---
title: "Childhood · Детство"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Детство"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 7 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/7/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Childhood · Детство, section 7. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/7/"
---

# Childhood · Детство

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Детство, Лев Толстой

Tolstoy’s first book: a boy, his tutor, his mother and a country summer, in Russian, English and French.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-childhood/7/#p-N

[¶0] AT the head of the cavalcade rode Turka, on a hog-backed roan. On his head he wore a shaggy cap, while, with a magnificent horn slung across his shoulders and a knife at his belt, he looked so cruel and inexorable that one would have thought he was going to engage in bloody strife with his fellow men rather than to hunt a small animal. Around the hind legs of his horse the hounds gambolled like a cluster of checkered, restless balls. If one of them wished to stop, it was only with the greatest difficulty that it could do so, since not only had its leash-fellow also to be induced to halt, but at once one of the huntsmen would wheel round, crack his whip, and shout to the delinquent, “Back to the pack, there!” Arrived at a gate, Papa told us and the huntsmen to continue our way along the road, and then rode off across a cornfield. The harvest was at its height. On the further side of a large, shining, yellow stretch of cornland lay a high purple belt of forest which always figured in my eyes as a distant, mysterious region behind which either the world ended or an uninhabited waste began. This expanse of corn-land was dotted with swathes and reapers, while along the lanes where the sickle had passed could be seen the backs of women as they stooped among the tall, thick grain or lifted armfuls of corn and rested them against the shocks. In one corner a woman was bending over a cradle, and the whole stubble was studded with sheaves and cornflowers. In another direction shirt-sleeved men were standing on waggons, shaking the soil from the stalks of sheaves, and stacking them for carrying. As soon as the foreman (dressed in a blouse and high boots, and carrying a tally-stick) caught sight of Papa, he hastened to take off his lamb’s-wool cap and, wiping his red head, told the women to get up. Papa’s chestnut horse went trotting along with a prancing gait as it tossed its head and swished its tail to and fro to drive away the gadflies and countless other insects which tormented its flanks, while his two greyhounds--their tails curved like sickles--went springing gracefully over the stubble. Milka was always first, but every now and then she would halt with a shake of her head to await the whipper-in. The chatter of the peasants; the rumbling of horses and waggons; the joyous cries of quails; the hum of insects as they hung suspended in the motionless air; the smell of the soil and grain and steam from our horses; the thousand different lights and shadows which the burning sun cast upon the yellowish-white cornland; the purple forest in the distance; the white gossamer threads which were floating in the air or resting on the soil-all these things I observed and heard and felt to the core.

> Russian: Доезжачий, прозывавшийся Турка, на голубой, горбоносой лошади, в мохнатой шапке, с огромным рогом за плечами и ножом на поясе, ехал впереди всех. По мрачной и свирепой наружности этого человека скорее можно было подумать, что он едет на смертный бой, чем на охоту. Около задних ног его лошади, пестрым, волнующимся клубком, бежали сомкнутые гончие. Жалко было видеть, какая участь постигала ту несчастную, которой вздумывалось отстать. Ей надо было с большими усилиями перетянуть свою подругу, и когда она достигала этого, один из выжлятников, ехавших сзади, непременно хлопал по ней арапником, приговаривая: «в кучу!» Выехав за ворота, папа велел охотникам и нам ехать по дороге, а сам повернул в ржаное поле. Хлебная уборка была во всем разгаре. Необозримое, блестяще-желтое поле замыкалось только с одной стороны высоким, синеющим лесом, который тогда казался мне самым отдаленным, таинственным местом, за которым или кончается свет, или начинаются необитаемые страны. Все поле было покрыто копнами и народом. В высокой, густой ржи виднелись кой-где, на выжатой полосе, согнутая спина жницы, взмах колосьев, когда она перекладывала их между пальцев, женщина, в тени, нагнувшаяся над люлькой, и разбросанные снопы по усеянному васильками жнивью. В другой стороне мужики в одних рубахах, стоя на телегах, накладывали копны и пылили по сухому, раскаленному полю. Староста, в сапогах и армяке в накидку, с бирками в руке, издалека заметив папа, снял свою поярковую шляпу, утирал рыжую голову и бороду полотенцем и покрикивал на баб. Рыженькая лошадка, на которой ехал папа, шла легкой, игривой ходой, изредка опуская голову к груди, вытягивая поводья и смахивая густым хвостом оводов и мух, которые жадно лепились на нее. Две борзые собаки, напряженно загнув хвост серпом и высоко поднимая ноги, грациозно перепрыгивали по высокому жнивью, за ногами лошади; Милка бежала впереди и, загнув голову, ожидала прикормки. Говор народа, топот лошадей и телег, веселый свист перепелов, жужжание насекомых, которые неподвижными стаями вились в воздухе, запах полыни, соломы и лошадиного пота, тысячи различных цветов и теней, которые разливало палящее солнце по светло-желтому жнивью, синей дали леса и бело-лиловым облакам, белые паутины, которые носились в воздухе или ложились по жнивью, — всё это я видел, слышал и чувствовал.

