---
title: "Childhood · Детство"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Детство"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 2 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/2/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Childhood · Детство, section 2. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/2/"
---

# Childhood · Детство

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Детство, Лев Толстой

Tolstoy’s first book: a boy, his tutor, his mother and a country summer, in Russian, English and French.

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/2/#p-N

[¶0] Mamma was sitting in the drawing-room and making tea. In one hand she was holding the tea-pot, while with the other one she was drawing water from the urn and letting it drip into the tray. Yet though she appeared to be noticing what she doing, in reality she noted neither this fact nor our entry.

> Russian: Матушка сидела в гостиной и разливала чай; одной рукой она придерживала чайник, другою — кран самовара, из которого вода текла через верх чайника на поднос. Но хотя она смотрела пристально, она не замечала этого, не замечала и того, что мы вошли.

[¶1] However vivid be one’s recollection of the past, any attempt to recall the features of a beloved being shows them to one’s vision as through a mist of tears--dim and blurred. Those tears are the tears of the imagination. When I try to recall Mamma as she was then, I see, true, her brown eyes, expressive always of love and kindness, the small mole on her neck below where the small hairs grow, her white embroidered collar, and the delicate, fresh hand which so often caressed me, and which I so often kissed; but her general appearance escapes me altogether.

> Russian: Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видишь их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только ее карие глаза, выражающие всегда одинаковую доброту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются маленькие волосики, шитый белый воротничок, нежная сухая рука, которая так часто меня ласкала и которую я так часто цаловал; но общее выражение ускользает от меня.

[¶2] To the left of the sofa stood an English piano, at which my dark-haired sister Lubotshka was sitting and playing with manifest effort (for her hands were rosy from a recent washing in cold water) Clementi’s “Etudes.” Then eleven years old, she was dressed in a short cotton frock and white lace-frilled trousers, and could take her octaves only in arpeggio. Beside her was sitting Maria Ivanovna, in a cap adorned with pink ribbons and a blue shawl. Her face was red and cross, and it assumed an expression even more severe when Karl Ivanitch entered the room. Looking angrily at him without answering his bow, she went on beating time with her foot and counting, “One, two, three--one, two, three,” more loudly and commandingly than ever.

> Russian: Налево от дивана стоял старый английский рояль; перед роялем сидела черномазенькая моя сестрица Любочка и розовенькими, только что вымытыми холодной водой пальчиками с заметным напряжением разыгрывала этюды Clementi. Ей было одиннадцать лет; она ходила в коротеньком холстинковом платьице, в беленьких обшитых кружевом панталончиках и октавы могла брать только arpeggio.7 Подле нее вполоборот сидела Марья Ивановна в чепце с розовыми лентами, в голубой кацавейке и с красным сердитым лицом, которое приняло еще более строгое выражение, как только вошел Карл Иваныч. Она грозно посмотрела на него и, не отвечая на его поклон, продолжала, топая ногой, считать: un, deux, trois, un, deux, trois8 еще громче и повелительнее, чем прежде.

[¶3] Karl Ivanitch paid no attention to this rudeness, but went, as usual, with German politeness to kiss Mamma’s hand. She drew herself up, shook her head as though by the movement to chase away sad thoughts from her, and gave Karl her hand, kissing him on his wrinkled temple as he bent his head in salutation.

> Russian: Карл Иваныч, не обращая на это ровно никакого внимания, по своему обыкновению, с немецким приветствием подошел прямо к ручке матушки. Она опомнилась, тряхнула головкой, как будто желая этим движением отогнать грустные мысли, подала руку Карлу Иванычу и поцаловала его в морщинистый висок, в то время как он цаловал ее руку:

[¶4] “I thank you, dear Karl Ivanitch,” she said in German, and then, still using the same language asked him how we (the children) had slept. Karl Ivanitch was deaf in one ear, and the added noise of the piano now prevented him from hearing anything at all. He moved nearer to the sofa, and, leaning one hand upon the table and lifting his cap above his head, said with, a smile which in those days always seemed to me the perfection of politeness: “You, will excuse me, will you not, Natalia Nicolaevna?”

> Russian: — Ich danke, lieber9 Карл Иваныч, — и, продолжая говорить по-немецки, она спросила: — Хорошо ли спали дети? Карл Иваныч был глух на одно ухо, а теперь от шума за роялем вовсе ничего не слыхал. Он нагнулся ближе к дивану, оперся одной рукой о стол, стоя на одной ноге, и с улыбкой, которая тогда мне казалась верхом утонченности, приподнял шапочку над головой и сказал: — Вы меня извините, Наталья Николаевна?

