---
title: "Father Sergius · Отец Сергий"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Aylmer Maude"
title_ru: "Отец Сергий"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude, Father Sergius · Отец Сергий. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/"
---

# Father Sergius · Отец Сергий

*Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude*

Russian: Отец Сергий, Лев Толстой

A guards officer becomes a famous hermit and finds he is still himself: Tolstoy in Russian and English.

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/7.md)
8. [Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/8.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/1/#p-N

[¶0] In Petersburg in the eighteen-forties a surprising event occurred. An officer of the Cuirassier Life Guards, a handsome prince who everyone predicted would become aide-de-camp to the Emperor Nicholas I and have a brilliant career, left the service, broke off his engagement to a beautiful maid of honour, a favourite of the Empress’s, gave his small estate to his sister, and retired to a monastery to become a monk. This event appeared extraordinary and inexplicable to those who did not know his inner motives, but for Prince Stepan Kasatsky himself it all occurred so naturally that he could not imagine how he could have acted otherwise.

> Russian: В Петербурге в 40-х годах случилось удивившее всех событие: красавец, князь, командир лейб-эскадрона кирасирского полка, которому все предсказывали и флигель-адъютантство и блестящую карьеру при императоре Николае I, за месяц до свадьбы с красавицей фрейлиной, пользовавшейся особой милостью императрицы, подал в отставку, разорвал свою связь с невестой, отдал небольшое имение свое сестре и уехал в монастырь, с намерением поступить в него монахом. Событие казалось необыкновенным и необъяснимым для людей, не знавших внутренних причин его; для самого же князя Степана Касатского всё это сделалось так естественно, что он не мог и представить себе, как бы он мог поступить иначе.

[¶1] His father, a retired colonel of the Guards, had died when Stepan was twelve, and sorry as his mother was to part from her son, she entered him at the Military College as her deceased husband had intended. The widow herself, with her daughter, Varvara, moved to Petersburg to be near her son and have him with her for the holidays.

> Russian: Отец Степана Касатского, отставной полковник гвардии, умер, когда сыну было двенадцать лет. Как ни жаль было матери отдавать сына из дома, она не решилась не исполнить воли покойного мужа, который в случае своей смерти завещал не держать сына дома, а отдать в корпус, и отдала его в корпус. Сама же вдова с дочерью Варварой переехала в Петербург, чтобы жить там же, где сын, и брать его на праздники.

[¶2] The boy was distinguished both by his brilliant ability and by his immense self-esteem. He was first both in his studies--especially in mathematics, of which he was particularly fond--and also in drill and in riding. Though of more than average height, he was handsome and agile, and he would have been an altogether exemplary cadet had it not been for his quick temper. He was remarkably truthful, and was neither dissipated nor addicted to drink. The only faults that marred his conduct were fits of fury to which he was subject and during which he lost control of himself and became like a wild animal. He once nearly threw out of the window another cadet who had begun to tease him about his collection of minerals. On another occasion he came almost completely to grief by flinging a whole dish of cutlets at an officer who was acting as steward, attacking him and, it was said, striking him for having broken his word and told a barefaced lie. He would certainly have been reduced to the ranks had not the Director of the College hushed up the whole matter and dismissed the steward.

> Russian: Мальчик выдавался блестящими способностями и огромным самолюбием, вследствие чего он был первым и по наукам, в особенности по математике, к которой он имел особенное пристрастие, и по фронту и верховой езде. Несмотря на свой выше обыкновенного рост, он был красив и ловок. Кроме того, и по поведению он был бы образцовым кадетом, если бы не его вспыльчивость. Он не пил, не распутничал и был замечательно правдив. Одно, что мешало ему быть образцовым, были находившие на него вспышки гнева, во время которых он совершенно терял самообладание и делался зверем. Один раз он чуть не выкинул из окна кадета, начавшего трунить над его коллекцией минералов. Другой раз он чуть было не погиб: целым блюдом котлет пустил в эконома, бросился на офицера и, говорят, ударил его за то, что тот отрекся от своих слов и прямо в лицо солгал. Его наверно бы разжаловали в солдаты, если бы директор корпуса не скрыл всё дело и не выгнал эконома.

[¶3] By the time he was eighteen he had finished his College course and received a commission as lieutenant in an aristocratic regiment of the Guards. The Emperor Nicholas Pavlovich (Nicholas I) had noticed him while he was still at the College, and continued to take notice of him in the regiment, and it was on this account that people predicted for him an appointment as aide-de-camp to the Emperor. Kasatsky himself strongly desired it, not from ambition only but chiefly because since his cadet days he had been passionately devoted to Nicholas Pavlovich. The Emperor had often visited the Military College and every time Kasatsky saw that tall erect figure, with breast expanded in its military overcoat, entering with brisk step, saw the cropped side-whiskers, the moustache, the aquiline nose, and heard the sonorous voice exchanging greetings with the cadets, he was seized by the same rapture that he experienced later on when he met the woman he loved. Indeed, his passionate adoration of the Emperor was even stronger: he wished to sacrifice something--everything, even himself--to prove his complete devotion. And the Emperor Nicholas was conscious of evoking this rapture and deliberately aroused it. He played with the cadets, surrounded himself with them, treating them sometimes with childish simplicity, sometimes as a friend, and then again with majestic solemnity. After that affair with the officer, Nicholas Pavlovich said nothing to Kasatsky, but when the latter approached he waved him away theatrically, frowned, shook his finger at him, and afterwards when leaving, said: ‘Remember that I know everything. There are some things I would rather not know, but they remain here,’ and he pointed to his heart.

> Russian: Восемнадцати лет он был выпущен офицером в гвардейский аристократический полк. Император Николай Павлович знал его еще в корпусе и отличал его и после в полку, так что ему пророчили флигель-адъютантство. И Касатский сильно желал этого не только из честолюбия, но, главное, потому, что еще со времен корпуса страстно, именно страстно, любил Николая Павловича. Всякий приезд Николая Павловича в корпус, — а он часто езжал к ним, — когда входила бодрым шагом эта высокая, с выпяченной грудью, горбатым носом над усами и с подрезанными бакенбардами фигура в военном сюртуке и могучим голосом здоровалась с кадетами, Касатский испытывал восторг влюбленного, такой же, какой он испытывал после, когда встречал предмет любви. Только влюбленный восторг к Николаю Павловичу был сильнее. Хотелось показать ему свою беспредельную преданность, пожертвовать чем-нибудь, всем собой ему. И Николай Павлович знал, что возбуждает этот восторг, и умышленно вызывал его. Он играл с кадетами, окружал себя ими, то ребячески просто, то дружески, то торжественно-величественно обращаясь с ними. После последней истории Касатского с офицером Николай Павлович ничего не сказал Касатскому, но, когда тот близко подошел к нему, он театрально отстранил его и, нахмурившись, погрозил пальцем и потом, уезжая, сказал: — Знайте, что всё мне известно, но некоторые вещи я не хочу знать. Но они здесь. Он показал на сердце.

[¶4] When on leaving College the cadets were received by the Emperor, he did not again refer to Kasatsky’s offence, but told them all, as was his custom, that they should serve him and the fatherland loyally, that he would always be their best friend, and that when necessary they might approach him direct. All the cadets were as usual greatly moved, and Kasatsky even shed tears, remembering the past, and vowed that he would serve his beloved Tsar with all his soul.

> Russian: Когда же выпущенные кадеты являлись ему, он уже не поминал об этом, сказал, как всегда, что они все могут прямо обращаться к нему, чтоб они верно служили ему и отечеству, а он всегда останется их первым другом. Все, как всегда, были тронуты, а Касатский, помня прошедшее, плакал слезами и дал обет служить любимому царю всеми своими силами.

[¶5] When Kasatsky took up his commission his mother moved with her daughter first to Moscow and then to their country estate. Kasatsky gave half his property to his sister and kept only enough to maintain himself in the expensive regiment he had joined.

> Russian: Когда Касатский вышел в полк, мать его переехала с дочерью сначала в Москву, а потом в деревню. Касатский отдал сестре половину состояния. То, что оставалось у него, было только достаточно для того, чтобы содержать себя в том роскошном полку, в котором он служил.

[¶6] To all appearance he was just an ordinary, brilliant young officer of the Guards making a career for himself; but intense and complex strivings went on within him. From early childhood his efforts had seemed to be very varied, but essentially they were all one and the same. He tried in everything he took up to attain such success and perfection as would evoke praise and surprise. Whether it was his studies or his military exercises, he took them up and worked at them till he was praised and held up as an example to others. Mastering one subject he took up another, and obtained first place in his studies. For example, while still at College he noticed in himself an awkwardness in French conversation, and contrived to master French till he spoke it as well as Russian, and then he took up chess and became an excellent player.

> Russian: С внешней стороны Касатский казался самым обыкновенным молодым блестящим гвардейцем, делающим карьеру, но внутри его шла сложная и напряженная работа. Работа с самого его детства шла, повидимому, самая разнообразная, но в сущности всё одна и та же, состоящая в том, чтобы во всех делах, представлявшихся ему на пути, достигать совершенства и успеха, вызывающего похвалы и удивление людей. Было ли это ученье, науки, он брался за них и работал до тех пор, пока его хвалили и ставили в пример другим. Добившись одного, он брался за другое. Так он добился первого места по наукам, так он, еще будучи в корпусе, заметив раз за собой неловкость в разговоре по-французски, добился до того, чтобы овладеть французским, как русским; так он потом, занявшись шахматами, добился того, что, еще будучи в корпусе, стал отлично играть.

[¶7] Apart from his main vocation, which was the service of his Tsar and the fatherland, he always set himself some particular aim, and however unimportant it was, devoted himself completely to it and lived for it until it was accomplished. And as soon as it was attained another aim would immediately present itself, replacing its predecessor. This passion for distinguishing himself, or for accomplishing something in order to distinguish himself, filled his life. On taking up his commission he set himself to acquire the utmost perfection in knowledge of the service, and very soon became a model officer, though still with the same fault of ungovernable irascibility, which here in the service again led him to commit actions inimical to his success. Then he took to reading, having once in conversation in society felt himself deficient in general education--and again achieved his purpose. Then, wishing to secure a brilliant position in high society, he learnt to dance excellently and very soon was invited to all the balls in the best circles, and to some of their evening gatherings. But this did not satisfy him: he was accustomed to being first, and in this society was far from being so.