[¶1] Arrived at the Kalinovo wood, we found the carriage awaiting us there, with, beside it, a one-horse waggonette driven by the butler--a waggonette in which were a tea-urn, some apparatus for making ices, and many other attractive boxes and bundles, all packed in straw! There was no mistaking these signs, for they meant that we were going to have tea, fruit, and ices in the open air. This afforded us intense delight, since to drink tea in a wood and on the grass and where none else had ever drunk tea before seemed to us a treat beyond expressing.

> Russian: Подъехав к Калиновому лесу, мы нашли линейку уже там и, сверх всякого ожидания, еще телегу в одну лошадь, на середине которой сидел буфетчик. Из-под сена виднелись: самовар, кадка с мороженой формой и еще кой-какие привлекательные узелки и коробочки. Нельзя было ошибиться: это был чай на чистом воздухе, мороженое и фрукты. При виде телеги, мы изъявили шумную радость, потому что пить чай в лесу на траве и вообще на таком месте, на котором никто и никогда не пивал чаю, считалось большим наслаждением.

[¶2] When Turka arrived at the little clearing where the carriage was halted he took Papa’s detailed instructions as to how we were to divide ourselves and where each of us was to go (though, as a matter of fact, he never acted according to such instructions, but always followed his own devices). Then he unleashed the hounds, fastened the leashes to his saddle, whistled to the pack, and disappeared among the young birch trees the liberated hounds jumping about him in high delight, wagging their tails, and sniffing and gambolling with one another as they dispersed themselves in different directions.

> Russian: Турка подъехал к острову, остановился, внимательно выслушал от папа подробное наставление, как равняться и куда выходить (впрочем, он никогда не соображался с этим наставлением, а делал по своему), разомкнул собак, не спеша второчил смычки, сел на лошадь и, посвистывая, скрылся за молодыми березками. Разомкнутые гончие прежде всего маханиями хвостов выразили свое удовольствие, встряхнулись, оправились и потом уже маленькой рысцой, принюхиваясь и махая хвостами, побежали в разные стороны.

[¶3] “Has anyone a pocket-handkerchief to spare?” asked Papa. I took mine from my pocket and offered it to him.

> Russian: — Есть у тебя платок? спросил папа. Я вынул из кармана и показал ему.

[¶4] “Very well. Fasten it to this greyhound here.”

> Russian: — Ну, так возьми на платок эту серую собаку....

[¶5] “Gizana?” I asked, with the air of a connoisseur.

> Russian: — Жирана? сказал я, с видом знатока.

[¶6] “Yes. Then run him along the road with you. When you come to a little clearing in the wood stop and look about you, and don’t come back to me without a hare.”

> Russian: — Да; и беги по дороге. Когда придет полянка, остановись и смотри: ко мне без зайца не приходить!

