Mamma was no longer with us, but our life went on as usual. We went to bed and got up at the same times and in the same rooms; breakfast, luncheon, and supper continued to be at their usual hours; everything remained standing in its accustomed place; nothing in the house or in our mode of life was altered: only, she was not there.
Maman уже не было, а жизнь наша шла всё тем же чередом: мы ложились и вставали в те же часы и в тех же комнатах; утренний, вечерний чай, обед, ужин, — все было в обыкновенное время; столы, стулья стояли на тех же местах; ничего в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было....
Yet it seemed to me as though such a misfortune ought to have changed everything. Our old mode of life appeared like an insult to her memory. It recalled too vividly her presence.
Мне казалось, что после такого несчастия всё должно бы было измениться; наш обыкновенный образ жизни казался мне оскорблением ее памяти и слишком живо напоминал ее отсутствие.
The day before the funeral I felt as though I should like to rest a little after luncheon, and accordingly went to Natalia Savishna’s room with the intention of installing myself comfortably under the warm, soft down of the quilt on her bed. When I entered I found Natalia herself lying on the bed and apparently asleep, but, on hearing my footsteps, she raised herself up, removed the handkerchief which had been protecting her face from the flies, and, adjusting her cap, sat forward on the edge of the bed. Since it frequently happened that I came to lie down in her room, she guessed my errand at once, and said:
Накануне погребения, после обеда, мне захотелось спать, и я пошел в комнату Натальи Савишны, расчитывая поместиться на ее постели, на мягком пуховике, под теплым стеганым одеялом. Когда я вошел, Наталья Савишна лежала на своей постели и, должно быть, спала; услыхав шум моих шагов, она приподнялась, откинула шерстяной платок, которым от мух была покрыта ее голова, и, поправляя чепец, уселась на край кровати. Так как еще прежде довольно часто случалось, что после обеда я приходил спать в ее комнату, она догадалась, зачем я пришел, и сказала мне, приподнимаясь с постели:
“So you have come to rest here a little, have you? Lie down, then, my dearest.”
— Чтó? верно отдохнуть пришли, мой голубчик? ложитесь.
“Oh, but what is the matter with you, Natalia Savishna?” I exclaimed as I forced her back again. “I did not come for that. No, you are tired yourself, so you LIE down.”
— Что вы, Наталья Савишна? сказал я, удерживая ее за руку: — я совсем не за этим.... я так пришел.... да вы и сами устали: лучше ложитесь вы.
“I am quite rested now, darling,” she said (though I knew that it was many a night since she had closed her eyes). “Yes, I am indeed, and have no wish to sleep again,” she added with a deep sigh.
— Нет, батюшка, я уж выспалась, сказала она мне (я знал, что она не спала трое суток). Да и не до сна теперь, прибавила она с глубоким вздохом.
I felt as though I wanted to speak to her of our misfortune, since I knew her sincerity and love, and thought that it would be a consolation to me to weep with her.
Мне хотелось поговорить с Натальей Савишной о нашем несчастии; я знал ее искренность и любовь, и потому поплакать с нею было бы для меня отрадой.
“Natalia Savishna,” I said after a pause, as I seated myself upon the bed, “who would ever have thought of this?”
— Наталья Савишна, сказал я, помолчав немного и усаживаясь на постель: — ожидали ли вы этого?
The old woman looked at me with astonishment, for she did not quite understand my question.
Старушка посмотрела на меня с недоумением и любопытством, должно быть, не понимая, для чего я спрашиваю у нее это.
“Yes, who would ever have thought of it?” I repeated. “Ah, my darling,” she said with a glance of tender compassion, “it is not only ‘Who would ever have thought of it?’ but ‘Who, even now, would ever believe it?’ I am old, and my bones should long ago have gone to rest rather than that I should have lived to see the old master, your Grandpapa, of blessed memory, and Prince Nicola Michaelovitch, and his two brothers, and your sister Amenka all buried before me, though all younger than myself--and now my darling, to my never-ending sorrow, gone home before me! Yet it has been God’s will. He took her away because she was worthy to be taken, and because He has need of the good ones.”
