---
title: "Childhood · Детство"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Детство"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 25 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/25/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Childhood · Детство, section 25. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/25/"
---

# Childhood · Детство

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Детство, Лев Толстой

Tolstoy’s first book: a boy, his tutor, his mother and a country summer, in Russian, English and French.

## 25. Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/25/#p-N

[¶0] ON the 16th of April, nearly six months after the day just described, Papa entered our schoolroom and told us that that night we must start with him for our country house. I felt a pang at my heart when I heard the news, and my thoughts at once turned to Mamma. The cause of our unexpected departure was the following letter:

> Russian: 16 апреля, почти шесть месяцев после описанного мною дня, отец вошел к нам наверх, во время классов, и объявил, что нынче в ночь мы едем с ним в деревню. Что-то защемило у меня в сердце при этом известии, и мысль моя тотчас же обратилась к матушке. Причиною такого неожиданного отъезда было следующее письмо:

[¶1] “PETROVSKOE, 12th April.

> Russian: Петровское. 12 апреля.

[¶2] “Only this moment (i.e. at ten o’clock in the evening) have I received your dear letter of the 3rd of April, but as usual, I answer it at once. Fedor brought it yesterday from town, but, as it was late, he did not give it to Mimi till this morning, and Mimi (since I was unwell) kept it from me all day. I have been a little feverish. In fact, to tell the truth, this is the fourth day that I have been in bed.

> Russian: «Сейчас только, в десять часов вечера, получила я твое доброе письмо, от 3 апреля, и, по моей всегдашней привычке, отвечаю тотчас же. Федор привез его еще вчера из города, но так как было поздно, он подал его Мими нынче утром. Мими же, под предлогом, что я была нездорова и расстроена, не давала мне его целый день. У меня точно был маленький жар и, признаться тебе по правде, вот уж четвертый день, что я не так-то здорова и не встаю с постели.

[¶3] “Yet do not be uneasy. I feel almost myself again now, and if Ivan Vassilitch should allow me, I think of getting up to-morrow.

> Russian: «Пожалуста не пугайся, милый друг: я чувствую себя довольно хорошо, и если Иван Васильич позволит, завтра думаю встать.

[¶4] “On Friday last I took the girls for a drive, and, close to the little bridge by the turning on to the high road (the place which always makes me nervous), the horses and carriage stuck fast in the mud. Well, the day being fine, I thought that we would walk a little up the road until the carriage should be extricated, but no sooner had we reached the chapel than I felt obliged to sit down, I was so tired, and in this way half-an-hour passed while help was being sent for to get the carriage dug out. I felt cold, for I had only thin boots on, and they had been wet through. After luncheon too, I had alternate cold and hot fits, yet still continued to follow our ordinary routine. “When tea was over I sat down to the piano to play a duct with Lubotshka, (you would be astonished to hear what progress she has made!), but imagine my surprise when I found that I could not count the beats! Several times I began to do so, yet always felt confused in my head, and kept hearing strange noises in my ears. I would begin ‘One-two-three--’ and then suddenly go on ‘-eight-fifteen,’ and so on, as though I were talking nonsense and could not help it. At last Mimi came to my assistance and forced me to retire to bed. That was how my illness began, and it was all through my own fault. The next day I had a good deal of fever, and our good Ivan Vassilitch came. He has not left us since, but promises soon to restore me to the world. “What a wonderful old man he is! While I was feverish and delirious he sat the whole night by my bedside without once closing his eyes; and at this moment (since he knows I am busy writing) he is with the girls in the divannaia, and I can hear him telling them German stories, and them laughing as they listen to him.

