Karl Ivanitch was in a bad temper. This was clear from his contracted brows, and from the way in which he flung his frockcoat into a drawer, angrily donned his old dressing-gown again, and made deep dints with his nails to mark the place in the book of dialogues to which we were to learn by heart. Woloda began working diligently, but I was too distracted to do anything at all. For a long while I stared vacantly at the book; but tears at the thought of the impending separation kept rushing to my eyes and preventing me from reading a single word. When at length the time came to repeat the dialogues to Karl (who listened to us with blinking eyes--a very bad sign), I had no sooner reached the place where some one asks, “Wo kommen Sie her?” (“Where do you come from?”) and some one else answers him, “Ich komme vom Kaffeehaus” (“I come from the coffee-house”), than I burst into tears and, for sobbing, could not pronounce, “Haben Sie die Zeitung nicht gelesen?” (“Have you not read the newspaper?”) at all. Next, when we came to our writing lesson, the tears kept falling from my eyes and, making a mess on the paper, as though some one had written on blotting-paper with water, Karl was very angry. He ordered me to go down upon my knees, declared that it was all obstinacy and “puppet-comedy playing” (a favourite expression of his) on my part, threatened me with the ruler, and commanded me to say that I was sorry. Yet for sobbing and crying I could not get a word out. At last--conscious, perhaps, that he was unjust--he departed to Nicola’s pantry, and slammed the door behind him. Nevertheless their conversation there carried to the schoolroom.
Карл Иваныч был очень не в духе. Это было заметно по его сдвинутым бровям и по тому, как он швырнул свой сюртук в комод и как сердито подпоясался, и как сильно черкнул ногтем по книге диалогов, чтобы означить то место, до которого мы должны были вытвердить. Володя учился порядочно; я же так был расстроен, что решительно ничего не мог делать. Долго бессмысленно смотрел я в книгу диалогов, но от слез, набиравшихся мне в глаза при мысли о предстоящей разлуке, не мог читать; когда же пришло время говорить их Карлу Иванычу, который, зажмурившись, слушал меня (это был дурной признак), именно на том месте: где один говорит: Wo kommen sie her?10 а другой отвечает: ich komme vom Kaffe-Hause,11 я не мог более удерживать слез и от рыданий не мог произнести: Haben sie die Zeitung nicht gelesen?12 Когда дошло дело до чистописания, я от слез, падавших на бумагу, наделал таких клякс, как будто писал водой на оберточной бумаге. Карл Иваныч рассердился, поставил меня на колени, твердил, что это упрямство, кукольная комедия (это было любимое его слово), угрожал линейкой и требовал, чтобы я просил прощенья, тогда как я от слез не мог слова вымолвить; наконец, должно быть, чувствуя свою несправедливость, он ушел в комнату Николая и хлопнул дверью. Из классной слышен был разговор в комнате дядьки.
“Have you heard that the children are going to Moscow, Nicola?” said Karl.
— Ты слышал, Николай, что дети едут в Москву? сказал Карл Иваныч, входя в комнату.
“Yes. How could I help hearing it?”
— Как же-с, слышал.
At this point Nicola seemed to get up for Karl said, “Sit down, Nicola,” and then locked the door. However, I came out of my corner and crept to the door to listen.
Должно быть, Николай хотел встать, потому что Карл Иваныч сказал: «сиди, Николай!» и вслед за этим затворил дверь. Я вышел из угла и подошел к двери подслушивать.
“However much you may do for people, and however fond of them you may be, never expect any gratitude, Nicola,” said Karl warmly. Nicola, who was shoe-cobbling by the window, nodded his head in assent.
— Сколько ни делай добра людям, как ни будь привязан, видно, благодарности нельзя ожидать, Николай? говорил Карл Иваныч с чувством. Николай, сидя у окна, за сапожной работой, утвердительно кивнул головой.
“Twelve years have I lived in this house,” went on Karl, lifting his eyes and his snuff-box towards the ceiling, “and before God I can say that I have loved them, and worked for them, even more than if they had been my own children. You recollect, Nicola, when Woloda had the fever? You recollect how, for nine days and nights, I never closed my eyes as I sat beside his bed? Yes, at that time I was ‘the dear, good Karl Ivanitch’--I was wanted then; but now”--and he smiled ironically--“the children are growing up, and must go to study in earnest. Perhaps they never learnt anything with me, Nicola? Eh?”
— Я двенадцать лет живу в этом доме и могу сказать перед Богом, Николай, продолжал Карл Иваныч, поднимая глаза и табакерку к потолку: — что я их любил и занимался ими больше, чем ежели бы это были мои собственные дети. Ты помнишь, Николай, когда у Володеньки была горячка, помнишь, как я девять дней, не смыкая глаз, сидел у его постели. Да: тогда я был добрый, милый Карл Иваныч, тогда я был нужен; а теперь, прибавил он, иронически улыбаясь: — теперь дети большие стали: им надо серьезно учиться. Точно они здесь не учатся, Николай?
“I am sure they did,” replied Nicola, laying his awl down and straightening a piece of thread with his hands.
— Как же еще учиться, кажется, сказал Николай, положив шило и протягивая обеими руками дратвы.
“No, I am wanted no longer, and am to be turned out. What good are promises and gratitude? Natalia Nicolaevna”--here he laid his hand upon his heart--“I love and revere, but what can SHE I do here? Her will is powerless in this house.” He flung a strip of leather on the floor with an angry gesture. “Yet I know who has been playing tricks here, and why I am no longer wanted. It is because I do not flatter and toady as certain people do. I am in the habit of speaking the truth in all places and to all persons,” he continued proudly, “God be with these children, for my leaving them will benefit them little, whereas I--well, by God’s help I may be able to earn a crust of bread somewhere. Nicola, eh?”