— Кто мог ожидать этого? повторил я. — Ах, мой батюшка, сказала она, кинув на меня взгляд самого нежного сострадания: — не то, чтобы ожидать, а я и теперь подумать-то не могу. Ну уж мне, старухе, давно бы пора сложить старые кости на покой; а то вот до чего довелось дожить: старого барина — вашего дедушку, вечная память, князя Николая Михайловича, двух братьев, сестру Аннушку, всех схоронила и все моложе меня были, мой батюшка, а вот теперь, видно, за грехи мои и ее пришлось пережить. Его святая воля! Он затем и взял ее, что она достойна была, а Ему добрых и там нужно.
This simple thought seemed to me a consolation, and I pressed closer to Natalia. She laid her hands upon my head as she looked upward with eyes expressive of a deep, but resigned, sorrow. In her soul was a sure and certain hope that God would not long separate her from the one upon whom the whole strength of her love had for many years been concentrated.
Эта простая мысль отрадно поразила меня, и я ближе придвинулся к Наталье Савишне. Она сложила руки на груди и взглянула кверху; впалые влажные глаза ее выражали великую, но спокойную печаль. Она твердо надеялась, что Бог не надолго разлучил ее с тою, на которой столько лет была сосредоточена вся сила ее любви.
“Yes, my dear,” she went on, “it is a long time now since I used to nurse and fondle her, and she used to call me Natasha. She used to come jumping upon me, and caressing and kissing me, and say, ‘MY Nashik, MY darling, MY ducky,’ and I used to answer jokingly, ‘Well, my love, I don’t believe that you DO love me. You will be a grown-up young lady soon, and going away to be married, and will leave your Nashik forgotten.’ Then she would grow thoughtful and say, ‘I think I had better not marry if my Nashik cannot go with me, for I mean never to leave her.’ Yet, alas! She has left me now! Who was there in the world she did not love? Yes, my dearest, it must never be POSSIBLE for you to forget your Mamma. She was not a being of earth--she was an angel from Heaven. When her soul has entered the heavenly kingdom she will continue to love you and to be proud of you even there.”
— Да, мой батюшка, давно ли, кажется, я ее еще нянчила, пеленала и она меня Нашей называла. Бывало, прибежит ко мне, обхватит ручонками и начнет цаловать и приговаривать: — Нашик мой, красавчик мой, индюшечка ты моя. А я, бывало, пошучу — говорю: — Неправда, матушка, вы меня не любите; вот дай только выростите большие, выдете замуж и Нашу свою забудете. — Она, бывало, задумается. Нет, говорит, я лучше замуж не пойду, если нельзя Нашу с собой взять; я Нашу никогда не покину. А вот покинула же и не дождалась. И любила же она меня, покойница! Да кого она и не любила, правду сказать! Да, батюшка, вашу маменьку вам забывать нельзя; это не человек был, а ангел небесный. Когда ее душа будет в царствии небесном, она и там будет вас любить и там будет на вас радоваться.
“But why do you say ‘when her soul has entered the heavenly kingdom’?” I asked. “I believe it is there now.”
— Отчего же вы говорите, Наталья Савишна, когда будет в царствии небесном? спросил я: — ведь она, я думаю, и теперь уже там.
“No, my dearest,” replied Natalia as she lowered her voice and pressed herself yet closer to me, “her soul is still here,” and she pointed upwards. She spoke in a whisper, but with such an intensity of conviction that I too involuntarily raised my eyes and looked at the ceiling, as though expecting to see something there. “Before the souls of the just enter Paradise they have to undergo forty trials for forty days, and during that time they hover around their earthly home.” [A Russian popular legend.]