> Russian: «В пятницу на прошлой неделе, я поехала с детьми кататься; но подле самого выезда на большую дорогу, около того мостика, который всегда наводил на меня ужас, лошади завязли в грязи. День был прекрасный, и мне вздумалось пройтись пешком до большой дороги, покуда вытаскивали коляску. Дойдя до часовни, я очень устала и села отдохнуть, а так как, покуда собирались люди, чтоб вытащить экипаж, прошло около получаса, мне стало холодно, особенно ногам, потому что на мне были ботинки на тонких подошвах, и я их промочила. После обеда я почувствовала озноб и жар, но, по заведенному порядку, продолжала ходить, а после чаю села играть с Любочкой в четыре руки. (Ты не узнаешь ее: такие она сделала успехи!) Но представь себе мое удивление, когда я заметила, что не могу счесть такта. Несколько раз я принималась считать, но все в голове у меня решительно путалось, и я чувствовала странный шум в ушах. Я считала: раз, два, три, потом вдруг: восемь, пятнадцать, и главное — видела, что вру, и никак не могла поправиться. Наконец Мими пришла мне на помощь и почти насильно уложила в постель. Вот тебе, мой друг, подробный отчет в том, как я занемогла и как сама в том виновата. На другой день у меня был жар довольно сильный и приехал наш добрый, старый Иван Васильич, который до сих пор живет у нас и обещается скоро выпустить меня на свет Божий. Чудесный старик этот Иван Васильич! Когда у меня был жар и бред, он целую ночь, не смыкая глаз, просидел около моей постели, теперь же, так как знает, что я пишу, сидит с девочками в диванной, и мне слышно из спальни, как им рассказывает немецкие сказки, и как они, слушая его, помирают со смеху.

[¶5] “‘La Belle Flamande,’ as you call her, is now spending her second week here as my guest (her mother having gone to pay a visit somewhere), and she is most attentive and attached to me. She even tells me her secret affairs. Under different circumstances her beautiful face, good temper, and youth might have made a most excellent girl of her, but in the society in which according to her own account, she moves she will be wasted. The idea has more than once occurred to me that, had I not had so many children of my own, it would have been a deed of mercy to have adopted her.

> Russian: «La belle Flamande,47 как ты называешь ее, гостит у меня уже вторую неделю, потому что мать ее уехала куда-то в гости, и своими попечениями доказывает самую искреннюю привязанность. Она поверяет мне все свои сердечные тайны. С ее прекрасным лицом, добрым сердцем и молодостью из нее могла бы выйти во всех отношениях прекрасная девушка, если б она была в хороших руках; но в том обществе, в котором она живет, судя по ее рассказам, она совершенно погибнет. Мне приходило в голову, что если бы у меня не было так много своих детей, я бы хорошее дело сделала, взяв ее.

[¶6] “Lubotshka had meant to write to you herself, but she has torn up three sheets of paper, saying: ‘I know what a quizzer Papa always is. If he were to find a single fault in my letter he would show it to everybody.’ Katenka is as charming as usual, and Mimi, too, is good, but tiresome.

> Russian: «Любочка сама хотела писать тебе, но изорвала уже третий лист бумаги и говорит: «я знаю, какой папа насмешник: если сделать хоть одну ошибочку, он всем покажет». Катенька все также мила, Мими также добра и скучна.

[¶7] “Now let me speak of more serious matters. You write to me that your affairs are not going well this winter, and that you wish to break into the revenues of Chabarovska. It seems to me strange that you should think it necessary to ask my consent. Surely what belongs to me belongs no less to you? You are so kind-hearted, dear, that, for fear of worrying me, you conceal the real state of things, but I can guess that you have lost a great deal at cards, as also that you are afraid of my being angry at that. Yet, so long as you can tide over this crisis, I shall not think much of it, and you need not be uneasy, I have grown accustomed to no longer relying, so far as the children are concerned, upon your gains at play, nor yet--excuse me for saying so--upon your income. Therefore your losses cause me as little anxiety as your gains give me pleasure. What I really grieve over is your unhappy passion itself for gambling--a passion which bereaves me of part of your tender affection and obliges me to tell you such bitter truths as (God knows with what pain) I am now telling you. I never cease to beseech Him that He may preserve us, not from poverty (for what is poverty?), but from the terrible juncture which would arise should the interests of the children, which I am called upon to protect, ever come into collision with our own. Hitherto God has listened to my prayers. You have never yet overstepped the limit beyond which we should be obliged either to sacrifice property which would no longer belong to us, but to the children, or--It is terrible to think of, but the dreadful misfortune at which I hint is forever hanging over our heads. Yes, it is the heavy cross which God has given us both to carry.