> Russian: Кроме общего призвания жизни, которое состояло в служении царю и отечеству, у него всегда была поставлена какая-нибудь цель, и, как бы ничтожна она ни была, он отдавался ей весь и жил только для нее до тех пор, пока не достигал ее. Но как только он достигал назначенной цели, так другая тотчас вырастала в его сознании и сменяла прежнюю. Это-то стремление отличиться и, для того, чтобы отличиться, достигнуть поставленной цели, наполняло его жизнь. Так, по выходе в офицеры, он задался целью наивозможнейшего совершенства в знании службы и очень скоро стал образцовым офицером, хотя и опять с тем недостатком неудержимой вспыльчивости, которая и на службе вовлекла его в дурные и вредные для успеха поступки. Потом, почувствовав раз в светском разговоре свой недостаток общего образования, задался мыслью пополнить его и засел за книги, и добился того, чего хотел. Потом он задался мыслью достигнуть блестящего положения в высшем светском обществе, выучился отлично танцовать и очень скоро достиг того, что был зван на все великосветские балы и на некоторые вечера. Но это положение не удовлетворяло его. Он привык быть первым, а в этом деле он далеко не был им.

[¶8] The highest society then consisted, and I think always consist, of four sorts of people: rich people who are received at Court, people not wealthy but born and brought up in Court circles, rich people who ingratiate themselves into the Court set, and people neither rich nor belonging to the Court but who ingratiate themselves into the first and second sets. Kasatsky did not belong to the first two sets, but was readily welcomed in the others. On entering society he determined to have relations with some society lady, and to his own surprise quickly accomplished this purpose. He soon realized, however, that the circles in which he moved were not the highest, and that though he was received in the highest spheres he did not belong to them. They were polite to him, but showed by their whole manner that they had their own set and that he was not of it. And Kasatsky wished to belong to that inner circle. To attain that end it would be necessary to be an aide-de-camp to the Emperor--which he expected to become--or to marry into that exclusive set, which he resolved to do. And his choice fell on a beauty belonging to the Court, who not merely belonged to the circle into which he wished to be accepted, but whose friendship was coveted by the very highest people and those most firmly established in that highest circle. This was Countess Korotkova. Kasatsky began to pay court to her, and not merely for the sake of his career. She was extremely attractive and he soon fell in love with her. At first she was noticeably cool towards him, but then suddenly changed and became gracious, and her mother gave him pressing invitations to visit them. Kasatsky proposed and was accepted. He was surprised at the facility with which he attained such happiness. But though he noticed something strange and unusual in the behaviour towards him of both mother and daughter, he was blinded by being so deeply in love, and did not realize what almost the whole town knew--namely, that his fiancee had been the Emperor Nicholas’s mistress the previous year.

> Russian: Высшее общество тогда состояло, да, я думаю, всегда и везде состоит из четырех сортов людей: из 1) людей богатых и придворных; из 2) небогатых людей, но родившихся и выросших при дворе; 3) из богатых людей, подделывающихся к придворным, и 4) из небогатых и непридворных людей, подделывающихся к первым и вторым. Касатский не принадлежал к первым. Касатский был охотно принимаем в последние два круга. Даже вступая в свет, он задал себе целью связь с женщиной света — и неожиданно для себя скоро достиг этого. Но очень скоро он увидал, что те круги, в которых он вращался, были круги низшие, а что были высшие круги, и что в этих высших придворных кругах, хотя его и принимали, он был чужой; с ним были учтивы, но всё обращение показывало, что есть свои и он не свой. И Касатский захотел быть там своим. Для этого надо было быть или флигель-адъютантом, — и он дожидался этого, — или жениться в этом кругу. И он решил, что сделает это. И он избрал девушку, красавицу, придворную, не только свою в том обществе, в которое он хотел вступить, но такую, с которой старались сближаться все самые высоко и твердо поставленные в высшем кругу люди. Это была графиня Короткова. Касатский не для одной карьеры стал ухаживать за Коротковой, она была необыкновенно привлекательна, и он скоро влюбился в нее. Сначала она была особенно холодна к нему, но потом вдруг всё изменилось, и она стала ласкова, и ее мать особенно усиленно приглашала его к себе. Касатский сделал предложение, и был принят. Он был удивлен легкости, с которой он достиг такого счастья, и чем-то особенным, странным в обращении и матери и дочери. Он был очень влюблен и ослеплен и потому не заметил того, что знали почти все в городе, что его невеста была за год тому назад любовницей Николая Павловича.

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/2/#p-N

[¶0] Two weeks before the day arranged for the wedding, Kasatsky was at Tsarskoe Selo at his fiancee’s country place. It was a hot day in May. He and his betrothed had walked about the garden and were sitting on a bench in a shady linden alley. Mary’s white muslin dress suited her particularly well, and she seemed the personification of innocence and love as she sat, now bending her head, now gazing up at the very tall and handsome man who was speaking to her with particular tenderness and self-restraint, as if he feared by word or gesture to offend or sully her angelic purity. Kasatsky belonged to those men of the eighteen-forties (they are now no longer to be found) who while deliberately and without any conscientious scruples condoning impurity in themselves, required ideal and angelic purity in their women, regarded all unmarried women of their circle as possessed of such purity, and treated them accordingly. There was much that was false and harmful in this outlook, as concerning the laxity the men permitted themselves, but in regard to the women that old-fashioned view (sharply differing from that held by young people to-day who see in every girl merely a female seeking a mate) was, I think, of value. The girls, perceiving such adoration, endeavoured with more or less success to be goddesses. Such was the view Kasatsky held of women, and that was how he regarded his fiancee. He was particularly in love that day, but did not experience any sensual desire for her. On the contrary he regarded her with tender adoration as something unattainable.

> Russian: За две недели до назначенного дня свадьбы Касатский сидел в Царском Селе на даче у своей невесты. Был жаркий майский день. Жених с невестой походили по саду и сели на лавочке в тенистой липовой аллее. Мэри была особенно хороша в белом кисейном платье. Она казалась олицетворением невинности и любви. Она сидела, то опустив голову, то взглядывая на огромного красавца, который с особенной нежностью, осторожностью говорил с ней, каждым своим жестом, словом боясь оскорбить, осквернить ангельскую чистоту невесты. Касатский принадлежал к тем людям 40-х годов, которых уже нет нынче, к людям, которые, сознательно допуская для себя и внутренно не осуждая нечистоту в половом отношении, требовали от жены идеальной, небесной чистоты, и эту самую небесную чистоту признавали в каждой девушке своего круга и так относились к ним. В таком взгляде было много неверного и вредного в той распущенности, которую позволяли себе мужчины, но по отношению женщин такой взгляд, резко отличающийся от взгляда теперешних молодых людей, видящих в каждой девушке ищущую себе дружку самку, — такой взгляд был, я думаю, полезен. Девушки, видя такое обоготворение, старались и быть более или менее богинями. Такого взгляда на женщин держался и Касатский и так смотрел на свою невесту. Он был особенно влюблен в этот день и не испытывал ни малейшей чувственности к невесте, напротив, с умилением смотрел на нее, как на нечто недосягаемое.

[¶1] He rose to his full height, standing before her with both hands on his sabre.

> Russian: Он встал во весь свой большой рост и стал перед нею, опершись обеими руками на саблю.

[¶2] ‘I have only now realized what happiness a man can experience! And it is you, my darling, who have given me this happiness,’ he said with a timid smile.

> Russian: — Я только теперь узнал всё то счастье, которое может испытать человек. И это вы, это ты, — сказал он, робко улыбаясь, — дала мне это!

[¶3] Endearments had not yet become usual between them, and feeling himself morally inferior he felt terrified at this stage to use them to such an angel.

> Russian: Он был в том периоде, когда «ты» еще не сделалось привычно, и ему, смотря нравственно снизу вверх на нее, страшно было говорить «ты» этому ангелу.

[¶4] ‘It is thanks to you that I have come to know myself. I have learnt that I am better than I thought.’

> Russian: — Я себя узнал благодаря... тебе, узнал, что я лучше, чем я думал.

[¶5] ‘I have known that for a long time. That was why I began to love you.’

> Russian: — Я давно это знаю. Я за то-то и полюбила вас.

[¶6] Nightingales trilled near by and the fresh leafage rustled, moved by a passing breeze.

> Russian: Соловей защелкал вблизи, свежая листва зашевелилась от набежавшего ветерка.

[¶7] He took her hand and kissed it, and tears came into his eyes. She understood that he was thanking her for having said she loved him. He silently took a few steps up and down, and then approached her again and sat down.

> Russian: Он взял ее руку и поцеловал ее, и слезы выступили ему на глаза. Она поняла, что он благодарит ее за то, что она сказала, что полюбила его. Он прошелся, помолчал, потом подошел, сел.

[¶8] ‘You know... I have to tell you... I was not disinterested when I began to make love to you. I wanted to get into society; but later... how unimportant that became in comparison with you--when I got to know you. You are not angry with me for that?’

> Russian: — Вы знаете, ты знаешь, ну, всё равно. Я сблизился с тобой не бескорыстно, я хотел установить связи с светом, но потом... Как ничтожно стало это в сравнении с тобой, когда я узнал тебя. Ты не сердишься на меня за это?

[¶9] She did not reply but merely touched his hand. He understood that this meant: ‘No, I am not angry.’

> Russian: Она не отвечала и только тронула рукой его руку. Он понял, что это значило: «Нет, не сержусь».

[¶10] ‘You said...’ He hesitated. It seemed too bold to say. ‘You said that you began to love me. I believe it--but there is something that troubles you and checks your feeling. What is it?’