— Нет, батюшка, сказала Наталья Савишна, понизив голос и усаживаясь ближе ко мне на постели: — теперь ее душа здесь. И она указывала вверх. Она говорила почти шопотом и с таким чувством и убеждением, что я невольно поднял глаза кверху, смотрел на карнизы и искал чего-то. «Прежде чем душа праведника в рай идет — она еще сорок мытарств проходит, мой батюшка, сорок дней и может еще в своем доме быть....»
She went on speaking for some time in this strain--speaking with the same simplicity and conviction as though she were relating common things which she herself had witnessed, and to doubt which could never enter into any one’s head. I listened almost breathlessly, and though I did not understand all she said, I never for a moment doubted her word.
Долго еще говорила она в том же роде и говорила с такою простотою и уверенностью, как будто рассказывала вещи самые обыкновенные, которые сама видала и насчет которых никому в голову не могло прийти ни малейшего сомнения. Я слушал ее, притаив дыхание, и, хотя не понимал хорошенько того, что она говорила, верил ей совершенно.
“Yes, my darling, she is here now, and perhaps looking at us and listening to what we are saying,” concluded Natalia. Raising her head, she remained silent for a while. At length she wiped away the tears which were streaming from her eyes, looked me straight in the face, and said in a voice trembling with emotion:
— Да, батюшка, теперь она здесь, смотрит на нас, слушает, может быть, что мы говорим, заключила Наталья Савишна. И, опустив голову, замолчала. Ей понадобился платок, чтобы отереть падавшие слезы; она встала, взглянула мне прямо в лицо и сказала дрожащим от волнения голосом:
“Ah, it is through many trials that God is leading me to Him. Why, indeed, am I still here? Whom have I to live for? Whom have I to love?”
— На много ступеней подвинул меня этим к себе Господь. — Что мне теперь здесь осталось? для кого мне жить? кого любить?
“Do you not love US, then?” I asked sadly, and half-choking with my tears.
— А нас разве вы не любите? сказал я, с упреком и едва удерживаясь от слез.
“Yes, God knows that I love you, my darling; but to love any one as I loved HER--that I cannot do.”
— Богу известно, как я вас люблю, моих голубчиков, но уж так любить, как я ее любила, никого не любила, да и не могу любить.
She could say no more, but turned her head aside and wept bitterly. As for me, I no longer thought of going to sleep, but sat silently with her and mingled my tears with hers.
Она не могла больше говорить, отвернулась от меня и громко зарыдала. Я не думал уже спать; мы молча сидели друг против друга и плакали.
Presently Foka entered the room, but, on seeing our emotion and not wishing to disturb us, stopped short at the door.
В комнату вошел Фока; заметив наше положение и, должно быть, не желая тревожить нас, он, молча и робко поглядывая, остановился у дверей.
“Do you want anything, my good Foka?” asked Natalia as she wiped away her tears.
— Зачем ты, Фокаша? спросила Наталья Савишна, утираясь платком.
“If you please, half-a-pound of currants, four pounds of sugar, and three pounds of rice for the kutia.” [Cakes partaken of by the mourners at a Russian funeral.]
— Изюму полтора, сахару четыре фунта и сарачинского пшена три фунта для кутьи-с.
“Yes, in one moment,” said Natalia as she took a pinch of snuff and hastened to her drawers. All traces of the grief, aroused by our conversation disappeared on, the instant that she had duties to fulfil, for she looked upon those duties as of paramount importance.
— Сейчас, сейчас, батюшка, сказала Наталья Савишна, торопливо понюхала табаку и скорыми шажками пошла к сундуку. Последние следы печали, произведенной нашим разговором, исчезли, когда она принялась за свою обязанность, которую считала весьма важною.