> Russian: «Теперь поговорим о серьезном: ты мне пишешь, что дела твои идут нехорошо эту зиму, и что тебе необходимо будет взять хабаровские деньги. Мне даже странно, что ты спрашиваешь на это моего согласия. Разве то, что принадлежит мне, не принадлежит столько же и тебе? «Ты так добр, милый друг, что из страха огорчить меня скрываешь настоящее положение своих дел; но я догадываюсь, верно ты проиграл очень много, и нисколько, божусь тебе, не огорчаюсь этим; поэтому, если только дело это можно поправить, пожалуйста много не думай о нем и не мучь себя напрасно. Я привыкла не только не расчитывать для детей на твой выигрыш, но извини меня, даже и на все твое состояние. Меня также мало радует твой выигрыш, как огорчает проигрыш; меня огорчает только твоя несчастная страсть к игре, которая отнимает у меня часть твоей нежной привязанности и заставляет говорить тебе такие горькие истины, как теперь, а Богу известно, как мне это больно! Я не перестаю молить Его об одном, чтобы Он избавил нас.... не от бедности (что бедность?), а от того ужасного положения, когда интересы детей, которые я должна буду защищать, придут в столкновение с нашими. До сих пор Господь исполнял мою молитву: ты не переходил одной черты, после которой мы должны будем или жертвовать состоянием, которое принадлежит уже не нам, а нашим детям, или.... и подумать страшно, а ужасное несчастие это всегда угрожает нам. Да, это тяжелый крест, который послал нам обоим Господь!

[¶8] “Also, you write about the children, and come back to our old point of difference by asking my consent to your placing them at a boarding-school. You know my objection to that kind of education. I do not know, dear, whether you will accede to my request, but I nevertheless beseech you, by your love for me, to give me your promise that never so long as I am alive, nor yet after my death (if God should see fit to separate us), shall such a thing be done.

> Russian: «Ты пишешь мне еще о детях и возвращаешься к нашему давнишнему спору: просишь меня согласиться на то, чтобы отдать их в учебное заведение. Ты знаешь мое предубеждение против такого воспитания.... «Не знаю, милый друг, согласишься ли ты со мною; но во всяком случае умоляю тебя, из любви ко мне, дать мне обещание, что покуда я жива и после моей смерти, если Богу угодно будет разлучить нас, этого никогда не будет.

[¶9] “Also you write that our affairs render it indispensable for you to visit St. Petersburg. The Lord go with you! Go and return as, soon as possible. Without you we shall all of us be lonely. “Spring is coming in beautifully. We keep the door on to the terrace always open now, while the path to the orangery is dry and the peach-trees are in full blossom. Only here and there is there a little snow remaining. The swallows are arriving, and to-day Lubotshka brought me the first flowers. The doctor says that in about three days’ time I shall be well again and able to take the open air and to enjoy the April sun. Now, au revoir, my dearest one. Do not be alarmed, I beg of you, either on account of my illness or on account of your losses at play. End the crisis as soon as possible, and then return here with the children for the summer. I am making wonderful plans for our passing of it, and I only need your presence to realise them.”

> Russian: «Ты мне пишешь, что тебе необходимо будет съездить в Петербург по нашим делам. Христос с тобой, мой дружок, поезжай и возвращайся поскорее. Нам всем без тебя так скучно! Весна чудо как хороша: балконную дверь уж выставили, дорожка к оранжерее, четыре дня тому назад, была совершенно суха, персики во всем цвету, кой-где только остался снег, ласточки прилетели, и нынче Любочка принесла мне первые весенние цветы. Доктор говорит, что дня через три я буду совсем здорова и мне можно будет подышать свежим воздухом и погреться на апрельском солнышке. Прощай же, милый друг, не беспокойся, пожалуста, ни о моей болезни, ни о своем проигрыше; кончай скорей дела и приезжай к нам с детьми на целое лето. Я делаю чудные планы о том, как мы проведем его, и недостает только тебя, чтобы им осуществиться».

