---
title: "Childhood · Детство"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Детство"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 27 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/27/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Childhood · Детство, section 27. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/27/"
---

# Childhood · Детство

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Детство, Лев Толстой

Tolstoy’s first book: a boy, his tutor, his mother and a country summer, in Russian, English and French.

## 27. Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/27/#p-N

[¶0] LATE the following evening I thought I would like to look at her once more; so, conquering an involuntary sense of fear, I gently opened the door of the salon and entered on tiptoe.

> Russian: На другой день, поздно вечером мне захотелось еще раз взглянуть на нее: преодолев невольное чувство страха, я тихо отворил дверь и на цыпочках вошел в залу.

[¶1] In the middle of the room, on a table, lay the coffin, with wax candles burning all round it on tall silver candelabra. In the further corner sat the chanter, reading the Psalms in a low, monotonous voice. I stopped at the door and tried to look, but my eyes were so weak with crying, and my nerves so terribly on edge, that I could distinguish nothing. Every object seemed to mingle together in a strange blur--the candles, the brocade, the velvet, the great candelabra, the pink satin cushion trimmed with lace, the chaplet of flowers, the ribboned cap, and something of a transparent, wax-like colour. I mounted a chair to see her face, yet where it should have been I could see only that wax-like, transparent something. I could not believe it to be her face. Yet, as I stood grazing at it, I at last recognised the well-known, beloved features. I shuddered with horror to realise that it WAS she. Why were those eyes so sunken? What had laid that dreadful paleness upon her cheeks, and stamped the black spot beneath the transparent skin on one of them? Why was the expression of the whole face so cold and severe? Why were the lips so white, and their outline so beautiful, so majestic, so expressive of an unnatural calm that, as I looked at them, a chill shudder ran through my hair and down my back?

> Russian: По средине комнаты, на столе, стоял гроб, вокруг него нагоревшие свечи, в высоких, серебряных подсвечниках; в дальнем углу сидел дьячок и тихим, однообразным голосом читал Псалтырь. Я остановился у двери и стал смотреть; но глаза мои были так заплаканы и нервы так расстроены, что я ничего не мог разобрать; все как-то странно сливалось вместе; свет, парча, бархат, большие подсвечники, розовая, обшитая кружевами подушка, венчик, чепчик с лентами и еще что-то прозрачное, воскового цвета. Я стал на стул, чтобы рассмотреть ее лицо; но на том месте, где оно находилось, мне опять представился тот же бледно-желтоватый, прозрачный предмет. Я не мог верить, чтобы это было ее лицо. Я стал вглядываться в него пристальнее и мало-по-малу стал узнавать в нем знакомые, милые черты. Я вздрогнул от ужаса, когда убедился, что это была она; но отчего закрытые глаза так впали? отчего эта страшная бледность и на одной щеке черноватое пятно под прозрачной кожей? отчего выражение всего лица так строго и холодно? отчего губы так бледны и склад их так прекрасен, так величествен и выражает такое неземное спокойствие, что холодная дрожь пробегает по моей спине и волосам, когда я вглядываюсь в него?....

[¶2] Somehow, as I gazed, an irrepressible, incomprehensible power seemed to compel me to keep my eyes fixed upon that lifeless face. I could not turn away, and my imagination began to picture before me scenes of her active life and happiness. I forgot that the corpse lying before me now--the THING at which I was gazing unconsciously as at an object which had nothing in common with my dreams--was SHE. I fancied I could see her--now here, now there, alive, happy, and smiling. Then some well-known feature in the face at which I was gazing would suddenly arrest my attention, and in a flash I would recall the terrible reality and shudder-though still unable to turn my eyes away. Then again the dreams would replace reality--then again the reality put to flight the dreams. At last the consciousness of both left me, and for a while I became insensible. How long I remained in that condition I do not know, nor yet how it occurred. I only know that for a time I lost all sense of existence, and experienced a kind of vague blissfulness which though grand and sweet, was also sad. It may be that, as it ascended to a better world, her beautiful soul had looked down with longing at the world in which she had left us--that it had seen my sorrow, and, pitying me, had returned to earth on the wings of love to console and bless me with a heavenly smile of compassion.