“But why FOUR pounds?” she objected as she weighed the sugar on a steelyard. “Three and a half would be sufficient,” and she withdrew a few lumps. “How is it, too, that, though I weighed out eight pounds of rice yesterday, more is wanted now? No offence to you, Foka, but I am not going to waste rice like that. I suppose Vanka is glad that there is confusion in the house just now, for he thinks that nothing will be looked after, but I am not going to have any careless extravagance with my master’s goods. Did one ever hear of such a thing? Eight pounds!”
— На что четыре фунта? говорила она ворчливо, доставая и отвешивая сахар на безмене: — и три с половиною довольно будет. И она сняла с весков несколько кусочков. — А это на что похоже, что вчера только восемь фунтов пшена отпустила, опять спрашивают: — ты как хочешь, Фока Демидыч, а я пшена не отпущу. Этот Ванька рад, что теперь суматоха в доме: он думает, авось не заметят. Нет, я потачки за барское добро не дам. Ну виданое ли это дело — восемь фунтов?
“Well, I have nothing to do with it. He says it is all gone, that’s all.”
— Как же быть-с? он говорит, все вышло.
“Hm, hm! Well, there it is. Let him take it.”
— Ну, на, возьми, на! пусть возьмет!
I was struck by the sudden transition from the touching sensibility with which she had just been speaking to me to this petty reckoning and captiousness. Yet, thinking it over afterwards, I recognised that it was merely because, in spite of what was lying on her heart, she retained the habit of duty, and that it was the strength of that habit which enabled her to pursue her functions as of old. Her grief was too strong and too true to require any pretence of being unable to fulfil trivial tasks, nor would she have understood that any one could so pretend. Vanity is a sentiment so entirely at variance with genuine grief, yet a sentiment so inherent in human nature, that even the most poignant sorrow does not always drive it wholly forth. Vanity mingled with grief shows itself in a desire to be recognised as unhappy or resigned; and this ignoble desire--an aspiration which, for all that we may not acknowledge it is rarely absent, even in cases of the utmost affliction--takes off greatly from the force, the dignity, and the sincerity of grief. Natalia Savishna had been so sorely smitten by her misfortune that not a single wish of her own remained in her soul--she went on living purely by habit.
Меня поразил тогда этот переход от трогательного чувства, с которым она со мной говорила, к ворчливости и мелочным расчетам. Рассуждая об этом впоследствии, я понял, что, несмотря на то, что у нее делалось в душе, у нее доставало довольно присутствия духа, чтобы заниматься своим делом, а сила привычки тянула ее к обыкновенным занятиям. Горе так сильно подействовало на нее, что она не находила нужным скрывать, что может заниматься посторонними предметами; она даже и не поняла бы, как может прийти такая мысль. Тщеславие есть чувство самое несообразное с истинною горестью, и вместе с тем чувство это так крепко привито к натуре человека, что очень редко даже самое сильное горе изгоняет его. Тщеславие в горести выражается желанием казаться или огорченным, или несчастным, или твердым; и эти низкие желания, в которых мы не признаемся, но которые почти никогда — даже в самой сильной печали — не оставляют нас, лишают ее силы, достоинства и искренности. Наталья же Савишна была так глубоко поражена своим несчастием, что в душе ее не оставалось ни одного желания, и она жила только по привычке.
Having handed over the provisions to Foka, and reminded him of the refreshments which must be ready for the priests, she took up her knitting and seated herself by my side again. The conversation reverted to the old topic, and we once more mourned and shed tears together. These talks with Natalia I repeated every day, for her quiet tears and words of devotion brought me relief and comfort. Soon, however, a parting came. Three days after the funeral we returned to Moscow, and I never saw her again.
Выдав Фоке требуемую провизию и напомнив ему о пироге, который надо было приготовить для угощения причта, она отпустила его, взяла чулок и опять села подле меня. Разговор начался про то же, и мы еще раз поплакали и еще раз утерли слезы. Беседы с Натальей Савишной повторялись каждый день; ее тихие слезы и спокойные набожные речи доставляли мне отраду и облегчение. Но скоро нас разлучили: через три дня после похорон мы всем домом приехали в Москву, и мне суждено было никогда больше не видать ее.