[¶10] The rest of the letter was written in French, as well as in a strange, uncertain hand, on another piece of paper. I transcribe it word for word:

> Russian: Следующая часть письма была написана по-французски, связным и неровным почерком, на другом клочке бумаги. Я перевожу его слово в слово:

[¶11] “Do not believe what I have just written to you about my illness. It is more serious than any one knows. I alone know that I shall never leave my bed again. Do not, therefore, delay a minute in coming here with the children. Perhaps it may yet be permitted me to embrace and bless them. It is my last wish that it should be so. I know what a terrible blow this will be to you, but you would have had to hear it sooner or later--if not from me, at least from others. Let us try to, bear the Calamity with fortitude, and place our trust in the mercy of God. Let us submit ourselves to His will. Do not think that what I am writing is some delusion of my sick imagination. On the contrary, I am perfectly clear at this moment, and absolutely calm. Nor must you comfort yourself with the false hope that these are the unreal, confused feelings of a despondent spirit, for I feel indeed, I know, since God has deigned to reveal it to me--that I have now but a very short time to live. Will my love for you and the children cease with my life? I know that that can never be. At this moment I am too full of that love to be capable of believing that such a feeling (which constitutes a part of my very existence) can ever, perish. My soul can never lack its love for you; and I know that that love will exist for ever, since such a feeling could never have been awakened if it were not to be eternal. I shall no longer be with you, yet I firmly believe that my love will cleave to you always, and from that thought I glean such comfort that I await the approach of death calmly and without fear. Yes, I am calm, and God knows that I have ever looked, and do look now, upon death as no more than the passage to a better life. Yet why do tears blind my eyes? Why should the children lose a mother’s love? Why must you, my husband, experience such a heavy and unlooked-for blow? Why must I die when your love was making life so inexpressibly happy for me?

> Russian: «Не верь тому, что я писала тебе о моей болезни; никто не подозревает, до какой степени она серьезна. Я одно знаю, что мне больше не вставать с постели. Не теряй ни одной минуты, приезжай сейчас же и привози детей. Может быть, я успею еще раз обнять тебя и благословить их: это мое одно последнее желание. Я знаю, какой ужасный удар наношу тебе; но все равно, рано или поздно, от меня или от других, ты получил бы его; постараемся же с твердостию и надеждою на милосердие Божие перенести это несчастие. Покоримся воле Его. «Не думай, чтобы то, чтó я пишу, было бредом больного воображения; напротив, мысли мои чрезвычайно ясны в эту минуту, и я совершенно спокойна. Не утешай же себя напрасно надеждой, что бы это были ложные, неясные предчувствия боязливой души. Нет, я чувствую, я знаю — и знаю потому, что Богу было угодно открыть мне это — мне осталось жить очень недолго. «Кончится ли вместе с жизнию моя любовь к тебе и детям? Я поняла, что это невозможно. Я слишком сильно чувствую в эту минуту, чтобы думать, что то чувство, без которого я не могу понять существования, могло бы когда-нибудь уничтожиться. Душа моя не может существовать без любви к вам: а я знаю, что она будет существовать вечно, уже по одному тому, что такое чувство, как моя любовь, не могло бы возникнуть, если бы оно должно было когда-нибудь прекратиться. «Меня не будет с вами; но я твердо уверена, что любовь моя никогда не оставит вас, и эта мысль так отрадна для моего сердца, что я спокойно и без страха ожидаю приближающейся смерти. «Я спокойна, и Богу известно, что всегда смотрела и смотрю на смерть как на переход к жизни лучшей; но отчего ж слезы давят меня?... Зачем лишать детей любимой матери? Зачем наносить тебе такой тяжелый, неожиданный удар? Зачем мне умирать, когда ваша любовь делала для меня жизнь беспредельно счастливою?

[¶12] “But His holy will be done!

> Russian: «Да будет Его святая воля.