> Russian: — Да, ты вот сказала... — он замялся, ему показалось это слишком дерзко, — ты сказала, что полюбила меня, но, прости меня, я верю, но что-то, кроме этого, есть, что тебя тревожит и мешает. Что это?

[¶11] ‘Yes--now or never!’ thought she. ‘He is bound to know of it anyway. But now he will not forsake me. Ah, if he should, it would be terrible!’ And she threw a loving glance at his tall, noble, powerful figure. She loved him now more than she had loved the Tsar, and apart from the Imperial dignity would not have preferred the Emperor to him.

> Russian: «Да, теперь или никогда, — подумала она. — Всё равно он узнает. Но теперь он не уйдет. Ах, если бы он ушел, это было бы ужасно!» И она любовным взглядом окинула всю его большую, благородную, могучую фигуру. Она любила его теперь больше Николая и, если бы не императорство, не променяла бы этого на того.

[¶12] ‘Listen! I cannot deceive you. I have to tell you. You ask what it is? It is that I have loved before.’

> Russian: — Послушайте. Я не могу быть неправдива. Я должна сказать всё. Вы спрашиваете, что? То, что я любила.

[¶13] She again laid her hand on his with an imploring gesture. He was silent.

> Russian: Она положила свою руку на его умоляющим жестом. Он молчал.

[¶14] ‘You want to know who it was? It was--the Emperor.’

> Russian: — Вы хотите знать, кого? Да, его, государя.

[¶15] ‘We all love him. I can imagine you, a schoolgirl at the Institute...’

> Russian: — Мы все любим его, я воображаю, вы в институте...

[¶16] ‘No, it was later. I was infatuated, but it passed... I must tell you...’

> Russian: — Нет, после. Это было увлеченье, но потом прошло. Но я должна сказать...

[¶17] ‘Well, what of it?’

> Russian: — Ну, так что же?

[¶18] ‘No, it was not simply--’ She covered her face with her hands.

> Russian: — Нет, я не просто. Она закрыла лицо руками.

[¶19] ‘What? You gave yourself to him?’

> Russian: — Как? Вы отдались ему?

[¶20] She was silent.

> Russian: Она молчала.

[¶21] ‘His mistress?’

> Russian: — Любовницей?

[¶22] She did not answer.

> Russian: Она молчала.

[¶23] He sprang up and stood before her with trembling jaws, pale as death. He now remembered how the Emperor, meeting him on the Nevsky, had amiably congratulated him.

> Russian: Он вскочил и бледный как смерть, с трясущимися скулами, стоял перед нею. Он вспомнил теперь, как Николай Павлович, встретив его на Невском, ласково поздравлял его.

[¶24] ‘O God, what have I done! Stiva!’

> Russian: — Боже мой, что я сделала, Стива!

[¶25] ‘Don’t touch me! Don’t touch me! Oh, how it pains!’

> Russian: — Не трогайте, не трогайте меня. О, как больно!

[¶26] He turned away and went to the house. There he met her mother.

> Russian: Он повернулся и пошел к дому. В доме он встретил мать.

[¶27] ‘What is the matter, Prince? I...’ She became silent on seeing his face. The blood had suddenly rushed to his head.

> Russian: — Вы что, князь? Я... — Она замолчала, увидав его лицо. Кровь вдруг ударила ему в лицо.

[¶28] ‘You knew it, and used me to shield them! If you weren’t a woman...!’ he cried, lifting his enormous fist, and turning aside he ran away.

> Russian: — Вы знали это и мной хотели прикрыть их. Если бы вы не были женщины, — вскрикнул он, подняв огромный кулак над нею, и, довернувшись, убежал.

[¶29] Had his fiancee’s lover been a private person he would have killed him, but it was his beloved Tsar.

> Russian: Если бы тот, кто был любовником его невесты, был бы частный человек, он убил бы его, но это был обожаемый царь.

[¶30] Next day he applied both for furlough and his discharge, and professing to be ill, so as to see no one, he went away to the country.

> Russian: На другой же день он подал в отпуск и отставку и сказался больным, чтобы никого не видеть, и поехал в деревню.

[¶31] He spent the summer at his village arranging his affairs. When summer was over he did not return to Petersburg, but entered a monastery and there became a monk.

> Russian: Лето он провел в своей деревне, устраивая свои дела. Когда же кончилось лето, он не вернулся в Петербург, а поехал в монастырь и поступил в него монахом.

[¶32] His mother wrote to try to dissuade him from this decisive step, but he replied that he felt God’s call which transcended all other considerations. Only his sister, who was as proud and ambitious as he, understood him.

> Russian: Мать писала ему, отговаривая от такого решительного шага. Он отвечал ей, что призвание бога выше всех других соображений, а он чувствует его. Одна сестра, такая же гордая и честолюбивая, как и брат, понимала его.

[¶33] She understood that he had become a monk in order to be above those who considered themselves his superiors. And she understood him correctly. By becoming a monk he showed contempt for all that seemed most important to others and had seemed so to him while he was in the service, and he now ascended a height from which he could look down on those he had formerly envied.... But it was not this alone, as his sister Varvara supposed, that influenced him. There was also in him something else--a sincere religious feeling which Varvara did not know, which intertwined itself with the feeling of pride and the desire for pre-eminence, and guided him. His disillusionment with Mary, whom he had thought of angelic purity, and his sense of injury, were so strong that they brought him to despair, and the despair led him--to what? To God, to his childhood’s faith which had never been destroyed in him.

> Russian: Она понимала, что он стал монахом, чтобы стать выше тех, которые хотели показать ему, что они стоят выше его. И она понимала его верно. Поступая в монахи, он показывал, что презирает всё то, что казалось столь важным другим и ему самому в то время, как он служил, и становился на новую такую высоту, с которой он мог сверху вниз смотреть на тех людей, которым он прежде завидовал. Но не одно это чувство, как думала сестра его Варенька, руководило им. В нем было и другое, истинно религиозное чувство, которого не знала Варенька, которое, переплетаясь с чувством гордости и желанием первенства, руководило им. Разочарование в Мэри (невесте), которую он представлял себе таким ангелом, и оскорбление было так сильно, что привело его к отчаянию, а отчаяние куда? — к богу, к вере детской, которая никогда не нарушалась в нем.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/3/#p-N

[¶0] Kasatsky entered the monastery on the feast of the Intercession of the Blessed Virgin. The Abbot of that monastery was a gentleman by birth, a learned writer and a starets, that is, he belonged to that succession of monks originating in Walachia who each choose a director and teacher whom they implicitly obey. This Superior had been a disciple of the starets Ambrose, who was a disciple of Makarius, who was a disciple of the starets Leonid, who was a disciple of Paussy Velichkovsky. To this Abbot Kasatsky submitted himself as to his chosen director. Here in the monastery, besides the feeling of ascendency over others that such a life gave him, he felt much as he had done in the world: he found satisfaction in attaining the greatest possible perfection outwardly as well as inwardly. As in the regiment he had been not merely an irreproachable officer but had even exceeded his duties and widened the borders of perfection, so also as a monk he tried to be perfect, and was always industrious, abstemious, submissive, and meek, as well as pure both in deed and in thought, and obedient. This last quality in particular made life far easier for him. If many of the demands of life in the monastery, which was near the capital and much frequented, did not please him and were temptations to him, they were all nullified by obedience: ‘It is not for me to reason; my business is to do the task set me, whether it be standing beside the relics, singing in the choir, or making up accounts in the monastery guest-house.’ All possibility of doubt about anything was silenced by obedience to the starets. Had it not been for this, he would have been oppressed by the length and monotony of the church services, the bustle of the many visitors, and the bad qualities of the other monks. As it was, he not only bore it all joyfully but found in it solace and support. ‘I don’t know why it is necessary to hear the same prayers several times a day, but I know that it is necessary; and knowing this I find joy in them.’ His director told him that as material food is necessary for the maintenance of the life of the body, so spiritual food--the church prayers--is necessary for the maintenance of the spiritual life. He believed this, and though the church services, for which he had to get up early in the morning, were a difficulty, they certainly calmed him and gave him joy. This was the result of his consciousness of humility, and the certainty that whatever he had to do, being fixed by the starets, was right. The interest of his life consisted not only in an ever greater and greater subjugation of his will, but in the attainment of all the Christian virtues, which at first seemed to him easily attainable. He had given his whole estate to his sister and did not regret it, he had no personal claims, humility towards his inferiors was not merely easy for him but afforded him pleasure. Even victory over the sins of the flesh, greed and lust, was easily attained. His director had specially warned him against the latter sin, but Kasatsky felt free from it and was glad.

> Russian: В день Покрова Касатский поступил в монастырь. Игумен монастыря был дворянин, ученый писатель и старец, то есть принадлежал к той преемственности, ведущейся из Валахии, монахов, безропотно подчиняющихся избранному руководителю и учителю. Игумен был ученик известного старца Амвросия, ученика Макария, ученика старца Леонида, ученика Паисия Величковского. Этому игумну подчинился, как своему старцу, Касатский. Кроме того чувства сознания своего превосходства над другими, которое испытывал Касатский в монастыре, Касатский, так же как и во всех делах, которые он делал, и в монастыре находил радость в достижении наибольшего как внешнего, так и внутреннего совершенства. Как в полку он был не только безукоризненным офицером, но таким, который делал больше того, что требовалось, и расширял рамки совершенства, так и монахом он старался быть совершенным: трудящимся всегда, воздержным, смиренным, кротким, чистым не только на деле, но и в мыслях, и послушным. В особенности последнее качество, или совершенство, облегчало ему жизнь. Если многие требования монашеской жизни в монастыре, близком к столице и многопосещаемом, не нравились ему, соблазняя его, всё это уничтожалось послушанием: не мое дело рассуждать, мое дело нести назначенное послушание, будет ли то стояние у мощей, пение на клиросе или ведение счетов по гостинице. Всякая возможность сомнений в чем бы то ни было устранялась тем же послушанием старцу. Не будь послушания, он бы тяготился и продолжительностью и однообразием церковных служб, и суетой посетителей, и дурными свойствами братии, но теперь всё это не только радостно переносилось, но составляло в жизни утешение и поддержку. «Не знаю, зачем надо слышать несколько раз в день те же молитвы, но знаю, что это нужно. А зная, что это нужно, нахожу радость в них». Старец сказал ему, что как нужна материальная пища для поддержания жизни, так нужна духовная пища — молитва церковная — для поддержания духовной жизни. Он верил в это, и, действительно, служба церковная, на которую он с трудом поднимался иногда поутру, давала ему несомненное успокоение и радость. Радость давало сознание смирения и несомненности поступков, всех определенных старцем. Интерес же жизни состоял не только во всё большем и большем покорении своей воли, во всё большем и большем смирении, но и в достижении всех христианских добродетелей, которые в первое время казались ему легко достижимыми. Имение свое он всё отдал в монастырь и не жалел его, лености у него не было. Смирение перед низшими было не только легко ему, но доставляло ему радость. Даже победа над грехом похоти, как жадности, так и блуда, легко далась ему. Старец в особенности предостерегал его от этого греха, но Касатский радовался, что был свободен от него.