Grandmamma received the sad tidings only on our return to her house, and her grief was extraordinary. At first we were not allowed to see her, since for a whole week she was out of her mind, and the doctors were afraid for her life. Not only did she decline all medicine whatsoever, but she refused to speak to anybody or to take nourishment, and never closed her eyes in sleep. Sometimes, as she sat alone in the arm-chair in her room, she would begin laughing and crying at the same time, with a sort of tearless grief, or else relapse into convulsions, and scream out dreadful, incoherent words in a horrible voice. It was the first dire sorrow which she had known in her life, and it reduced her almost to distraction. She would begin accusing first one person, and then another, of bringing this misfortune upon her, and rail at and blame them with the most extraordinary virulence. Finally she would rise from her arm-chair, pace the room for a while, and end by falling senseless to the floor.
Бабушка получила ужасную весть только с нашим приездом, и горесть ее была необыкновенна. Нас не пускали к ней, потому что она целую неделю была в беспамятстве, доктора боялись за ее жизнь, тем более, что она не только не хотела принимать никакого лекарства, но ни с кем не говорила, не спала и не принимала никакой пищи. Иногда, сидя одна в комнате, на своем кресле, она вдруг начинала смеяться, потом рыдать без слез, с ней делались конвульсии, и она кричала неистовым голосом бессмысленные или ужасные слова. Это было первое сильное горе, которое поразило ее, и это горе привело ее в отчаяние. Ей нужно было обвинять кого-нибудь в своем несчастии, и она говорила страшные слова, грозила кому-то с необыкновенной силой, вскакивала с кресел, скорыми, большими шагами ходила по комнате и потом падала без чувств.
Once, when I went to her room, she appeared to be sitting quietly in her chair, yet with an air which struck me as curious. Though her eyes were wide open, their glance was vacant and meaningless, and she seemed to gaze in my direction without seeing me. Suddenly her lips parted slowly in a smile, and she said in a touchingly, tender voice: “Come here, then, my dearest one; come here, my angel.” Thinking that it was myself she was addressing, I moved towards her, but it was not I whom she was beholding at that moment. “Oh, my love,” she went on, “if only you could know how distracted I have been, and how delighted I am to see you once more!” I understood then that she believed herself to be looking upon Mamma, and halted where I was. “They told me you were gone,” she concluded with a frown; “but what nonsense! As if you could die before ME!” and she laughed a terrible, hysterical laugh.
Один раз я вошел в ее комнату: она сидела, по обыкновению, на своем кресле и, казалось, была спокойна; но меня поразил ее взгляд. Глаза ее были очень открыты, но взор неопределенен и туп: она смотрела прямо на меня, но, должно быть, не видала. Губы ее начали медленно улыбаться, и она заговорила трогательным, нежным голосом: «поди сюда, мой дружок, подойди, мой ангел». Я думал, что она обращается ко мне, и подошел ближе, но она смотрела не на меня. «Ах, коли бы ты знала, душа моя, как я мучилась и как теперь рада, что ты приехала....» Я понял, что она воображала видеть maman, и остановился. «А мне сказали, что тебя нет — продолжала она, нахмурившись — вот вздор! Разве ты можешь умереть прежде меня?» и она захохотала страшным истерическим хохотом.
Only those who can love strongly can experience an overwhelming grief. Yet their very need of loving sometimes serves to throw off their grief from them and to save them. The moral nature of man is more tenacious of life than the physical, and grief never kills.
Только люди, способные сильно любить, могут испытывать и сильные огорчения; но та же потребность любить служит для них противодействием горести и исцеляет их. От этого моральная природа человека еще живучее природы физической. Горе никогда не убивает.