> Russian: Я смотрел и чувствовал, что какая-то непонятная, непреодолимая сила притягивает мои глаза к этому безжизненному лицу. Я не спускал с него глаз, а воображение рисовало мне картины, цветущие жизнью и счастьем. Я забывал, что мертвое тело, которое лежало предо мною и на которое я бессмысленно смотрел, как на предмет, не имеющий ничего общего с моими воспоминаниями, была она. Я воображал ее то в том, то в другом положении: живою, веселою, улыбающеюся; потом вдруг меня поражала какая-нибудь черта в бледном лице, на котором остановились мои глаза: я вспоминал ужасную действительность, содрогался, но не переставал смотреть. И снова мечты заменяли действительность, и снова сознание действительности разрушало мечты. Наконец, воображение устало, оно перестало обманывать меня; сознание действительности тоже исчезло, и я совершенно забылся. Не знаю, сколько времени пробыл я в этом положении, не знаю, в чем состояло оно; знаю только то, что на время я потерял сознание своего существования и испытывал какое-то высокое, неизъяснимо-приятное и грустное наслаждение. Может быть, отлетая к миру лучшему, ее прекрасная душа с грустью оглянулась на тот, в котором она оставляла нас; она увидела мою печаль, сжалилась над нею и на крыльях любви, с небесною улыбкою сожаления, спустилась на землю, чтобы утешить и благословить меня.

[¶3] The door creaked as the chanter entered who was to relieve his predecessor. The noise awakened me, and my first thought was that, seeing me standing on the chair in a posture which had nothing touching in its aspect, he might take me for an unfeeling boy who had climbed on to the chair out of mere curiosity: wherefore I hastened to make the sign of the cross, to bend down my head, and to burst out crying. As I recall now my impressions of that episode I find that it was only during my moments of self-forgetfulness that my grief was wholehearted. True, both before and after the funeral I never ceased to cry and to look miserable, yet I feel conscience-stricken when I recall that grief of mine, seeing that always present in it there was an element of conceit--of a desire to show that I was more grieved than any one else, of an interest which I took in observing the effect, produced upon others by my tears, and of an idle curiosity leading me to remark Mimi’s bonnet and the faces of all present. The mere circumstance that I despised myself for not feeling grief to the exclusion of everything else, and that I endeavoured to conceal the fact, shows that my sadness was insincere and unnatural. I took a delight in feeling that I was unhappy, and in trying to feel more so. Consequently this egotistic consciousness completely annulled any element of sincerity in my woe.

> Russian: Дверь скрипнула и в комнату вошел дьячок на смену. Этот шум разбудил меня, и первая мысль, которая пришла мне, была та, что так как я не плачу и стою на стуле в позе, не имеющей ничего трогательного, дьячок может принять меня за бесчувственного мальчика, который из жалости или любопытства забрался на стул: я перекрестился, поклонился и заплакал. Вспоминая теперь свои впечатления, я нахожу, что только одна эта минута самозабвения была настоящим горем. Прежде и после погребения, я не переставал плакать и был грустен, но мне совестно вспомнить эту грусть, потому что к ней всегда примешивалось какое-нибудь самолюбивое чувство: то желание показать, что я огорчен больше всех, то заботы о действии, которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство, которое заставляло делать наблюдения над чепцом Мими и лицами присутствующих. Я презирал себя за то, что не испытываю исключительно одного чувства горести, и старался скрывать все другие; от этого печаль моя была неискренна и неестественна. Сверх того, я испытывал какое-то наслаждение, зная, что я несчастлив, старался возбуждать сознание несчастия, и это эгоистическое чувство больше других заглушало во мне истинную печаль.