[¶1] One thing only tormented him--the remembrance of his fiancee; and not merely the remembrance but the vivid image of what might have been. Involuntarily he recalled a lady he knew who had been a favourite of the Emperor’s, but had afterwards married and become an admirable wife and mother. The husband had a high position, influence and honour, and a good and penitent wife.

> Russian: Мучало его только воспоминание о невесте. И не только воспоминание, но представление живое о том, что могло бы быть. Невольно представлялась ему знакомая фаворитка государя, вышедшая потом замуж и ставшая прекрасной женой, матерью семейства. Муж же имел важное назначение, имел и власть, и почет, и хорошую, покаявшуюся жену.

[¶2] In his better hours Kasatsky was not disturbed by such thoughts, and when he recalled them at such times he was merely glad to feel that the temptation was past. But there were moments when all that made up his present life suddenly grew dim before him, moments when, if he did not cease to believe in the aims he had set himself, he ceased to see them and could evoke no confidence in them but was seized by a remembrance of, and--terrible to say--a regret for, the change of life he had made.

> Russian: В хорошие минуты Касатского не смущали эти мысли. Когда он вспоминал про это в хорошие минуты, он радовался, что избавился от этих соблазнов. Но были минуты, когда вдруг всё то, чем он жил, тускнело перед ним, он переставал не то что верить в то, чем жил, но переставал видеть это, не мог вызвать в себе того, чем жил, а воспоминание и — ужасно сказать — раскаяние в своем обращении охватывало его.

[¶3] The only thing that saved him in that state of mind was obedience and work, and the fact that the whole day was occupied by prayer. He went through the usual forms of prayer, he bowed in prayer, he even prayed more than usual, but it was lip-service only and his soul was not in it. This condition would continue for a day, or sometimes for two days, and would then pass of itself. But those days were dreadful. Kasatsky felt that he was neither in his own hands nor in God’s, but was subject to something else. All he could do then was to obey the starets, to restrain himself, to undertake nothing, and simply to wait. In general all this time he lived not by his own will but by that of the starets, and in this obedience he found a special tranquillity.

> Russian: Спасенье в этом положении было послушание — работа и весь занятой день молитвой. Он, как обыкновенно, молился, клал поклоны, даже больше обыкновенного молился, но молился телом, души не было. И это продолжалось день, иногда два и потом само проходило. Но день этот или два были ужасны. Касатский чувствовал, что он не в своей и не в божьей власти, а в чьей-то чужой. И всё, что он мог делать и делал в эти времена, было то, что советовал старец, чтобы держаться, ничего не предпринимать в это время и ждать. Вообще за всё это время Касатский жил не по своей воле, а по воле старца, и в этом послушании было особенное спокойствие.

[¶4] So he lived in his first monastery for seven years. At the end of the third year he received the tonsure and was ordained to the priesthood by the name of Sergius. The profession was an important event in his inner life. He had previously experienced a great consolation and spiritual exaltation when receiving communion, and now when he himself officiated, the performance of the preparation filled him with ecstatic and deep emotion. But subsequently that feeling became more and more deadened, and once when he was officiating in a depressed state of mind he felt that the influence produced on him by the service would not endure. And it did in fact weaken till only the habit remained.

> Russian: Так прожил Касатский в первом монастыре, куда поступил, семь лет. В конце третьего года был пострижен в иеромонахи с именем Сергия. Пострижение было важным внутренним событием для Сергия. Он и прежде испытывал великое утешение и подъем духовный, когда причащался; теперь же, когда ему случалось служить самому, совершение проскомидии приводило его в восторженное, умиленное состояние. Но потом чувство это всё более и более притуплялось, и когда один раз ему случилось служить в том подавленном состоянии духа, в котором он бывал, он почувствовал, что и это пройдет. И действительно, чувство это ослабело, но осталась привычка.

[¶5] In general in the seventh year of his life in the monastery Sergius grew weary. He had learnt all there was to learn and had attained all there was to attain, there was nothing more to do and his spiritual drowsiness increased. During this time he heard of his mother’s death and his sister Varvara’s marriage, but both events were matters of indifference to him. His whole attention and his whole interest were concentrated on his inner life.

> Russian: Вообще на седьмой год своей жизни в монастыре Сергию стало скучно. Всё то, чему надо было учиться, всё то, чего надо было достигнуть, — он достиг, и больше делать было нечего. Но зато состояние усыпления становилось всё сильнее и сильнее. За это время он узнал о смерти своей матери и о выходе замуж Мэри. Оба известия он принял равнодушно. Всё внимание, все интересы его были сосредоточены на своей внутренней жизни.

[¶6] In the fourth year of his priesthood, during which the Bishop had been particularly kind to him, the starets told him that he ought not to decline it if he were offered an appointment to higher duties. Then monastic ambition, the very thing he had found so repulsive in other monks, arose within him. He was assigned to a monastery near the metropolis. He wished to refuse but the starets ordered him to accept the appointment. He did so, and took leave of the starets and moved to the other monastery.

> Russian: На четвертом году его монашества архиерей особенно обласкал его, и старец сказал ему, что он не должен будет отказываться, если его назначат на высшие должности. И тогда монашеское честолюбие, то самое, которое так противно было в монахах, поднялось в нем. Его назначили в близкий к столице монастырь. Он хотел отказаться, но старец велел ему принять назначение. Он принял назначение, простился с старцем и переехал в другой монастырь.

[¶7] The exchange into the metropolitan monastery was an important event in Sergius’s life. There he encountered many temptations, and his whole will-power was concentrated on meeting them.

> Russian: Переход этот в столичный монастырь был важным событием в жизни Сергия. Соблазнов всякого рода было много, и все силы Сергия были направлены на это.

[¶8] In the first monastery, women had not been a temptation to him, but here that temptation arose with terrible strength and even took definite shape. There was a lady known for her frivolous behaviour who began to seek his favour. She talked to him and asked him to visit her. Sergius sternly declined, but was horrified by the definiteness of his desire. He was so alarmed that he wrote about it to the starets. And in addition, to keep himself in hand, he spoke to a young novice and, conquering his sense of shame, confessed his weakness to him, asking him to keep watch on him and not let him go anywhere except to service and to fulfil his duties.

> Russian: В прежнем монастыре соблазн женский мало мучал Сергия, здесь же соблазн этот поднялся с страшной силой и дошел до того, что получил даже определенную форму. Была известная своим дурным поведением барыня, которая начала заискивать в Сергии. Она заговорила с ним и просила его посетить ее. Сергий отказал строго, но ужаснулся определенности своего желания. Он так испугался, что. написал о том старцу, но мало того, чтобы окоротить себя, призвал своего молодого послушника и, покоряя стыд, признался ему в своей слабости, прося его следить за ним и не пускать его никуда, кроме служб и послушаний.

[¶9] Besides this, a great pitfall for Sergius lay in the fact of his extreme antipathy to his new Abbot, a cunning worldly man who was making a career for himself in the Church. Struggle with himself as he might, he could not master that feeling. He was submissive to the Abbot, but in the depths of his soul he never ceased to condemn him. And in the second year of his residence at the new monastery that ill-feeling broke out. The Vigil service was being performed in the large church on the eve of the feast of the Intercession of the Blessed Virgin, and there were many visitors. The Abbot himself was conducting the service. Father Sergius was standing in his usual place and praying: that is, he was in that condition of struggle which always occupied him during the service, especially in the large church when he was not himself conducting the service. This conflict was occasioned by his irritation at the presence of fine folk, especially ladies. He tried not to see them or to notice all that went on: how a soldier conducted them, pushing the common people aside, how the ladies pointed out the monks to one another--especially himself and a monk noted for his good looks. He tried as it were to keep his mind in blinkers, to see nothing but the light of the candles on the altar-screen, the icons, and those conducting the service. He tried to hear nothing but the prayers that were being chanted or read, to feel nothing but self-oblivion in consciousness of the fulfilment of duty--a feeling he always experienced when hearing or reciting in advance the prayers he had so often heard.

> Russian: Кроме того, великий соблазн для Сергия состоял в том, что игумен этого монастыря, светский, ловкий человек, делавший духовную карьеру, был в высшей степени антипатичен Сергию. Как ни бился с собой Сергий, он не мог преодолеть этой антипатии. Он смирялся, но в глубине души не переставал осуждать. И дурное чувство это разразилось. Это было уже на второй год пребывания его в новом монастыре. И случилось это вот как. В Покров всенощная шла в большой церкви. Много было приезжего народа. Служил сам игумен. Отец Сергий стоял на обычном своем месте и молился, то есть находился в том состоянии борьбы, в котором он всегда находился во время служб, особенно в большой церкви, когда он не служил сам. Борьба состояла в том, что его раздражали посетители, господа, особенно дамы. Он старался не видеть их, не замечать всего того, что делалось: не видеть того, как солдат провожал их, расталкивая народ, как дамы показывали друг другу монахов — часто его даже и известного красавца монаха. Он старался, выдвинув как бы шоры своему вниманию, не видеть ничего, кроме блеска свечей у иконостаса, иконы и служащих; не слышать ничего, кроме петых и произносимых слов молитв, и не испытывать никакого другого чувства, кроме того самозабвения в сознании исполнения должного, которое он испытывал всегда, слушая и повторяя вперед столько раз слышанные молитвы.