[¶7] Accordingly I tied my handkerchief round Gizana’s soft neck, and set off running at full speed towards the appointed spot, Papa laughing as he shouted after me, “Hurry up, hurry up or you’ll be late!”

> Russian: Я обмотал платком мохнатую шею Жирана и опрометью бросился бежать к назначенному месту. Папа смеялся и кричал мне вслед: — Скорей, скорей, а то опоздаешь.

[¶8] Every now and then Gizana kept stopping, pricking up his ears, and listening to the hallooing of the beaters. Whenever he did this I was not strong enough to move him, and could do no more than shout, “Come on, come on!” Presently he set off so fast that I could not restrain him, and I encountered more than one fall before we reached our destination. Selecting there a level, shady spot near the roots of a great oak-tree, I lay down on the turf, made Gizana crouch beside me, and waited. As usual, my imagination far outstripped reality. I fancied that I was pursuing at least my third hare when, as a matter of fact, the first hound was only just giving tongue. Presently, however, Turka’s voice began to sound through the wood in louder and more excited tones, the baying of a hound came nearer and nearer, and then another, and then a third, and then a fourth, deep throat joined in the rising and falling cadences of a chorus, until the whole had united their voices in one continuous, tumultuous burst of melody. As the Russian proverb expresses it, “The forest had found a tongue, and the hounds were burning as with fire.” My excitement was so great that I nearly swooned where I stood. My lips parted themselves as though smiling, the perspiration poured from me in streams, and, in spite of the tickling sensation caused by the drops as they trickled over my chin, I never thought of wiping them away. I felt that a crisis was approaching. Yet the tension was too unnatural to last. Soon the hounds came tearing along the edge of the wood, and then--behold, they were racing away from me again, and of hares there was not a sign to be seen! I looked in every direction and Gizana did the same--pulling at his leash at first and whining. Then he lay down again by my side, rested his muzzle on my knees, and resigned himself to disappointment. Among the naked roots of the oak-tree under which I was sitting. I could see countless ants swarming over the parched grey earth and winding among the acorns, withered oak-leaves, dry twigs, russet moss, and slender, scanty blades of grass. In serried files they kept pressing forward on the level track they had made for themselves--some carrying burdens, some not. I took a piece of twig and barred their way. Instantly it was curious to see how they made light of the obstacle. Some got past it by creeping underneath, and some by climbing over it. A few, however, there were (especially those weighted with loads) who were nonplussed what to do. They either halted and searched for a way round, or returned whence they had come, or climbed the adjacent herbage, with the evident intention of reaching my hand and going up the sleeve of my jacket. From this interesting spectacle my attention was distracted by the yellow wings of a butterfly which was fluttering alluringly before me. Yet I had scarcely noticed it before it flew away to a little distance and, circling over some half-faded blossoms of white clover, settled on one of them. Whether it was the sun’s warmth that delighted it, or whether it was busy sucking nectar from the flower, at all events it seemed thoroughly comfortable. It scarcely moved its wings at all, and pressed itself down into the clover until I could hardly see its body. I sat with my chin on my hands and watched it with intense interest.