[¶4] That night I slept calmly and soundly (as is usual after any great emotion), and awoke with my tears dried and my nerves restored. At ten o’clock we were summoned to attend the pre-funeral requiem. The room was full of weeping servants and peasants who had come to bid farewell to their late mistress. During the service I myself wept a great deal, made frequent signs of the cross, and performed many genuflections, but I did not pray with, my soul, and felt, if anything, almost indifferent. My thoughts were chiefly centred upon the new coat which I was wearing (a garment which was tight and uncomfortable) and upon how to avoid soiling my trousers at the knees. Also I took the most minute notice of all present. Papa stood at the head of the coffin. He was as white as snow, and only with difficulty restrained his tears. His tall figure in its black frockcoat, his pale, expressive face, the graceful, assured manner in which, as usual, he made the sign of the cross or bowed until he touched the floor with his hand [A custom of the Greek funeral rite.] or took the candle from the priest or went to the coffin--all were exceedingly effective; yet for some reason or another I felt a grudge against him for that very ability to appear effective at such a moment. Mimi stood leaning against the wall as though scarcely able to support herself. Her dress was all awry and covered with feathers, and her cap cocked to one side, while her eyes were red with weeping, her legs trembling under her, and she sobbed incessantly in a heartrending manner as ever and again she buried her face in her handkerchief or her hands. I imagine that she did this to check her continual sobbing without being seen by the spectators. I remember, too, her telling Papa, the evening before, that Mamma’s death had come upon her as a blow from which she could never hope to recover; that with Mamma she had lost everything; but that “the angel,” as she called my mother, had not forgotten her when at the point of death, since she had declared her wish to render her (Mimi’s) and Katenka’s fortunes secure for ever. Mimi had shed bitter tears while relating this, and very likely her sorrow, if not wholly pure and disinterested, was in the main sincere. Lubotshka, in black garments and suffused with tears, stood with her head bowed upon her breast. She rarely looked at the coffin, yet whenever she did so her face expressed a sort of childish fear. Katenka stood near her mother, and, despite her lengthened face, looked as lovely as ever. Woloda’s frank nature was frank also in grief. He stood looking grave and as though he were staring at some object with fixed eyes. Then suddenly his lips would begin to quiver, and he would hastily make the sign of the cross, and bend his head again. Such of those present as were strangers I found intolerable. In fact, the phrases of condolence with which they addressed Papa (such, for instance, as that “she is better off now” “she was too good for this world,” and so on) awakened in me something like fury. What right had they to weep over or to talk about her? Some of them, in referring to ourselves, called us “orphans”--just as though it were not a matter of common knowledge that children who have lost their mother are known as orphans! Probably (I thought) they liked to be the first to give us that name, just as some people find pleasure in being the first to address a newly-married girl as “Madame.”

> Russian: Проспав эту ночь крепко и спокойно, как всегда бывает после сильного огорчения, я проснулся с высохнувшими слезами и успокоившимися нервами. В десять часов нас позвали к панихиде, которую служили перед выносом. Комната была наполнена дворовыми и крестьянами, которые, все в слезах, пришли проститься с своей барыней. Во время службы я прилично плакал, крестился и кланялся в землю, но не молился в душе и был довольно хладнокровен; заботился о том, что новый полуфрачек, который на меня надели, очень жал мне подмышками, думал о том, как бы не запачкать слишком панталон на коленях, и украдкою делал наблюдения над всеми присутствовавшими. Отец стоял у изголовья гроба, был бледен как платок и с заметным трудом удерживал слезы. Его высокая фигура, в черном фраке, бледное, выразительное лицо и, как всегда, грациозные и уверенные движения, когда он крестился, кланялся, доставая рукою землю, брал свечу из рук священника или подходил ко гробу, были чрезвычайно эффектны; но, не знаю почему, мне не нравилось в нем именно то, что он мог казаться таким эффектным в эту минуту. Мими стояла прислонившись к стене и, казалось, едва держалась на ногах; платье на ней было измято и в пуху, чепец сбит на сторону; опухшие глаза были красны, голова ее тряслась; она не переставала рыдать раздирающим душу голосом и беспрестанно закрывала лицо платком и руками. Мне казалось, что она это делала для того, чтобы, закрыв лицо от зрителей, на минуту отдохнуть от притворных рыданий. Я вспомнил, как накануне она говорила отцу, что смерть maman для нее такой ужасный удар, которого она никак не надеется перенести, что она лишила ее всего, что этот ангел (так она называла maman) перед самою смертью не забыл ее и изъявлял желание обеспечить навсегда будущность ее и Катеньки. Она проливала горькие слезы, рассказывая это, и, может быть, чувство горести ее было истинно, но оно не было чисто и исключительно. Любочка, в черном платьице, обшитом плерезами, вся мокрая от слез, опустила головку, изредка взглядывала на гроб, и лицо ее выражало при этом только детский страх. Катенька стояла подле матери и, несмотря на ее вытянутое личико, была такая же розовенькая, как и всегда. Откровенная натура Володи была откровенна и в горести: он, то стоял задумавшись, уставив неподвижные взоры на какой-нибудь предмет, то рот его вдруг начинал кривиться, и он поспешно крестился и кланялся. Все посторонние, бывшие на похоронах, были мне несносны. Утешительные фразы, которые они говорили отцу — что ей там будет лучше, что она была не для этого мира — возбуждали во мне какую-то досаду. Какое они имели право говорить и плакать о ней? Некоторые из них, говоря про нас, называли нас сиротами. Точно без них не знали, что детей, у которых нет матери, называют этим именем! Им верно нравилось, что они первые дают нам его, точно так же, как обыкновенно торопятся только что вышедшую замуж девушку в первый раз назвать Madame.

