“How could I have managed to be so long and so passionately devoted to Seriosha?” I asked myself as I lay in bed that night. “He never either understood, appreciated, or deserved my love. But Sonetchka! What a darling SHE is! ‘Wilt THOU?’--‘THY hand’!”
„Как мог я так страстно и так долго любить Сережу? — рассуждал я, лежа в постели. — Нет! он никогда не понимал, не умел ценить и не стоил моей любви.... а Сонечка? что это за прелесть! «Хочешь? » «тебе начинать»“
I crept closer to the pillows, imagined to myself her lovely face, covered my head over with the bedclothes, tucked the counterpane in on all sides, and, thus snugly covered, lay quiet and enjoying the warmth until I became wholly absorbed in pleasant fancies and reminiscences.
Я вскочил на четвереньки, живо представляя себе ее личико, закрыл голову одеялом, подвернул его под себя со всех сторон и, когда нигде не осталось отверстий, улегся и, ощущая приятную теплоту, погрузился в сладкие мечты и воспоминания.
If I stared fixedly at the inside of the sheet above me I found that I could see her as clearly as I had done an hour ago could talk to her in my thoughts, and, though it was a conversation of irrational tenor, I derived the greatest delight from it, seeing that “THOU” and “THINE” and “for THEE” and “to THEE” occurred in it incessantly. These fancies were so vivid that I could not sleep for the sweetness of my emotion, and felt as though I must communicate my superabundant happiness to some one.
Устремив неподвижные взоры в подкладку стеганого одеяла, я видел ее так же ясно, как час тому назад; я мысленно разговаривал с нею, и разговор этот, хотя не имел ровно никакого смысла, доставлял мне неописанное наслаждение, потому что ты, тебе, с тобой, твои встречались в нем беспрестанно. Мечты эти были так ясны, что я не мог заснуть от сладостного волнения, и мне хотелось поделиться с кем-нибудь избытком своего счастия.
“The darling!” I said, half-aloud, as I turned over; then, “Woloda, are you asleep?”
— Милочка! сказал я почти вслух, круто поворачиваясь на другой бок. — Володя! ты спишь?
“No,” he replied in a sleepy voice. “What’s the matter?”
— Нет, отвечал он мне сонным голосом:, — а что?
“I am in love, Woloda--terribly in love with Sonetchka”
— Я влюблен, Володя! решительно влюблен в Сонечку.
“Well? Anything else?” he replied, stretching himself.
— Ну, так что ж? отвечал он мне потягиваясь.
“Oh, but you cannot imagine what I feel just now, as I lay covered over with the counterpane, I could see her and talk to her so clearly that it was marvellous! And, do you know, while I was lying thinking about her--I don’t know why it was, but all at once I felt so sad that I could have cried.”
— Ах, Володя! ты не можешь себе представить, что со мной делается.... вот я сейчас лежал увернувшись под одеялом и так ясно, так ясно, видел ее, разговаривал с ней, что это просто удивительно. И еще знаешь ли что? когда я лежу и думаю о ней, Бог знает отчего, делается грустно и ужасно хочется плакать.
Woloda made a movement of some sort.
Володя пошевелился.
“One thing only I wish for,” I continued; “and that is that I could always be with her and always be seeing her. Just that. You are in love too, I believe. Confess that you are.”
— Только одного я бы желал, продолжал я: — это —чтобы всегда с ней быть, всегда ее видеть, и больше ничего. А ты влюблен? признайся, по правде, Володя.
It was strange, but somehow I wanted every one to be in love with Sonetchka, and every one to tell me that they were so.
Странно, что мне хотелось, чтобы все были влюблены в Сонечку, и чтобы все рассказывали это.
“So that’s how it is with you? “ said Woloda, turning round to me. “Well, I can understand it.”
— Тебе какое дело? сказал Володя, поворачиваясь ко мне лицом: — может быть.
“I can see that you cannot sleep,” I remarked, observing by his bright eyes that he was anything but drowsy. “Well, cover yourself over SO” (and I pulled the bedclothes over him), “and then let us talk about her. Isn’t she splendid? If she were to say to me, ‘Nicolinka, jump out of the window,’ or ‘jump into the fire,’ I should say, ‘Yes, I will do it at once and rejoice in doing it.’ Oh, how glorious she is!” I went on picturing her again and again to my imagination, and, to enjoy the vision the better, turned over on my side and buried my head in the pillows, murmuring, “Oh, I want to cry, Woloda.” “What a fool you are!” he said with a slight laugh. Then, after a moment’s silence he added: “I am not like you. I think I would rather sit and talk with her.” “Ah! Then you ARE in love with her!” I interrupted.
— Ты не хочешь спать, ты притворялся! закричал я, заметив по его блестящим глазам, что он нисколько не думал о сне, и откинул одеяло. — Давай лучше толковать о ней. Не правда ли, что прелесть?... такая прелесть, что скажи она мне: «Николаша! выпрыгни в окно, или бросься в огонь», ну, вот, клянусь! сказал я: — сейчас прыгну, и с радостью. Ах, какая прелесть! прибавил я, живо воображая ее перед собою, и, чтобы вполне наслаждаться этим образом, порывисто перевернулся на другой бок и засунул голову под подушки. — Ужасно хочется плакать, Володя. — Вот дурак! сказал он, улыбаясь и потом помолчав немного: — я так совсем не так, как ты: я думаю, что если бы можно было, я сначала хотел бы сидеть с ней рядом и разговаривать.... — А! так ты тоже влюблен? перебил я его.
“And then,” went on Woloda, smiling tenderly, “kiss her fingers and eyes and lips and nose and feet--kiss all of her.”
— Потом, продолжал Володя, нежно улыбаясь: — потом, расцаловал бы ее пальчики, глазки, губки, носик, ножки — всю бы расцаловал....
“How absurd!” I exclaimed from beneath the pillows.
— Глупости! закричал я из-под подушек.
“Ah, you don’t understand things,” said Woloda with contempt.
— Ты ничего не понимаешь, презрительно сказал Володя.
“I DO understand. It’s you who don’t understand things, and you talk rubbish, too,” I replied, half-crying.
— Нет, я понимаю, а вот ты не понимаешь и говоришь глупости, сказал я сквозь слезы.
“Well, there is nothing to cry about,” he concluded. “She is only a girl.”
— Только плакать-то уж незачем. Настоящая девочка!