[¶5] The reason for this was that, to avoid catching cold, Karl never took off his red cap, but invariably asked permission, on entering the drawing-room, to retain it on his head.

> Russian: Карл Иваныч, чтобы не простудить своей голой головы, никогда не снимал красной шапочки, но всякий раз, входя в гостиную, спрашивал на это позволения.

[¶6] “Yes, pray replace it, Karl Ivanitch,” said Mamma, bending towards him and raising her voice, “But I asked you whether the children had slept well?”

> Russian: — Наденьте, Карл Иваныч.... Я вас спрашиваю, хорошо ли спали дети? — сказала maman, подвинувшись к нему и довольно громко.

[¶7] Still he did not hear, but, covering his bald head again with the red cap, went on smiling more than ever.

> Russian: Но он опять ничего не слыхал, прикрыл лысину красной шапочкой и еще милее улыбался.

[¶8] “Stop a moment, Mimi,” said Mamma (now smiling also) to Maria Ivanovna. “It is impossible to hear anything.”

> Russian: — Постойте на минутку, Мими, — сказала maman Марье Ивановне с улыбкой: — ничего не слышно.

[¶9] How beautiful Mamma’s face was when she smiled! It made her so infinitely more charming, and everything around her seemed to grow brighter! If in the more painful moments of my life I could have seen that smile before my eyes, I should never have known what grief is. In my opinion, it is in the smile of a face that the essence of what we call beauty lies. If the smile heightens the charm of the face, then the face is a beautiful one. If the smile does not alter the face, then the face is an ordinary one. But if the smile spoils the face, then the face is an ugly one indeed.

> Russian: Когда матушка улыбалась, как ни хорошо было ее лицо, оно делалось несравненно лучше, и кругом все как будто веселело. Если бы в тяжелые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку, я бы не знал, что такое горе. Мне кажется, что в одной улыбке состоит то, что называют красотою лица: если улыбка прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно; если она не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно.

[¶10] Mamma took my head between her hands, bent it gently backwards, looked at me gravely, and said: “You have been crying this morning?”

> Russian: Поздоровавшись со мною, maman взяла обеими руками мою голову и откинула ее назад, потом посмотрела пристально на меня и сказала: — Ты плакал сегодня?

[¶11] I did not answer. She kissed my eyes, and said again in German: “Why did you cry?”

> Russian: Я не отвечал. Она поцаловала меня в глаза и по-немецки спросила: — О чем ты плакал?

[¶12] When talking to us with particular intimacy she always used this language, which she knew to perfection.

> Russian: Когда она разговаривала с нами дружески, она всегда говорила на этом языке, который знала в совершенстве.

[¶13] “I cried about a dream, Mamma” I replied, remembering the invented vision, and trembling involuntarily at the recollection.

> Russian: — Это я во сне плакал, maman, — сказал я, припоминая со всеми подробностями выдуманный сон и невольно содрогаясь при этой мысли.

[¶14] Karl Ivanitch confirmed my words, but said nothing as to the subject of the dream. Then, after a little conversation on the weather, in which Mimi also took part, Mamma laid some lumps of sugar on the tray for one or two of the more privileged servants, and crossed over to her embroidery frame, which stood near one of the windows.

> Russian: Карл Иваныч подтвердил мои слова, но умолчал о сне. Поговорив еще о погоде, — разговор, в котором приняла участие и Мими, — maman положила на поднос шесть кусочков сахару для некоторых почетных слуг, встала и подошла к пяльцам, которые стояли у окна.

[¶15] “Go to Papa now, children,” she said, “and ask him to come to me before he goes to the home farm.”

> Russian: — Ну, ступайте теперь к папа, дети, да скажите ему, чтобы он непременно ко мне зашел, прежде чем пойдет на гумно.

[¶16] Then the music, the counting, and the wrathful looks from Mimi began again, and we went off to see Papa. Passing through the room which had been known ever since Grandpapa’s time as “the pantry,” we entered the study.

> Russian: Музыка, считанье и грозные взгляды опять начались, а мы пошли к папа. Пройдя комнату, удержавшую еще от времен дедушки название официантской, мы вошли в кабинет.