> Russian: Жиран беспрестанно останавливался, поднимая уши, и прислушивался к порсканью охотников. У меня недоставало сил стащить его с места, и я начинал кричать: «ату! ату!» Тогда Жиран рвался так сильно, что я насилу мог удерживать его, и не раз упал, покуда добрался до места. Избрав у корня высокого дуба тенистое и ровное место, я лег на траву, усадил подле себя Жирана и начал ожидать. Воображение мое, как всегда бывает в подобных случаях, ушло далеко вперед действительности: я воображал себе, что травлю уже третьего зайца, в то время, как отозвалась в лесу первая гончая. Голос Турки громче и одушевленнее раздался по лесу; гончая взвизгивала, и голос ее слышался чаще и чаще; к нему присоединился другой, басистый голос, потом третий, четвертый.... Голоса эти то замолкали, то перебивали друг друга. Звуки постепенно становились сильнее и непрерывнее и наконец слились в один звонкий, заливистый гул. Остров был голосистый и гончие варили варом. Услыхав это, я замер на своем месте. Вперив глаза в опушку, я бессмысленно улыбался; пот катился с меня градом, и хотя капли его, сбегая по подбородку, щекотали меня, я не вытирал их. Мне казалось, что не может быть решительнее этой минуты. Положение этой напряженности было слишком неестественно, чтобы продолжаться долго. Гончие то заливались около самой опушки, то постепенно отдалялись от меня; зайца не было. Я стал смотреть по сторонам. С Жираном было то же самое: сначала он рвался и взвизгивал, потом лег подле меня, положил морду мне на колени и успокоился. Около оголившихся корней того дуба, под которым я сидел, по серой, сухой земле, между сухими дубовыми листьями, жолудьми, пересохшими, обомшалыми хворостинками, желто- зеленым мхом и изредка пробивавшимися, тонкими, зелеными травками, кишмя кишели муравьи. Они, один за другим, торопились, по пробитым ими торным дорожкам: некоторые с тяжестями, другие порожняком. Я взял в руки хворостину и загородил ею дорогу. Надо было видеть, как одни, презирая опасность, подлезали под нее, другие перелезали через; а некоторые, особенно те, которые были с тяжестями, совершенно терялись и не знали, чтó делать: останавливались, искали обхода, или ворочались назад, или по хворостинке добирались до моей руки и, кажется, намеревались забраться под рукав моей курточки. От этих интересных наблюдений я был отвлечен бабочкой, с желтыми крылышками, которая чрезвычайно заманчиво вилась передо мною. Как только я обратил на нее внимание, она отлетела от меня шага на два, повилась над почти увядшим белым цветком дикого клевера и села на него. Не знаю, солнышко ли ее пригрело, или она брала сок из этой травки — только видно было, что ей очень хорошо. Она изредка взмахивала крылышками и прижималась к цветку, наконец совсем замерла. Я положил голову на обе руки и с удовольствием смотрел на нее.

[¶9] Suddenly Gizana sprang up and gave me such a violent jerk that I nearly rolled over. I looked round. At the edge of the wood a hare had just come into view, with one ear bent down and the other one sharply pricked. The blood rushed to my head, and I forgot everything else as I shouted, slipped the dog, and rushed towards the spot. Yet all was in vain. The hare stopped, made a rush, and was lost to view.

> Russian: Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой, что я чуть было не упал. Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в голову и я всё забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым голосом, пустил собаку и бросился бежать. Но не успел я этого сделать, как уже стал раскаяваться: заяц присел, сделал прыжок, и больше я его не видал.

[¶10] How confused I felt when at that moment Turka stepped from the undergrowth (he had been following the hounds as they ran along the edges of the wood)! He had seen my mistake (which had consisted in my not biding my time), and now threw me a contemptuous look as he said, “Ah, master!” And you should have heard the tone in which he said it! It would have been a relief to me if he had then and there suspended me to his saddle instead of the hare. For a while I could only stand miserably where I was, without attempting to recall the dog, and ejaculate as I slapped my knees, “Good heavens! What a fool I was!” I could hear the hounds retreating into the distance, and baying along the further side of the wood as they pursued the hare, while Turka rallied them with blasts on his gorgeous horn: yet I did not stir.

> Russian: Но каков был мой стыд, когда вслед за гончими, которые в голос вывели на опушку, из-за кустов показался Турка! Он видел мою ошибку (которая состояла в том, что я не выдержал) и, презрительно взглянув на меня, сказал только: «эх, барин!» Но надо знать, как это было сказано! Мне было бы легче, ежели бы он меня, как зайца, повесил на седло. Долго стоял я в сильном отчаянии на том же месте, не звал собаки и только твердил, ударяя себя по ляжкам. — Боже мой, чтó я наделал! Я слышал, как гончие погнали дальше, как застукали20 на другой стороне острова, отбили зайца, и как Турка в свой огромный рог вызывал собак, — но всё не трогался с места....