[¶5] In a far corner of the room, and almost hidden by the open door, of the dining-room, stood a grey old woman with bent knees. With hands clasped together and eyes lifted to heaven, she prayed only--not wept. Her soul was in the presence of God, and she was asking Him soon to reunite her to her whom she had loved beyond all beings on this earth, and whom she steadfastly believed that she would very soon meet again.

> Russian: В дальнем углу залы, почти спрятавшись за отворенной дверью буфета, стояла на коленях сгорбленная, седая старушка. Соединив руки и подняв глаза к небу, она не плакала, но молилась. Душа ее стремилась к Богу, она просила Его соединить ее с тою, кого она любила больше всего на свете, и твердо надеялась, что это будет скоро.

[¶6] “There stands one who SINCERELY loved her,” I thought to myself, and felt ashamed.

> Russian: «Вот кто истинно любил ее!» подумал я, и мне стало стыдно за самого себя.

[¶7] The requiem was over. They uncovered the face of the deceased, and all present except ourselves went to the coffin to give her the kiss of farewell.

> Russian: Панихида кончилась; лицо покойницы было открыто, и все присутствующие, исключая нас, один за другим стали подходить к гробу и прикладываться.

[¶8] One of the last to take leave of her departed mistress was a peasant woman who was holding by the hand a pretty little girl of five whom she had brought with her, God knows for what reason. Just at a moment when I chanced to drop my wet handkerchief and was stooping to pick it up again, a loud, piercing scream startled me, and filled me with such terror that, were I to live a hundred years more, I should never forget it. Even now the recollection always sends a cold shudder through my frame. I raised my head. Standing on the chair near the coffin was the peasant woman, while struggling and fighting in her arms was the little girl, and it was this same poor child who had screamed with such dreadful, desperate frenzy as, straining her terrified face away, she still, continued to gaze with dilated eyes at the face of the corpse. I too screamed in a voice perhaps more dreadful still, and ran headlong from the room.

> Russian: Одна из последних подошла проститься с покойницей какая-то крестьянка, с хорошенькой пятилетней девочкой на руках, которую, Бог знает зачем, она принесла сюда. В это время я нечаянно уронил свой мокрый платок и хотел поднять его; но только что я нагнулся, меня поразил страшный пронзительный крик, исполненный такого ужаса, что, проживи я сто лет, я никогда его не забуду, и, когда вспомню, всегда пробежит холодная дрожь по моему телу. Я поднял голову — на табурете, подле гроба, стояла та же крестьянка и с трудом удерживала удерживала в руках девочку, которая, отмахиваясь ручонками, откинув назад испуганное личико и уставив выпученные глаза на лицо покойной, кричала страшным, неистовым голосом. Я вскрикнул голосом, который, я думаю, был еще ужаснее того, который поразил меня, и выбежал из комнаты.

[¶9] Only now did I understand the source of the strong, oppressive smell which, mingling with the scent of the incense, filled the chamber, while the thought that the face which, but a few days ago, had been full of freshness and beauty--the face which I loved more than anything else in all the world--was now capable of inspiring horror at length revealed to me, as though for the first time, the terrible truth, and filled my soul with despair.

> Russian: Только в эту минуту я понял, отчего происходил тот сильный, тяжелый запах, который, смешиваясь с запахом ладана, наполнял комнату; и мысль, что то лицо, которое за несколько дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любил больше всего на свете, могло возбуждать ужас, как будто в первый раз открыла мне горькую истину и наполнила душу отчаянием.