— Да, теперь я не нужен стал, меня и надо прогнать; а где обещания? где благодарность? — Наталью Николаевну я уважаю и люблю, Николай, сказал он, прикладывая руку к груди: — да чтό она?... ее воля в этом доме все равно, чтό вот это; при этом он с выразительным жестом кинул на пол обрезок кожи.— Я знаю, чьи это штуки и отчего я стал ненужен: оттого, что я не льщу и не потакаю во всем, как иные люди. Я привык всегда и перед всеми говорить правду, сказал он гордо. — Бог с ними! Оттого, что меня не будет, они не разбогатеют, а я, Бог милостив, найду себе кусок хлеба.... не так ли, Николай?
Nicola raised his head and looked at Karl as though to consider whether he would indeed be able to earn a crust of bread, but he said nothing. Karl said a great deal more of the same kind--in particular how much better his services had been appreciated at a certain general’s where he had formerly lived (I regretted to hear that). Likewise he spoke of Saxony, his parents, his friend the tailor, Schonheit (beauty), and so on.
Николай поднял голову и посмотрел на Карла Иваныча так, как будто желая удостовериться, действительно ли может он найти кусок хлеба, — но ничего не сказал. Много и долго говорил в этом духе Карл Иваныч: говорил о том, как лучше умели ценить его заслуги у какого-то генерала, где он прежде жил (мне очень больно было это слышать), говорил о Саксонии, о своих родителях, о друге своем портном Schönheit и т. д. и т. д.
I sympathised with his distress, and felt dreadfully sorry that he and Papa (both of whom I loved about equally) had had a difference. Then I returned to my corner, crouched down upon my heels, and fell to thinking how a reconciliation between them might be effected.
Я сочувствовал его горю, и мне больно было, что отец и Карл Иваныч, которых я почти одинаково любил, не поняли друг друга; я опять отправился в угол, сел на пятки и рассуждал о том, как бы восстановить между ними согласие.
Returning to the study, Karl ordered me to get up and prepare to write from dictation. When I was ready he sat down with a dignified air in his arm-chair, and in a voice which seemed to come from a profound abyss began to dictate: “Von al-len Lei-den-shaf-ten die grau-samste ist. Have you written that?” He paused, took a pinch of snuff, and began again: “Die grausamste ist die Un-dank-bar-keit [The most cruel of all passions is ingratitude.] a capital U, mind.” The last word written, I looked at him, for him to go on.
Вернувшись в классную, Карл Иваныч велел мне встать и приготовить тетрадь для писания под диктовку. Когда всё было готово, он величественно опустился в свое кресло и голосом, который, казалось, выходил из какой-то глубины, начал диктовать следующее: «Von al-len Lei-den-schaf-ten die grau-samste ist.... haben sie geschrieben?»13 Здесь он остановился, медленно понюхал табаку и продолжал с новой силой: «die grausamste ist die Un-dank-bar-keit.... Ein grosses U.»14 В ожидании продолжения, написав последнее слово, я посмотрел на него.
“Punctum” (stop), he concluded, with a faintly perceptible smile, as he signed to us to hand him our copy-books.
— Punctum,15 сказал он с едва заметной улыбкой и сделал знак, чтобы мы подали ему тетради.
Several times, and in several different tones, and always with an expression of the greatest satisfaction, did he read out that sentence, which expressed his predominant thought at the moment. Then he set us to learn a lesson in history, and sat down near the window. His face did not look so depressed now, but, on the contrary, expressed eloquently the satisfaction of a man who had avenged himself for an injury dealt him.
Несколько раз, с различными интонациями и с выражением величайшего удовольствия, прочел он это изречение, выражавшее его задушевную мысль; потом задал нам урок из истории и сел у окна. Лицо его не было угрюмо, как прежде; оно выражало довольство человека, достойно отмстившего за нанесенную ему обиду.
By this time it was a quarter to one o’clock, but Karl Ivanitch never thought of releasing us. He merely set us a new lesson to learn. My fatigue and hunger were increasing in equal proportions, so that I eagerly followed every sign of the approach of luncheon. First came the housemaid with a cloth to wipe the plates. Next, the sound of crockery resounded in the dining-room, as the table was moved and chairs placed round it. After that, Mimi, Lubotshka, and Katenka. (Katenka was Mimi’s daughter, and twelve years old) came in from the garden, but Foka (the servant who always used to come and announce luncheon) was not yet to be seen. Only when he entered was it lawful to throw one’s books aside and run downstairs.
Было без четверти час; но Карл Иваныч, казалось, и не думал о том, чтобы отпустить нас: он то-и-дело задавал новые уроки. Скука и аппетит увеличивались в одинаковой мере. Я с сильным нетерпением следил за всеми признаками, доказывавшими близость обеда. Вот дворовая женщина с мочалкой идет мыть тарелки, вот слышно, как шумят посудой в буфете, раздвигают стол и ставят стулья, вот и Мими с Любочкой и Катенькой (Катенька — двенадцатилетняя дочь Мими) идут из саду; но не видать Фоки — дворецкого Фоки, который всегда приходит и объявляет, что кушать готово. Тогда только можно будет бросить книги и, не обращая внимания на Карла Иваныча, бежать вниз.
Hark! Steps resounded on the staircase, but they were not Foka’s. Foka’s I had learnt to study, and knew the creaking of his boots well. The door opened, and a figure unknown to me made its appearance.
Вот слышны шаги по лестнице; но это не Фока! Я изучил его походку и всегда узнаю скрип его сапогов. Дверь отворилась, и в ней показалась фигура, мне совершенно незнакомая.