено на него, покраснел и чуть слышным голосом уверял, что он никак не может этого сделать.

[¶8] “Well, what does he mean by doing nothing at all? What a girl the fellow is! He has just GOT to stand on his head,” and Seriosha, took him by the hand.

> Russian: — Да что̀ ж в самом деле, отчего он ничего не хочет показать? Что̀ он за девочка.... непременно надо, чтобы он стал на голову! И Сережа взял его за руку.

[¶9] “Yes, on your head at once! This instant, this instant!” every one shouted as we ran upon Ilinka and dragged him to the dictionaries, despite his being visibly pale and frightened.

> Russian: — Непременно, непременно на голову! закричали мы все, обступив Илиньку, который в эту минуту заметно испугался и побледнел, схватили его за руку и повлекли к лексиконам.

[¶10] “Leave me alone! You are tearing my jacket!” cried the unhappy victim, but his exclamations of despair only encouraged us the more. We were dying with laughter, while the green jacket was bursting at every seam.

> Russian: — Пустите меня, я сам! курточку разорвете! кричала несчастная жертва. — Но эти крики отчаяния еще более воодушевляли нас; мы помирали со смеху; зеленая курточка трещала на всех швах.

[¶11] Woloda and the eldest Iwin took his head and placed it on the dictionaries, while Seriosha, and I seized his poor, thin legs (his struggles had stripped them upwards to the knees), and with boisterous, laughter held them uptight--the youngest Iwin superintending his general equilibrium.

> Russian: Володя и старший Ивин нагнули ему голову и поставили ее на лексиконы; я и Сережа схватили бедного мальчика за тоненькие ноги, которыми он махал в разные стороны, засучили ему панталоны до колен и, с громким смехом, вскинули их кверху; младший Ивин поддерживал равновесие всего туловища.

[¶12] Suddenly a moment of silence occurred amid our boisterous laughter--a moment during which nothing was to be heard in the room but the panting of the miserable Ilinka. It occurred to me at that moment that, after all, there was nothing so very comical and pleasant in all this.

> Russian: Случилось так, что после шумного смеха мы, вдруг, все замолчали и в комнате стало так тихо, что слышно было только тяжелое дыхание несчастного Грапа. В эту минуту я не совсем был убежден, что всё это очень смешно и весело.

[¶13] “Now, THAT’S a boy!” cried Seriosha, giving Ilinka a smack with his hand. Ilinka said nothing, but made such desperate movements with his legs to free himself that his foot suddenly kicked Seriosha in the eye: with the result that, letting go of Ilinka’s leg and covering the wounded member with one hand, Seriosha hit out at him with all his might with the other one. Of course Ilinka’s legs slipped down as, sinking exhausted to the floor and half-suffocated with tears, he stammered out:

> Russian: — Вот теперь молодец, сказал Сережа, хлопнув его рукою. Илинька молчал и, стараясь вырваться, кидал ногами в разные стороны. Одним из таких отчаянных движений он ударил каблуком по глазу Сережу так больно, что Сережа тотчас же оставил его ноги, схватился за глаз, из которого потекли невольные слезы, и из всех сил толкнул Илиньку. Илинька, не будучи более поддерживаем нами, как что-то безжизненное грохнулся на землю и от слез мог только выговорить:

[¶14] “Why should you bully me so?”

> Russian: — За что́ вы меня тираните?

[¶15] The poor fellow’s miserable figure, with its streaming tears, ruffled hair, and crumpled trousers revealing dirty boots, touched us a little, and we stood silent and trying to smile.

> Russian: Плачевная фигура бедного Илиньки, с заплаканным лицом, взъерошенными волосами и засученными панталонами, из-под которых видны были нечищенные голенищи, поразила нас; мы все молчали и старались принужденно улыбаться.

[¶16] Seriosha was the first to recover himself.

> Russian: Первый опомнился Сережа.