[¶10] So he stood, crossing and prostrating himself when necessary, and struggled with himself, now giving way to cold condemnation and now to a consciously evoked obliteration of thought and feeling. Then the sacristan, Father Nicodemus--also a great stumbling-block to Sergius who involuntarily reproached him for flattering and fawning on the Abbot--approached him and, bowing low, requested his presence behind the holy gates. Father Sergius straightened his mantle, put on his biretta, and went circumspectly through the crowd.

> Russian: Так он стоял, кланялся, крестился там, где это нужно было, и боролся, отдаваясь то холодному осуждению, то сознательно вызываемому замиранию мыслей и чувств, когда ризничий, отец Никодим, тоже великое искушение для отца Сергия, — Никодим, которого он невольно упрекал в подделыванье и лести к игумну, — подошел к нему и, поклонившись перегибающимся надвое поклоном, сказал, что игумен зовет его к себе в алтарь. Отец Сергий обдернул мантию, надел клобук и пошел осторожно через толпу.

[¶11] ‘Lise, regarde a droite, c’est lui!’ he heard a woman’s voice say.

> Russian: — Lise, regardez à droite, c’est lui, — послышался ему женский голос.

[¶12] ‘Ou, ou? Il n’est pas tellement beau.’

> Russian: — Où, où? Il n’est pas tellement beau.

[¶13] He knew that they were speaking of him. He heard them and, as always at moments of temptation, he repeated the words, ‘Lead us not into temptation,’ and bowing his head and lowering his eyes went past the ambo and in by the north door, avoiding the canons in their cassocks who were just then passing the altar-screen. On entering the sanctuary he bowed, crossing himself as usual and bending double before the icons. Then, raising his head but without turning, he glanced out of the corner of his eye at the Abbot, whom he saw standing beside another glittering figure.

> Russian: Он знал, что это говорили про него. Он слышал и, как всегда в минуты искушений, твердил слова: «И не введи нас во искушение» и, опустив голову и глаза, прошел мимо амвона и, обойдя канонархов в стихарях, проходивших в это время мимо иконостаса, вошел в северные двери. Войдя в алтарь, он, по обычаю, крестно поклонился, перегибаясь надвое, перед иконой, потом поднял голову и взглянул на игумна, которого фигуру рядом с другой блестящей чем-то фигурой он видел углом глаза, не обращаясь к ним.

[¶14] The Abbot was standing by the wall in his vestments. Having freed his short plump hands from beneath his chasuble he had folded them over his fat body and protruding stomach, and fingering the cords of his vestments was smilingly saying something to a military man in the uniform of a general of the Imperial suite, with its insignia and shoulder-knots which Father Sergius’s experienced eye at once recognized. This general had been the commander of the regiment in which Sergius had served. He now evidently occupied an important position, and Father Sergius at once noticed that the Abbot was aware of this and that his red face and bald head beamed with satisfaction and pleasure. This vexed and disgusted Father Sergius, the more so when he heard that the Abbot had only sent for him to satisfy the general’s curiosity to see a man who had formerly served with him, as he expressed it.

> Russian: Игумен стоял в облачении у стены, выпростав короткие пухлые ручки из-под ризы над толстым телом и животом, и, растирая галун ризы, улыбаясь, говорил что-то с военным в генеральском свитском мундире с вензелями и аксельбантами, которые сейчас рассмотрел отец Сергий своим привычным военным глазом. Генерал этот был бывший полковой командир их полка. Теперь он, очевидно, занимал важное положение, и отец Сергий тотчас же заметил, что игумен знает это и рад этому, и оттого так сияет его красное толстое лицо с лысиной. Это оскорбило и огорчило отца Сергия, и чувство это еще усилилось, когда он услыхал от игумна, что вызов его, отца Сергия, ни на что другое не был нужен, как на то, чтобы удовлетворить любопытству генерала увидать своего прежнего сослуживца, как он выразился.

[¶15] ‘Very pleased to see you in your angelic guise,’ said the general, holding out his hand. ‘I hope you have not forgotten an old comrade.’

> Russian: — Очень рад видеть вас в ангельском образе, — сказал генерал, протягивая руку, — надеюсь, что вы не забыли старого товарища.

[¶16] The whole thing--the Abbot’s red, smiling face amid its fringe of grey, the general’s words, his well-cared-for face with its self-satisfied smile and the smell of wine from his breath and of cigars from his whiskers--revolted Father Sergius. He bowed again to the Abbot and said:

> Russian: Всё лицо игумна, среди седин красное и улыбающееся, как бы одобряющее то, что говорил генерал, выхоленное лицо генерала с самодовольной улыбкой, запах вина изо рта генерала и сигар от его бакенбард — всё это взорвало отца Сергия. Он поклонился еще раз игумну и сказал:

[¶17] ‘Your reverence deigned to send for me?’--and stopped, the whole expression of his face and eyes asking why.

> Russian: — Ваше преподобие изволили звать меня? — И он остановился, всем выражением лица и позы спрашивая: зачем?

[¶18] ‘Yes, to meet the General,’ replied the Abbot.

> Russian: Игумен сказал: — Да, повидаться с генералом.

[¶19] ‘Your reverence, I left the world to save myself from temptation,’ said Father Sergius, turning pale and with quivering lips. ‘Why do you expose me to it during prayers and in God’s house?’ ‘You may go! Go!’ said the Abbot, flaring up and frowning.

> Russian: — Ваше преподобие, я ушел от мира, чтобы спастись от соблазнов, — сказал он, бледнея и с трясущимися губами. — За что же вы здесь подвергаете меня им? Во время молитвы и в храме божием. — Иди, иди, — вспыхнув и нахмурившись, сказал игумен.

[¶20] Next day Father Sergius asked pardon of the Abbot and of the brethren for his pride, but at the same time, after a night spent in prayer, he decided that he must leave this monastery, and he wrote to the starets begging permission to return to him. He wrote that he felt his weakness and incapacity to struggle against temptation without his help and penitently confessed his sin of pride. By return of post came a letter from the starets, who wrote that Sergius’s pride was the cause of all that had happened. The old man pointed out that his fits of anger were due to the fact that in refusing all clerical honours he humiliated himself not for the sake of God but for the sake of his pride. ‘There now, am I not a splendid man not to want anything?’ That was why he could not tolerate the Abbot’s action. ‘I have renounced everything for the glory of God, and here I am exhibited like a wild beast!’ ‘Had you renounced vanity for God’s sake you would have borne it. Worldly pride is not yet dead in you. I have thought about you, Sergius my son, and prayed also, and this is what God has suggested to me. At the Tambov hermitage the anchorite Hilary, a man of saintly life, has died. He had lived there eighteen years. The Tambov Abbot is asking whether there is not a brother who would take his place. And here comes your letter. Go to Father Paissy of the Tambov Monastery. I will write to him about you, and you must ask for Hilary’s cell. Not that you can replace Hilary, but you need solitude to quell your pride. May God bless you!’

> Russian: На другой день отец Сергий просил прощенья у игумна и братии за свою гордость, но вместе с тем после ночи, проведенной в молитве, решил, что ему надо оставить этот монастырь, и написал об этом письмо старцу, умоляя его разрешить ему перейти назад в монастырь старца. Он писал, что чувствует свою слабость и неспособность бороться один против соблазнов без помощи старца. И каялся в своем грехе гордости. С следующей почтой пришло письмо от старца, в котором тот писал ему, что причиной всему его гордость. Старец разъяснял ему, что его вспышка гнева произошла оттого, что он смирился, отказавшись от духовных почестей, не ради бога, а ради своей гордости, что вот, мол, я какой, ни в чем не нуждаюсь. От этого он и не мог перенести поступка игумна. Я всем пренебрег для бога, а меня показывают, как зверя. «Если бы ты пренебрег славой для бога, ты бы снес. Еще не потухла в тебе гордость светская. Думал я о тебе, чадо Сергий, и молился, и вот что о тебе бог внушил мне: живи попрежнему и покорись. В это время стало известно, что в скиту помер святой жизни затворник Илларион. Он жил там восемнадцать лет. Игумен тамбинский спрашивал, нет ли брата, который хотел бы жить там. А тут твое письмо. Ступай к отцу Паисию в Тамбинский монастырь, я напишу ему, а ты просись занять Илларионову келью. Не то, чтобы ты мог заменить Иллариона, но тебе нужно уединение, чтобы смирить гордыню. Да благословит тебя бог».

[¶21] Sergius obeyed the starets, showed his letter to the Abbot, and having obtained his permission, gave up his cell, handed all his possessions over to the monastery, and set out for the Tambov hermitage.

> Russian: Сергий послушался старца, показал его письмо игумну и, испросив его позволения, отдав свою келью и все свои вещи монастырю, уехал в Тамбинскую пустынь.

[¶22] There the Abbot, an excellent manager of merchant origin, received Sergius simply and quietly and placed him in Hilary’s cell, at first assigning to him a lay brother but afterwards leaving him alone, at Sergius’s own request. The cell was a dual cave, dug into the hillside, and in it Hilary had been buried. In the back part was Hilary’s grave, while in the front was a niche for sleeping, with a straw mattress, a small table, and a shelf with icons and books. Outside the outer door, which fastened with a hook, was another shelf on which, once a day, a monk placed food from the monastery.

> Russian: В Тамбинской пустыни настоятель, прекрасный хозяин, из купцов, принял просто и спокойно Сергия и поместил его в келье Иллариона, дав сначала ему келейника, а потом, по желанию Сергия, оставив его одного. Келья была пещера, выкопанная в горе. В ней был и похоронен Илларион. В задней пещере был похоронен Илларион, в ближней была ниша для спанья, с соломенным матрацем, столик и полка с иконами и книгами. У двери наружной, которая запиралась, была полка; на эту полку раз в день монах приносил пищу из монастыря.