[¶13] “The tears prevent my writing more. It may be that I shall never see you again. I thank you, my darling beyond all price, for all the felicity with which you have surrounded me in this life. Soon I shall appear before God Himself to pray that He may reward you. Farewell, my dearest! Remember that, if I am no longer here, my love will none the less NEVER AND NOWHERE fail you. Farewell, Woloda--farewell, my pet! Farewell, my Benjamin, my little Nicolinka! Surely they will never forget me?”

> Russian: «Я не могу писать больше от слез. Может быть, я не увижу тебя. Благодарю же тебя, мой бесценный друг, за все счастие, которым ты окружил меня в этой жизни; я там буду просить Бога, чтобы Он наградил тебя. Прощай, милый друг; помни, что меня не будет, но любовь моя никогда и нигде не оставит тебя. Прощай, Володя, прощай, мой ангел, прощай, Веньямин — мой Николенька. «Неужели они когда-нибудь забудут меня?!»

[¶14] With this letter had come also a French note from Mimi, in which the latter said:

> Russian: В этом письме была вложена французская записочка Мими, следующего содержания:

[¶15] “The sad circumstances of which she has written to you are but too surely confirmed by the words of the doctor. Yesterday evening she ordered the letter to be posted at once, but, thinking at she did so in delirium, I waited until this morning, with the intention of sealing and sending it then. Hardly had I done so when Natalia Nicolaevna asked me what I had done with the letter and told me to burn it if not yet despatched. She is forever speaking of it, and saying that it will kill you. Do not delay your departure for an instant if you wish to see the angel before she leaves us. Pray excuse this scribble, but I have not slept now for three nights. You know how much I love her.”

> Russian: «Печальные предчувствия, о которых она говорит вам, слишком подтвердились словами доктора. Вчера ночью она велела отправить это письмо тотчас на почту. Думая, что она сказала это в бреду, я ждала до сегоднешнего утра, и решилась его распечатать. Только что я распечатала, как Наталья Николаевна спросила меня, что я сделала с письмом, и приказала мне сжечь его, если оно не отправлено. Она все говорит о нем и уверяет, что оно должно убить вас. Не откладывайте вашей поездки, если вы хотите видеть этого ангела, покуда еще он не оставил нас. Извините это маранье. Я не спала три ночи. Вы знаете, как я люблю ее!»

[¶16] Later I heard from Natalia Savishna (who passed the whole of the night of the 11th April at Mamma’s bedside) that, after writing the first part of the letter, Mamma laid it down upon the table beside her and went to sleep for a while.

> Russian: Наталья Савишна, которая всю ночь 11 апреля провела в спальне матушки, рассказывала мне, что, написав первую часть письма, maman положила его подле себя на столик и започивала.

[¶17] “I confess,” said Natalia Savishna, “that I too fell asleep in the arm-chair, and let my knitting slip from my hands. Suddenly, towards one o’clock in the morning, I heard her saying something; whereupon I opened my eyes and looked at her. My darling was sitting up in bed, with her hands clasped together and streams of tears gushing from her eyes. “‘It is all over now,’ she said, and hid her face in her hands.

> Russian: — Я сама, говорила Наталья Савишна: — признаюсь, задремала на кресле и чулок вывалился у меня из рук. Только слышу я сквозь сон — часу этак в первом — что она как будто разговаривает; я открыла глаза, смотрю: она, моя голубушка, сидит на постели, сложила вот этак ручки, а слезы в три ручья так и текут. «Так все кончено?» только она и сказала и закрыла лицо руками.

[¶18] “I sprang to my feet, and asked what the matter was.

> Russian: Я вскочила, стала спрашивать: что с вами?

[¶19] “‘Ah, Natalia Savishna, if you could only know what I have just seen!’ she said; yet, for all my asking, she would say no more, beyond commanding me to hand her the letter. To that letter she added something, and then said that it must be sent off directly. From that moment she grew, rapidly worse.”

> Russian: — Ах, Наталья Савишна, если бы вы знали, кого я сейчас видела. Сколько я ни спрашивала, больше она мне ничего не сказала, только приказала подать столик, пописала еще что-то, при себе приказала запечатать письмо и сейчас же отправить. После уж все пошло хуже да хуже.