[¶17] “What a girl! What a gaby!” he said, giving Ilinka a slight kick. “He can’t take things in fun a bit. Well, get up, then.”

> Russian: — Вот баба, нюня, сказал он, слегка трогая его ногою: с ним шутить нельзя.... Ну, полно, вставайте.

[¶18] “You are an utter beast! That’s what YOU are!” said Ilinka, turning miserably away and sobbing.

> Russian: — Я вам сказал, что ты негодный мальчишка, злобно выговорил Илинька и, отвернувшись прочь, громко зарыдал.

[¶19] “Oh, oh! Would it still kick and show temper, then?” cried Seriosha, seizing a dictionary and throwing it at the unfortunate boy’s head. Apparently it never occurred to Ilinka to take refuge from the missile; he merely guarded his head with his hands.

> Russian: — A-а! каблуками бить да еще браниться! закричал Сережа, схватив в руки лексикон и взмахнув над головою несчастного, который и не думал защищаться, а только закрывал руками голову.

[¶20] “Well, that’s enough now,” added Seriosha, with a forced laugh. “You DESERVE to be hurt if you can’t take things in fun. Now let’s go downstairs.”

> Russian: — Вот тебе! вот тебе!... Бросим его, коли он шуток не понимает.... Пойдемте вниз, сказал Сережа, неестественно засмеявшись.

[¶21] I could not help looking with some compassion at the miserable creature on the floor as, his face buried in the dictionary, he lay there sobbing almost as though he were in a fit.

> Russian: Я с участием посмотрел на бедняжку, который, лежа на полу и спрятав лицо в лексиконах, плакал так, что, казалось, еще немного, и он умрет от конвульсий, которые дергали все его тело.

[¶22] “Oh, Sergius!” I said. “Why have you done this?”

> Russian: — Э, Сережа! сказал я ему: — зачем ты это сделал?

[¶23] “Well, you did it too! Besides, I did not cry this afternoon when I knocked my leg and nearly broke it.”

> Russian: — Вот хорошо!... я не заплакал, надеюсь, сегодня, как разбил себе ногу почти до кости.

[¶24] “True enough,” I thought. “Ilinka is a poor whining sort of a chap, while Seriosha is a boy--a REAL boy.”

> Russian: «Да, это правда — подумал я — Илинька больше ничего, как плакса, а вот Сережа — так это молодец... что̀ это за молодец!... »

[¶25] It never occurred to my mind that possibly poor Ilinka was suffering far less from bodily pain than from the thought that five companions for whom he may have felt a genuine liking had, for no reason at all, combined to hurt and humiliate him.

> Russian: Я не сообразил того, что бедняжка плакал верно не столько от физической боли, сколько от той мысли, что пять мальчиков, которые, может быть, нравились ему, без всякой причины, все согласились ненавидеть и гнать его.

[¶26] I cannot explain my cruelty on this occasion. Why did I not step forward to comfort and protect him? Where was the pitifulness which often made me burst into tears at the sight of a young bird fallen from its nest, or of a puppy being thrown over a wall, or of a chicken being killed by the cook for soup?

> Russian: Я решительно не могу объяснить себе жестокости своего поступка. Как я не подошел к нему, не защитил и не утешил его? Куда девалось чувство сострадания, заставлявшее меня, бывало, плакать навзрыд при виде выброшенного из гнезда галченка, или щенка, которого несут, чтобы кинуть за забор, или курицы, которую несет поваренок для супа?

[¶27] Can it be that the better instinct in me was overshadowed by my affection for Seriosha and the desire to shine before so brave a boy? If so, how contemptible were both the affection and the desire! They alone form dark spots on the pages of my youthful recollections.

> Russian: Неужели это прекрасное чувство было заглушено во мне любовью к Сереже и желанием казаться перед ним таким же молодцом, как и он сам? Незавидные же были эти любовь и желание казаться молодцом! они произвели единственные темные пятна на страницах моих детских воспоминаний.