AFTERWARDS the same young man formed one of the first couple in a mazurka. He sprang to his feet, took his partner’s hand, and then, instead of executing the pas de Basques which Mimi had taught us, glided forward till he arrived at a corner of the room, stopped, divided his feet, turned on his heels, and, with a spring, glided back again. I, who had found no partner for this particular dance and was sitting on the arm of Grandmamma’s chair, thought to myself:
Молодой человек, у которого я отбил даму, танцовал мазурку в первой паре. Он вскочил с своего места, держа даму за руку, и вместо того, чтобы делать «pas de Basques»,43 которым нас учила Мими, просто побежал вперед; добежав до угла, приостановился, раздвинул ноги, стукнул каблуком, повернулся и, припрыгивая, побежал дальше. Так как дамы на мазурку у меня не было, я сидел за высоким креслом бабушки и наблюдал.
“What on earth is he doing? That is not what Mimi taught us. And there are the Iwins and Etienne all dancing in the same way-without the pas de Basques! Ah! and there is Woloda too! He too is adopting the new style, and not so badly either. And there is Sonetchka, the lovely one! Yes, there she comes!” I felt immensely happy at that moment.
«Что же он это делает? — рассуждал я сам с собою. — Ведь это вовсе не то, чему учила нас Мими: она уверяла, что мазурку все танцуют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя ногами; а выходит, что танцуют совсем не так. Вон и Ивины, и Этьен, и все танцуют, a «pas de Basques» не делают; и Володя наш перенял новую манеру. Недурно!... А Сонечка-то какая милочка?! вон она пошла.... » Мне было чрезвычайно весело.
The mazurka came to an end, and already some of the guests were saying good-bye to Grandmamma. She was evidently tired, yet she assured them that she felt vexed at their early departure. Servants were gliding about with plates and trays among the dancers, and the musicians were carelessly playing the same tune for about the thirteenth time in succession, when the young lady whom I had danced with before, and who was just about to join in another mazurka, caught sight of me, and, with a kindly smile, led me to Sonetchka. And one of the innumerable Kornakoff princesses, at the same time asking me, “Rose or Hortie?”
Мазурка клонилась к концу: несколько пожилых мужчин и дам подходили прощаться с бабушкой и уезжали; лакеи, избегая танцующих, осторожно проносили приборы в задние комнаты; бабушка заметно устала, говорила как бы нехотя и очень протяжно; музыканты в тридцатый раз лениво начинали тот же мотив. Большая девица, с которой я танцовал, делая фигуру, заметила меня и, предательски улыбнувшись — должно быть, желая тем угодить бабушке — подвела ко мне Сонечку и одну из бесчисленных княжен. «Rose ou hortie?»44 сказала она мне.
“Ah, so it’s YOU!” said Grandmamma as she turned round in her armchair. “Go and dance, then, my boy.”
— А, ты здесь! сказала, поворачиваясь в своем кресле, бабушка: — иди же, мой дружок, иди.
Although I would fain have taken refuge behind the armchair rather than leave its shelter, I could not refuse; so I got up, said, “Rose,” and looked at Sonetchka. Before I had time to realise it, however, a hand in a white glove laid itself on mine, and the Kornakoff girl stepped forth with a pleased smile and evidently no suspicion that I was ignorant of the steps of the dance. I only knew that the pas de Basques (the only figure of it which I had been taught) would be out of place. However, the strains of the mazurka falling upon my ears, and imparting their usual impulse to my acoustic nerves (which, in their turn, imparted their usual impulse to my feet), I involuntarily, and to the amazement of the spectators, began executing on tiptoe the sole (and fatal) pas which I had been taught. So long as we went straight ahead I kept fairly right, but when it came to turning I saw that I must make preparations to arrest my course. Accordingly, to avoid any appearance of awkwardness, I stopped short, with the intention of imitating the “wheel about” which I had seen the young man perform so neatly. Unfortunately, just as I divided my feet and prepared to make a spring, the Princess Kornakoff looked sharply round at my legs with such an expression of stupefied amazement and curiosity that the glance undid me. Instead of continuing to dance, I remained moving my legs up and down on the same spot, in a sort of extraordinary fashion which bore no relation whatever either to form or rhythm. At last I stopped altogether. Every-one was looking at me--some with curiosity, some with astonishment, some with disdain, and some with compassion, Grandmamma alone seemed unmoved.
Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с головой под кресло бабушки, чем выходить из-за него, как было отказаться? — я встал, сказал «rose»45 и робко взглянул на Сонечку. Не успел я опомниться, как чья-то рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько не подозревая того, что я решительно не знал, что делать с своими ногами. Я знал, что «pas de Basques» не уместны, неприличны и даже могут совершенно осрамить меня; но знакомые звуки мазурки, действуя на мой слух, сообщили известное направление акустическим нервам, которые, в свою очередь, передали это движение ногам; и эти последние, совершенно невольно и к удивлению всех зрителей, стали выделывать фатальные, круглые и плавные па на цыпочках. Покуда мы шли прямо, дело еще шло кое-как, но на повороте я заметил, что если не приму своих мер, непременно уйду вперед. Во избежание такой неприятности, я приостановился, с намерением сделать то самое коленцо, которое так красиво делал молодой человек в первой паре. Но в ту самую минуту, как я раздвинул ноги и хотел уже припрыгнуть, княжна, торопливо обегая вокруг меня, с выражением тупого любопытства и удивления посмотрела на мои ноги. Этот взгляд убил меня. Я до того растерялся, что, вместо того, чтобы танцовать, затопотал ногами на месте, самым странным, ни с тактом, ни с чем несообразным образом, и наконец совершенно остановился. Все смотрели на меня: кто с удивлением, кто с любопытством, кто с насмешкой, кто с состраданием; одна бабушка смотрела совершенно равнодушно.
“You should not dance if you don’t know the step,” said Papa’s angry voice in my ear as, pushing me gently aside, he took my partner’s hand, completed the figures with her to the admiration of every one, and finally led her back to, her place. The mazurka was at an end.
— Il ne fallait pas danser, si vous ne savez pas!46 сказал сердитый голос папа над моим ухом, и, слегка оттолкнув меня, он взял руку моей дамы, прошел с ней тур по старинному, при громком одобрении зрителей, и привел ее на место. Мазурка тотчас же кончилась.
Ah me! What had I done to be punished so heavily? *****
— Господи! за что ты наказываешь меня так ужасно!
“Every one despises me, and will always despise me,” I thought to myself. “The way is closed for me to friendship, love, and fame! All, all is lost!” Why had Woloda made signs to me which every one saw, yet which could in no way help me? Why had that disgusting princess looked at my legs? Why had Sonetchka--she was a darling, of course!--yet why, oh why, had she smiled at that moment? Why had Papa turned red and taken my hand? Can it be that he was ashamed of me? Oh, it was dreadful! Alas, if only Mamma had been there she would never have blushed for her Nicolinka! How on the instant that dear image led my imagination captive! I seemed to see once more the meadow before our house, the tall lime-trees in the garden, the clear pond where the ducks swain, the blue sky dappled with white clouds, the sweet-smelling ricks of hay. How those memories--aye, and many another quiet, beloved recollection--floated through my mind at that time!
Все презирают меня и всегда будут презирать.... мне закрыта дорога ко всему: к дружбе, любви, почестям.... все пропало!! Зачем Володя делал мне знаки, которые все видели и которые не могли помочь мне? зачем эта противная княжна так посмотрела на мои ноги? зачем Сонечка.... она милочка; но зачем она улыбалась в это время? зачем папа покраснел и схватил меня за руку? Неужели даже ему было стыдно за меня? О, это ужасно! Вот будь тут мамаша, она не покраснела бы за своего Николеньку.... И мое воображение унеслось далеко за этим милым образом. Я вспоминал луг перед домом, высокие липы сада, чистый пруд, над которым вьются ласточки, синее небо, на котором остановились белые, прозрачные тучи, пахучие копны свежего сена, и еще много спокойных радужных воспоминаний носилось в моем расстроенном воображении.