After a time Grandmamma’s power of weeping came back to her, and she began to recover. Her first thought when her reason returned was for us children, and her love for us was greater than ever. We never left her arm-chair, and she would talk of Mamma, and weep softly, and caress us.
Через неделю бабушка могла плакать, и ей стало лучше. Первою мыслию ее, когда она пришла в себя, были мы, и любовь ее к нам увеличилась. Мы не отходили от ее кресла; она тихо плакала, говорила про maman и нежно ласкала нас.
Nobody who saw her grief could say that it was consciously exaggerated, for its expression was too strong and touching; yet for some reason or another my sympathy went out more to Natalia Savishna, and to this day I am convinced that nobody loved and regretted Mamma so purely and sincerely as did that simple-hearted, affectionate being.
В голову никому не могло прийти, глядя на печаль бабушки, чтобы она преувеличивала ее, и выражения этой печали были сильны и трогательны; но не знаю почему, я больше сочувствовал Наталье Савишне, и до сих пор убежден, что никто так искренно и чисто не любил и не сожалел о maman, как это простодушное и любящее созданье.
With Mamma’s death the happy time of my childhood came to an end, and a new epoch--the epoch of my boyhood--began; but since my memories of Natalia Savishna (who exercised such a strong and beneficial influence upon the bent of my mind and the development of my sensibility) belong rather to the first period, I will add a few words about her and her death before closing this portion of my life.
Со смертью матери окончилась для меня счастливая пора детства и началась новая эпоха — эпоха отрочества; но так как воспоминания о Наталье Савишне, которую я больше не видал, и которая имела такое сильное и благое влияние на мое направление и развитие чувствительности, принадлежит к первой эпохе, скажу еще несколько слов о ней и ее смерти.
I heard later from people in the village that, after our return to Moscow, she found time hang very heavy on her hands. Although the drawers and shelves were still under her charge, and she never ceased to arrange and rearrange them--to take things out and to dispose of them afresh--she sadly missed the din and bustle of the seignorial mansion to which she had been accustomed from her childhood up. Consequently grief, the alteration in her mode of life, and her lack of activity soon combined to develop in her a malady to which she had always been more or less subject. Scarcely more than a year after Mamma’s death dropsy showed itself, and she took to her bed. I can imagine how sad it must have been for her to go on living--still more, to die--alone in that great empty house at Petrovskoe, with no relations or any one near her. Every one there esteemed and loved her, but she had formed no intimate friendships in the place, and was rather proud of the fact. That was because, enjoying her master’s confidence as she did, and having so much property under her care, she considered that intimacies would lead to culpable indulgence and condescension. Consequently (and perhaps, also, because she had nothing really in common with the other servants) she kept them all at a distance, and used to say that she “recognised neither kinsman nor godfather in the house, and would permit of no exceptions with regard to her master’s property.”
После нашего отъезда, как мне потом рассказывали люди, остававшиеся в деревне, она очень скучала от безделья. Хотя все сундуки были еще на ее руках, и она не переставала рыться в них, перекладывать, развешивать, раскладывать; но ей недоставало шуму и суетливости барского, обитаемого господами, деревенского дома, к которым она с детства привыкла. Горе, перемена образа жизни и отсутствие хлопот скоро развили в ней старческую болезнь, к которой она имела склонность. Ровно через год после кончины матушки, у нее открылась водяная, и она слегла в постель. Тяжело, я думаю, было Наталье Савишне жить и еще тяжелее умирать одной, в большом пустом Петровском доме, без родных, без друзей. Все в доме любили и уважали Наталью Савишну; но она ни с кем не имела дружбы и гордилась этим. Она полагала, что в ее положении — экономки, пользующейся доверенностью своих господ и имеющей на руках столько сундуков со всяким добром, дружба с кем-нибудь непременно повела бы ее к лицеприятию и преступной снисходительности; поэтому, или, может быть, потому, что не имела ничего общего с другими слугами, она удалялась всех и говорила, что у нее в доме нет ни кумовьев, ни сватов, и что за барское добро она никому потачки не даст.