[¶23] And so Sergius became a hermit.

> Russian: И отец Сергий стал затворником.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/4/#p-N

[¶0] At Carnival time, in the sixth year of Sergius’s life at the hermitage, a merry company of rich people, men and women from a neighbouring town, made up a troyka-party, after a meal of carnival-pancakes and wine. The company consisted of two lawyers, a wealthy landowner, an officer, and four ladies. One lady was the officer’s wife, another the wife of the landowner, the third his sister--a young girl--and the fourth a divorcee, beautiful, rich, and eccentric, who amazed and shocked the town by her escapades.

> Russian: На масленице шестого года жизни Сергия в затворе из соседнего города, после блинов с вином, собралась веселая компания богатых людей, мужчин и женщин, кататься на тройках. Компания состояла из двух адвокатов, одного богатого помещика, офицера и четырех женщин. Одна была жена офицера, другая — помещика, третья была девица, сестра помещика, и четвертая была разводная жена, красавица, богачка и чудачка, удивлявшая и мутившая город своими выходками.

[¶1] The weather was excellent and the snow-covered road smooth as a floor. They drove some seven miles out of town, and then stopped and consulted as to whether they should turn back or drive farther.

> Russian: Погода была прекрасная, дорога как пол. Проехали верст десять за городом, остановились, и началось совещание, куда ехать: назад или дальше.

[¶2] ‘But where does this road lead to?’ asked Makovkina, the beautiful divorcee.

> Russian: — Да куда ведет эта дорога? — спросила Маковкина, разводная жена, красавица.

[¶3] ‘To Tambov, eight miles from here,’ replied one of the lawyers, who was having a flirtation with her.

> Russian: — В Т[амбино], отсюда двенадцать верст, — сказал адвокат, ухаживавший за Маковкиной.

[¶4] ‘And then where?’

> Russian: — Ну, а потом?

[¶5] ‘Then on to L----, past the Monastery.’

> Russian: — А потом на Л. через монастырь.

[¶6] ‘Where that Father Sergius lives?’

> Russian: — Там, где отец Сергий этот живет?

[¶7] ‘Yes.’

> Russian: — Да.

[¶8] ‘Kasatsky, the handsome hermit?’

> Russian: — Касатский? Этот красавец пустынник?

[¶9] ‘Yes.’

> Russian: — Да.

[¶10] ‘Mesdames et messieurs, let us drive on and see Kasatsky! We can stop at Tambov and have something to eat.’

> Russian: — Медам! Господа! Едемте к Касатскому. В Т[амбине] отдохнем, закусим.

[¶11] ‘But we shouldn’t get home to-night!’

> Russian: — Но мы не поспеем ночевать домой.

[¶12] ‘Never mind, we will stay at Kasatsky’s.’

> Russian: — Ничего, ночуем у Касатского.

[¶13] ‘Well, there is a very good hostelry at the Monastery. I stayed there when I was defending Makhin.’

> Russian: — Положим, там есть гостиница монастырская, и очень хорошо. Я был, когда защищал Махина.

[¶14] ‘No, I shall spend the night at Kasatsky’s!’

> Russian: — Нет, я у Касатского буду ночевать.

[¶15] ‘Impossible! Even your omnipotence could not accomplish that!’

> Russian: — Ну, уж это даже с вашим всемогуществом невозможно.

[¶16] ‘Impossible? Will you bet?’

> Russian: — Невозможно? Пари.

[¶17] ‘All right! If you spend the night with him, the stake shall be whatever you like.’

> Russian: — Идет. Если вы ночуете у него, то я что хотите.

[¶18] ‘A DISCRETION!’

> Russian: — A discrétion.

[¶19] ‘But on your side too!’

> Russian: — А вы тоже!

[¶20] ‘Yes, of course. Let us drive on.’

> Russian: — Ну, да. Едемте.

[¶21] Vodka was handed to the drivers, and the party got out a box of pies, wine, and sweets for themselves. The ladies wrapped up in their white dogskins. The drivers disputed as to whose troyka should go ahead, and the youngest, seating himself sideways with a dashing air, swung his long knout and shouted to the horses. The troyka-bells tinkled and the sledge-runners squeaked over the snow.

> Russian: Ямщикам поднесли вина. Сами достали ящик с пирожками, вином, конфетами. Дамы закутались в белые собачьи шубы. Ямщики поспорили, кому ехать передом, и один, молодой, повернувшись ухарски боком, повел длинным кнутовищем, крикнул, — и залились колокольчики, и завизжали полозья.

[¶22] The sledge swayed hardly at all. The shaft-horse, with his tightly bound tail under his decorated breechband, galloped smoothly and briskly; the smooth road seemed to run rapidly backwards, while the driver dashingly shook the reins. One of the lawyers and the officer sitting opposite talked nonsense to Makovkina’s neighbour, but Makovkina herself sat motionless and in thought, tightly wrapped in her fur. ‘Always the same and always nasty! The same red shiny faces smelling of wine and cigars! The same talk, the same thoughts, and always about the same things! And they are all satisfied and confident that it should be so, and will go on living like that till they die. But I can’t. It bores me. I want something that would upset it all and turn it upside down. Suppose it happened to us as to those people--at Saratov was it?--who kept on driving and froze to death.... What would our people do? How would they behave? Basely, for certain. Each for himself. And I too should act badly. But I at any rate have beauty. They all know it. And how about that monk? Is it possible that he has become indifferent to it? No! That is the one thing they all care for--like that cadet last autumn. What a fool he was!’

> Russian: Сани чуть подрагивали и покачивались, пристяжная ровно и весело скакала с своим круто подвязанным хвостом над наборной шлеей, ровная, масленая дорога быстро убегала назад, ямщик ухарски пошевеливал вожжами, адвокат, офицер, сидя напротив, что-то врали с соседкой Маковкиной, а она сама, завернувшись туго в шубу, сидела неподвижно и думала: «Всё одно и то же, и всё гадкое: красные, глянцовитые лица с запахом вина и табаку, те же речи, те же мысли, и всё вертится около самой гадости. И все они довольны и уверены, что так надо, и могут так продолжать жить до смерти. Я не могу. Мне скучно. Мне нужно что-нибудь такое, что бы всё это расстроило, перевернуло. Ну, хоть бы как те, в Саратове, кажется, поехали и замерзли. Ну, что бы наши сделали? Как бы вели себя? Да наверно подло. Каждый бы за себя. Да и я тоже подло вела бы себя. Но я по крайней мере хороша. Они-то знают это. Ну, а этот монах? Неужели он этого уже не понимает? Неправда. Это одно они понимают. Как осенью с этим кадетом. И какой он дурак был».

[¶23] ‘Ivan Nikolaevich!’ she said aloud.

> Russian: — Иван Николаич! — сказала она.

[¶24] ‘What are your commands?’

> Russian: — Что прикажете?

[¶25] ‘How old is he?’

> Russian: — Да ему сколько лет?

[¶26] ‘Who?’

> Russian: — Кому?

[¶27] ‘Kasatsky.’

> Russian: — Да Касатскому.

[¶28] ‘Over forty, I should think.’

> Russian: — Кажется, лет за сорок.

[¶29] ‘And does he receive all visitors?’

> Russian: — И что же, он принимает всех?

[¶30] ‘Yes, everybody, but not always.’

> Russian: — Всех, но не всегда.

[¶31] ‘Cover up my feet. Not like that--how clumsy you are! No! More, more--like that! But you need not squeeze them!’

> Russian: — Закройте мне ноги. Не так. Какой вы неловкий! Ну, еще, еще, вот так. А ног моих жать не нужно.

[¶32] So they came to the forest where the cell was.

> Russian: Так они доехали до леса, где стояла келья.

[¶33] Makovkina got out of the sledge, and told them to drive on. They tried to dissuade her, but she grew irritable and ordered them to go on. When the sledges had gone she went up the path in her white dogskin coat. The lawyer got out and stopped to watch her.

> Russian: Она вышла и велела им уехать. Они отговаривали ее, но она рассердилась и велела уезжать. Тогда сани уехали, а она, в своей белой собачьей шубе, пошла по дорожке. Адвокат слез и остался смотреть.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/5/#p-N

[¶0] It was Father Sergius’s sixth year as a recluse, and he was now forty-nine. His life in solitude was hard--not on account of the fasts and the prayers (they were no hardship to him) but on account of an inner conflict he had not at all anticipated. The sources of that conflict were two: doubts, and the lust of the flesh. And these two enemies always appeared together. It seemed to him that they were two foes, but in reality they were one and the same. As soon as doubt was gone so was the lustful desire. But thinking them to be two different fiends he fought them separately.

> Russian: Отец Сергий жил шестой год в затворе. Ему было сорок девять лет. Жизнь его была трудная. Не трудами поста и молитвы, это были не труды, а внутренней борьбой, которой он никак не ожидал. Источников борьбы было два: сомнение и плотская похоть. И оба врага всегда поднимались вместе. Ему казалось, что это были два разные врага, тогда как это был один и тот же. Как только уничтожалось сомненье, так уничтожалась похоть. Но он думал, что это два разные дьявола, и боролся с ними порознь.

[¶1] ‘O my God, my God!’ thought he. ‘Why dost thou not grant me faith? There is lust, of course: even the saints had to fight that--Saint Anthony and others. But they had faith, while I have moments, hours, and days, when it is absent. Why does the whole world, with all its delights, exist if it is sinful and must be renounced? Why hast Thou created this temptation? Temptation? Is it not rather a temptation that I wish to abandon all the joys of earth and prepare something for myself there where perhaps there is nothing?’ And he became horrified and filled with disgust at himself. ‘Vile creature! And it is you who wish to become a saint!’ he upbraided himself, and he began to pray. But as soon as he started to pray he saw himself vividly as he had been at the Monastery, in a majestic post in biretta and mantle, and he shook his head. ‘No, that is not right. It is deception. I may deceive others, but not myself or God. I am not a majestic man, but a pitiable and ridiculous one!’ And he threw back the folds of his cassock and smiled as he looked at his thin legs in their underclothing.

> Russian: «Боже мой! боже мой! — думал он. — За что не даешь ты мне веры. Да, похоть, да, с нею боролись святой Антоний и другие, но вера. Они имели ее, а у меня вот минуты, часы, дни, когда нет ее. Зачем весь мир, вся прелесть его, если он греховен и надо отречься от него? Зачем ты сделал этот соблазн? Соблазн? Но не соблазн ли то, что я хочу уйти от радостей мира и что-то готовлю там, где ничего нет, может быть. — Сказал он себе и ужаснулся, омерзился на самого себя. — Гадина! Гадина! Хочешь быть святым», — начал он бранить себя. И стал на молитву. Но только что он начал молиться, как ему живо представился он сам, каким он бывал в монастыре: в клобуке, в мантии, в величественном виде. И он покачал головой. «Нет, это не то. Это обман. Но других я обману, а не себя и не бога. Не величественный я человек, а жалкий, смешной». И он откинул полы рясы и посмотрел на свои жалкие ноги в подштанниках. И улыбнулся.

[¶2] Then he dropped the folds of the cassock again and began reading the prayers, making the sign of the cross and prostrating himself. ‘Can it be that this couch will be my bier?’ he read. And it seemed as if a devil whispered to him: ‘A solitary couch is itself a bier. Falsehood!’ And in imagination he saw the shoulders of a widow with whom he had lived. He shook himself, and went on reading. Having read the precepts he took up the Gospels, opened the book, and happened on a passage he often repeated and knew by heart: ‘Lord, I believe. Help thou my unbelief!’--and he put away all the doubts that had arisen. As one replaces an object of insecure equilibrium, so he carefully replaced his belief on its shaky pedestal and carefully stepped back from it so as not to shake or upset it. The blinkers were adjusted again and he felt tranquillized, and repeating his childhood’s prayer: ‘Lord, receive me, receive me!’ he felt not merely at ease, but thrilled and joyful. He crossed himself and lay down on the bedding on his narrow bench, tucking his summer cassock under his head. He fell asleep at once, and in his light slumber he seemed to hear the tinkling of sledge bells. He did not know whether he was dreaming or awake, but a knock at the door aroused him. He sat up, distrusting his senses, but the knock was repeated. Yes, it was a knock close at hand, at his door, and with it the sound of a woman’s voice.

> Russian: Потом он опустил пóлы и стал читать молитвы, креститься и кланяться. «Неужели одр сей мне гроб будет?» — читал он. И как бы дьявол какой шепнул ему: «Одр одинокий и то гроб. Ложь». И он увидал в воображении плечи вдовы, с которой он жил. Он отряхнулся и продолжал читать. Прочтя правила, он взял евангелие, раскрыл его и напал на место, которое он часто твердил и знал наизусть: «Верую, господи, помоги моему неверию». Он убрал назад все выступающие сомнения. Как устанавливают предмет неустойчивого равновесия, он установил опять свою веру на колеблющейся ножке и осторожно отступил от нее, чтобы не толкнуть и не завалить ее. Шоры выдвинулись опять, и он успокоился. Он повторил свою детскую молитву: «Господи, возьми, возьми меня», и ему не только легко, но радостно умиленно стало. Он перекрестился и лег на свою постилочку на узенькой скамье, положив под голову летнюю ряску. И он заснул. В легком сне ему казалось, что он слышал колокольчики. Он не знал, наяву ли это было, или во сне. Но вот из сна его разбудил стук в его двери. Он поднялся, не веря себе. Но стук повторился. Да, это был стук близкий, в его двери, и женский голос.

[¶3] ‘My God! Can it be true, as I have read in the Lives of the Saints, that the devil takes on the form of a woman? Yes--it is a woman’s voice. And a tender, timid, pleasant voice. Phui!’ And he spat to exorcise the devil. ‘No, it was only my imagination,’ he assured himself, and he went to the corner where his lectern stood, falling on his knees in the regular and habitual manner which of itself gave him consolation and satisfaction. He sank down, his hair hanging over his face, and pressed his head, already going bald in front, to the cold damp strip of drugget on the draughty floor. He read the psalm old Father Pimon had told him warded off temptation. He easily raised his light and emaciated body on his strong sinewy legs and tried to continue saying his prayers, but instead of doing so he involuntarily strained his hearing. He wished to hear more. All was quiet. From the corner of the roof regular drops continued to fall into the tub below. Outside was a mist and fog eating into the snow that lay on the ground. It was still, very still. And suddenly there was a rustling at the window and a voice--that same tender, timid voice, which could only belong to an attractive woman--said:

> Russian: «Боже мой! Да неужели правда то, что я читал в житиях, что дьявол принимает вид женщины... Да, это голос женщины. И голос нежный, робкий и милый! Тьфу! — он плюнул. — Нет, мне кажется», — сказал он и отошел к углу, перед которым стоял аналойчик, и опустился на колена тем привычным правильным движением, в котором, в движении в самом, он находил утешение и удовольствие. Он опустился, волосы повисли ему на лицо, и прижал оголявшийся уже лоб к сырой, холодной полосушке. (В полу дуло.) ...читал он псалом, который, ему говорил старичок отец Пимен, помогал от наваждения. Он легко поднял на сильных нервных ногах свое исхудалое легкое тело и хотел продолжать читать дальше, но не читал, а невольно напрягал слух, чтоб слышать. Ему хотелось слышать. Было совсем тихо. Те же капли с крыши падали в кадушку, поставленную под угол. На дворе была мга, туман, съедавший снег. Было тихо, тихо. И вдруг зашуршало у окна, и явственно голос — тот же нежный, робкий голос, такой голос, который мог принадлежать только привлекательной женщине, проговорил:

[¶4] ‘Let me in, for Christ’s sake!’

> Russian: — Пустите. Ради Христа...

[¶5] It seemed as though his blood had all rushed to his heart and settled there. He could hardly breathe. ‘Let God arise and let his enemies be scattered...’

> Russian: Казалось, вся кровь прилила к сердцу и остановилась. Он не мог вздохнуть. «Да воскреснет бог и расточатся врази...»

[¶6] ‘But I am not a devil!’ It was obvious that the lips that uttered this were smiling. ‘I am not a devil, but only a sinful woman who has lost her way, not figuratively but literally!’ She laughed. ‘I am frozen and beg for shelter.’

> Russian: — Да я не дьявол... — и слышно было, что улыбались уста, говорившие это. — Я не дьявол, я просто грешная женщина, заблудилась — не в переносном, а в прямом смысле (она засмеялась), измерзла и прошу приюта...

[¶7] He pressed his face to the window, but the little icon-lamp was reflected by it and shone on the whole pane. He put his hands to both sides of his face and peered between them. Fog, mist, a tree, and--just opposite him--she herself. Yes, there, a few inches from him, was the sweet, kindly frightened face of a woman in a cap and a coat of long white fur, leaning towards him. Their eyes met with instant recognition: not that they had ever known one another, they had never met before, but by the look they exchanged they--and he particularly--felt that they knew and understood one another. After that glance to imagine her to be a devil and not a simple, kindly, sweet, timid woman, was impossible.

> Russian: Он приложил лицо к стеклу. Лампадка отсвечивала и светилась везде в стекле. Он приставил ладони к обеим сторонам лица и вгляделся. Туман, мга, дерево, а вот направо. Она. Да, она, женщина в шубе с белой длинной шерстью, в шапке, с милым, милым, добрым испуганным лицом, тут, в двух вершках от его лица, пригнувшись к нему. Глаза их встретились и узнали друг друга. Не то чтобы они видели когда друг друга: они никогда не видались, но во взгляде, которым они обменялись, они (особенно он) почувствовали, что они знают друг друга, понятны друг другу. Сомневаться после этого взгляда в том, что это был дьявол, а не простая, добрая, милая, робкая женщина, нельзя было.

[¶8] ‘Who are you? Why have you come?’ he asked.

> Russian: — Кто вы? Зачем вы? — сказал он.

[¶9] ‘Do please open the door!’ she replied, with capricious authority. ‘I am frozen. I tell you I have lost my way.’

> Russian: — Да отоприте же, — с капризным самовластьем сказала она. — Я измерзла. Говорю вам, заблудилась.

[¶10] ‘But I am a monk--a hermit.’

> Russian: — Да ведь я монах, отшельник.

[¶11] ‘Oh, do please open the door--or do you wish me to freeze under your window while you say your prayers?’

> Russian: — Ну, так и отоприте. А то хотите, чтоб я замерзла под окном, пока вы будете молиться.

[¶12] ‘But how have you...’

> Russian: — Да как вы...

[¶13] ‘I shan’t eat you. For God’s sake let me in! I am quite frozen.’

> Russian: — Не съем же я вас. Ради бога, пустите. Я озябла наконец.

[¶14] She really did feel afraid, and said this in an almost tearful voice.

> Russian: Ей самой становилось жутко. Она сказала это плачущим почти голосом.

[¶15] He stepped back from the window and looked at an icon of the Saviour in His crown of thorns. ‘Lord, help me! Lord, help me!’ he exclaimed, crossing himself and bowing low. Then he went to the door, and opening it into the tiny porch, felt for the hook that fastened the outer door and began to lift it. He heard steps outside. She was coming from the window to the door. ‘Ah!’ she suddenly exclaimed, and he understood that she had stepped into the puddle that the dripping from the roof had formed at the threshold. His hands trembled, and he could not raise the hook of the tightly closed door.

> Russian: Он отошел от окна, взглянул на икону Христа в терновом венке. «Господи, помоги мне, господи, помоги мне», — проговорил он, крестясь и кланяясь в пояс, и подошел к двери, отворил ее в сенцы. В сенях ощупал крючок и стал откидывать его. С той стороны он слышал шаги. Она от окна переходила к двери. «Ай!» — вдруг вскрикнула она. Он понял, что она ногой попала в лужу, натекшую у порога. Руки его дрожали, и он никак не мог поднять натянутый дверью крючок.