Instead, she sought and found consolation in fervent prayers to God. Yet sometimes, in those moments of weakness to which all of us are subject, and when man’s best solace is the tears and compassion of his fellow-creatures, she would take her old dog Moska on to her bed, and talk to it, and weep softly over it as it answered her caresses by licking her hands, with its yellow eyes fixed upon her. When Moska began to whine she would say as she quieted it: “Enough, enough! I know without thy telling me that my time is near.” A month before her death she took out of her chest of drawers some fine white calico, white cambric, and pink ribbon, and, with the help of the maidservants, fashioned the garments in which she wished to be buried. Next she put everything on her shelves in order and handed the bailiff an inventory which she had made out with scrupulous accuracy. All that she kept back was a couple of silk gowns, an old shawl, and Grandpapa’s military uniform--things which had been presented to her absolutely, and which, thanks to her care and orderliness, were in an excellent state of preservation--particularly the handsome gold embroidery on the uniform.
Поверяя Богу в теплой молитве свои чувства, она искала и находила утешение; но иногда в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие живого существа, она клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «полно, я и без тебя знаю, что скоро умру». За месяц до своей смерти она достала из своего сундука белого коленкору, белой кисеи и розовых лент; с помощью своей девушки сшила себе белое платье, чепчик и до малейших подробностей распорядилась всем, чтό нужно было для ее похорон. Она тоже разобрала барские сундуки и с величайшей отчетливостью, по описи, передала их приказчице: потом достала два шелковые платья, старинную шаль, подаренные ей когда-то бабушкой, дедушкин военный мундир, шитый золотом, тоже отданный ей в полную собственность. Благодаря ее заботливости, шитье и галуны на мундире были совершенно свежи, и сукно не тронуто молью.
Just before her death, again, she expressed a wish that one of the gowns (a pink one) should be made into a robe de chambre for Woloda; that the other one (a many-coloured gown) should be made into a similar garment for myself; and that the shawl should go to Lubotshka. As for the uniform, it was to devolve either to Woloda or to myself, according as the one or the other of us should first become an officer. All the rest of her property (save only forty roubles, which she set aside for her commemorative rites and to defray the costs of her burial) was to pass to her brother, a person with whom, since he lived a dissipated life in a distant province, she had had no intercourse during her lifetime. When, eventually, he arrived to claim the inheritance, and found that its sum-total only amounted to twenty-five roubles in notes, he refused to believe it, and declared that it was impossible that his sister-a woman who for sixty years had had sole charge in a wealthy house, as well as all her life had been penurious and averse to giving away even the smallest thing should have left no more: yet it was a fact.
Перед кончиной, она изъявила желание, чтобы одно из этих платий — розовое — было отдано Володе на халат или бешмет, другое —пюсовое, в клетках — мне, для того же употребления; а шаль — Любочке. Мундир она завещала тому из нас, кто прежде будет офицером. Всё остальное свое имущество и деньги, исключая сорока рублей, которые она отложила на погребенье и поминанье, она предоставила получить своему брату. Брат ее, еще давно отпущенный на волю, проживал в какой-то дальней губернии и вел жизнь самую распутную; поэтому при жизни своей она не имела с ним никаких сношений. Когда брат Натальи Савишны явился для получения наследства, и всего имущества покойной оказалось на двадцать пять рублей ассигнациями, он не хотел верить этому и говорил, что не может быть, чтобы старуха, которая шестьдесят лет жила в богатом доме, всё на руках имела, весь свой век жила скупо и над всякой тряпкой тряслась, чтобы она ничего не оставила. Но это действительно было так.
Though Natalia’s last illness lasted for two months, she bore her sufferings with truly Christian fortitude. Never did she fret or complain, but, as usual, appealed continually to God. An hour before the end came she made her final confession, received the Sacrament with quiet joy, and was accorded extreme unction. Then she begged forgiveness of every one in the house for any wrong she might have done them, and requested the priest to send us word of the number of times she had blessed us for our love of her, as well as of how in her last moments she had implored our forgiveness if, in her ignorance, she had ever at any time given us offence. “Yet a thief have I never been. Never have I used so much as a piece of thread that was not my own.” Such was the one quality which she valued in herself.
Наталья Савишна два месяца страдала от своей болезни и переносила страдания с истинно-христианским терпением: не ворчала, не жаловалась, а только, по своей привычке, беспрестанно поминала Бога. За час перед смертью, она с тихою радостию исповедалась, причастилась и соборовалась маслом. У всех домашних она просила прощенья за обиды, которые могла причинить им, и просила духовника своего, отца Василья, передать всем нам, что не знает, как благодарить нас за наши милости, и просит нас простить ее, если по глупости своей огорчила кого-нибудь, «но воровкой никогда не была и могу сказать, что барской ниткой не поживилась». Это было одно качество, которое она ценила в себе.
Dressed in the cap and gown prepared so long beforehand, and with her head resting, upon the cushion made for the purpose, she conversed with the priest up to the very last moment, until, suddenly, recollecting that she had left him nothing for the poor, she took out ten roubles, and asked him to distribute them in the parish. Lastly she made the sign of the cross, lay down, and expired--pronouncing with a smile of joy the name of the Almighty.
Надев приготовленный капот и чепчик и облокотившись на подушки, она до самого конца не переставала разговаривать с священником, вспомнила, что ничего не оставила бедным, достала десять рублей и просила его раздать их в приходе; потом перекрестилась, легла и в последний раз вздохнула, с радостной улыбкой, произнося имя Божие.
She quitted life without a pang, and, so far from fearing death, welcomed it as a blessing. How often do we hear that said, and how seldom is it a reality! Natalia Savishna had no reason to fear death for the simple reason that she died in a sure and certain faith and in strict obedience to the commands of the Gospel. Her whole life had been one of pure, disinterested love, of utter self-negation. Had her convictions been of a more enlightened order, her life directed to a higher aim, would that pure soul have been the more worthy of love and reverence? She accomplished the highest and best achievement in this world: she died without fear and without repining.
Она оставляла жизнь без сожаления, не боялась смерти и приняла ее как благо. Часто это говорят, но как редко действительно бывает! Наталья Савишна могла не бояться смерти, потому что она умирала с непоколебимою верою и исполнив закон Евангелия. Вся жизнь ее была чистая, бескорыстная любовь и самоотвержение. Чтóж, ежели ее верования могли бы быть возвышеннее, ее жизнь направлена к более высокой цели; разве эта чистая душа от этого меньше достойна любви и удивления? Она совершила лучшее и величайшее дело в этой жизни — умерла без сожаления и страха.
They buried her where she had wished to lie--near the little mausoleum which still covers Mamma’s tomb. The little mound beneath which she sleeps is overgrown with nettles and burdock, and surrounded by a black railing, but I never forget, when leaving the mausoleum, to approach that railing, and to salute the plot of earth within by bowing reverently to the ground.
Ее похоронили, по ее желанию, недалеко от часовни, которая стоит на могиле матушки. Заросший крапивой и репейником бугорок, под которым она лежит, огорожен черною решеткою, и я никогда не забываю из часовни подойти к этой решетке и положить земной поклон.
Sometimes, too, I stand thoughtfully between the railing and the mausoleum, and sad memories pass through my mind. Once the idea came to me as I stood there: “Did Providence unite me to those two beings solely in order to make me regret them my life long?”
Иногда я молча останавливаюсь между часовней и черной решеткой. В душе моей вдруг пробуждаются тяжелые воспоминания. Мне приходит мысль: неужели Провидение для того только соединило меня с этими двумя существами, чтобы вечно заставить сожалеть о них?... ______________