[¶16] ‘Oh, what are you doing? Let me in! I am all wet. I am frozen! You are thinking about saving your soul and are letting me freeze to death...’

> Russian: — Да что же вы, пустите же. Я вся измокла. Я замерзла. Вы об спасении души думаете, а я замерзла.

[¶17] He jerked the door towards him, raised the hook, and without considering what he was doing, pushed it open with such force that it struck her.

> Russian: Он натянул дверь к себе, поднял крючок и, не рассчитав толчок, сунул дверь внаружу так, что толкнул ее.

[¶18] ‘Oh--PARDON!’ he suddenly exclaimed, reverting completely to his old manner with ladies.

> Russian: — Ах, извините! — сказал он, вдруг совершенно перенесясь в давнишнее, привычное обращение с дамами.

[¶19] She smiled on hearing that PARDON. ‘He is not quite so terrible, after all,’ she thought. ‘It’s all right. It is you who must pardon me,’ she said, stepping past him. ‘I should never have ventured, but such an extraordinary circumstance...’

> Russian: Она улыбнулась, услыхав это «извините». «Ну, он не так еще страшен», — подумала она. — Ничего, ничего. Вы простите меня, — сказала она, проходя мимо его. — Я бы никогда не решилась. Но такой особенный случай.

[¶20] ‘If you please!’ he uttered, and stood aside to let her pass him. A strong smell of fine scent, which he had long not encountered, struck him. She went through the little porch into the cell where he lived. He closed the outer door without fastening the hook, and stepped in after her.

> Russian: — Пожалуйте, — проговорил он, пропуская ее мимо. Сильный запах, давно не слышанный им, тонких духов поразил его. Она прошла через сени в горницу. Он захлопнул наружную дверь, не накидывая крючка, прошел сени и вошел в горницу.

[¶21] ‘Lord Jesus Christ, Son of God, have mercy on me a sinner! Lord, have mercy on me a sinner!’ he prayed unceasingly, not merely to himself but involuntarily moving his lips. ‘If you please!’ he said to her again. She stood in the middle of the room, moisture dripping from her to the floor as she looked him over. Her eyes were laughing.

> Russian: «Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя грешного, господи, помилуй мя грешного», — не переставая молился он не только внутренно, но и невольно наружно шевеля губами. — Пожалуйте, — сказал он. Она стояла посреди комнаты, с нее текло на пол, и разглядывала его. Глаза ее смеялись.

[¶22] ‘Forgive me for having disturbed your solitude. But you see what a position I am in. It all came about from our starting from town for a sledge-drive, and my making a bet that I would walk back by myself from the Vorobevka to the town. But then I lost my way, and if I had not happened to come upon your cell...’ She began lying, but his face confused her so that she could not continue, but became silent. She had not expected him to be at all such as he was. He was not as handsome as she had imagined, but was nevertheless beautiful in her eyes: his greyish hair and beard, slightly curling, his fine, regular nose, and his eyes like glowing coal when he looked at her, made a strong impression on her.

> Russian: — Простите меня, что я нарушила ваше уединение. Но видите, в каком я положении. Произошло это оттого, что мы из города поехали кататься, и я побилась об заклад, что дойду одна от Воробьевки до города, но тут сбилась с дороги и вот, если бы не набрела на вашу келью... — начала она лгать. Но лицо его смущало ее, так что она не могла продолжать и замолчала. Она ожидала его совсем не таким. Он был не такой красавец, каким она воображала его, но он был прекрасен в ее глазах. Вьющиеся с проседью волосы головы и бороды, правильный тонкий нос и, как угли, горящие глаза, когда он прямо взглядывал, поразили ее.

[¶23] He saw that she was lying.

> Russian: Он видел, что она лжет.

[¶24] ‘Yes... so,’ said he, looking at her and again lowering his eyes. ‘I will go in there, and this place is at your disposal.’

> Russian: — Да, так, — сказал он, взглянув на нее и опять опуская глаза. — Я пройду сюда, а вы располагайтесь.

[¶25] And taking down the little lamp, he lit a candle, and bowing low to her went into the small cell beyond the partition, and she heard him begin to move something about there. ‘Probably he is barricading himself in from me!’ she thought with a smile, and throwing off her white dogskin cloak she tried to take off her cap, which had become entangled in her hair and in the woven kerchief she was wearing under it. She had not got at all wet when standing under the window, and had said so only as a pretext to get him to let her in. But she really had stepped into the puddle at the door, and her left foot was wet up to the ankle and her overshoe full of water. She sat down on his bed--a bench only covered by a bit of carpet--and began to take off her boots. The little cell seemed to her charming. The narrow little room, some seven feet by nine, was as clean as glass. There was nothing in it but the bench on which she was sitting, the book-shelf above it, and a lectern in the corner. A sheepskin coat and a cassock hung on nails by the door. Above the lectern was the little lamp and an icon of Christ in His crown of thorns. The room smelt strangely of perspiration and of earth. It all pleased her--even that smell. Her wet feet, especially one of them, were uncomfortable, and she quickly began to take off her boots and stockings without ceasing to smile, pleased not so much at having achieved her object as because she perceived that she had abashed that charming, strange, striking, and attractive man. ‘He did not respond, but what of that?’ she said to herself.

> Russian: И он, сняв лампочку, зажег свечу и, низко поклонившись ей, вышел в каморочку за перегородкой, и она слышала, как он что-то стал двигать там. «Вероятно, запирается чем-нибудь от меня», — подумала она, улыбнувшись, и, скинув собачью белую ротонду, стала снимать шапку, зацепившуюся за волоса, и вязаный платок, бывший под ней. Она вовсе не промокла, когда стояла под окном, и говорила про это только как предлог, чтоб он пустил ее. Но у двери она точно попала в лужу, и левая нога была мокра до икры, и ботинок и ботик полон воды. Она села на его койку — доску, только покрытую ковриком, — и стала разуваться. Келейка эта казалась ей прелестной. Узенькая, аршина в три горенка, длиной аршина четыре, была чиста, как стеклышко. В горенке была только койка, на которой она сидела, над ней полочка с книгами. В углу аналойчик. У двери гвозди, шуба и ряса. Над аналойчиком образ Христа в терновом венке и лампадка. Пахло странно: маслом, пóтом и землей. Всё нравилось ей. Даже этот запах. Мокрые ноги, особенно одна, беспокоили ее, и она поспешно стала разуваться, не переставая улыбаться, радуясь не столько тому, что она достигла своей цели, сколько тому, что она видела, что смутила его — этого прелестного, поразительного, странного, привлекательного мужчину. «Ну, не ответил, ну что же за беда», — сказала она себе.

[¶26] ‘Father Sergius! Father Sergius! Or how does one call you?’

> Russian: — Отец Сергий! Отец Сергий! Так ведь вас звать?

[¶27] ‘What do you want?’ replied a quiet voice.

> Russian: — Что вам надо? — отвечал тихий голос.

[¶28] ‘Please forgive me for disturbing your solitude, but really I could not help it. I should simply have fallen ill. And I don’t know that I shan’t now. I am all wet and my feet are like ice.’

> Russian: — Вы, пожалуйста, простите меня, что я нарушила ваше уединение. Но, право, я не могла иначе. Я бы прямо заболела. Да и теперь я не знаю. Я вся мокрая, ноги как лед.

[¶29] ‘Pardon me,’ replied the quiet voice. ‘I cannot be of any assistance to you.’

> Russian: — Простите меня, — отвечал тихий голос, — я ничем не могу служить.

[¶30] ‘I would not have disturbed you if I could have helped it. I am only here till daybreak.’

> Russian: — Я бы ни за что не потревожила вас. Я только до рассвета.

[¶31] He did not reply and she heard him muttering something, probably his prayers.

> Russian: Он не отвечал. И она слышала, что он шепчет что-то, — очевидно, молится.

[¶32] ‘You will not be coming in here?’ she asked, smiling. ‘For I must undress to dry myself.’

> Russian: — Вы не взойдете сюда? — спросила она улыбаясь. — А то мне надо раздеться, чтобы высушиться.

[¶33] He did not reply, but continued to read his prayers.

> Russian: Он не отвечал, продолжая за стеной ровным голосом читать молитвы.

[¶34] ‘Yes, that is a man!’ thought she, getting her dripping boot off with difficulty. She tugged at it, but could not get it off. The absurdity of it struck her and she began to laugh almost inaudibly. But knowing that he would hear her laughter and would be moved by it just as she wished him to be, she laughed louder, and her laughter--gay, natural, and kindly--really acted on him just in the way she wished.

> Russian: «Да, это человек», — думала она, с трудом стаскивая шлюпающий ботик. Она тянула его и не могла, и ей смешно это стало. И она чуть слышно смеялась, но, зная, что он слышит ее смех и что смех этот подействует на него именно так, как она этого хотела, она засмеялась громче, и смех этот, веселый, натуральный, добрый, действительно подействовал на него, и именно так, как она этого хотела.

[¶35] ‘Yes, I could love a man like that--such eyes and such a simple noble face, and passionate too despite all the prayers he mutters!’ thought she. ‘You can’t deceive a woman in these things. As soon as he put his face to the window and saw me, he understood and knew. The glimmer of it was in his eyes and remained there. He began to love me and desired me. Yes--desired!’ said she, getting her overshoe and her boot off at last and starting to take off her stockings. To remove those long stockings fastened with elastic it was necessary to raise her skirts. She felt embarrassed and said:

> Russian: «Да, такого человека можно полюбить. Эти глаза. И это простое, благородное и — как он ни бормочи молитвы — и страстное лицо! — думала она. — Нас, женщин, не обманешь. Еще когда он придвинул лицо к стеклу и увидал меня, и понял, и узнал. В глазах блеснуло и припечаталось. Он полюбил, пожелал меня. Да, пожелал», — говорила она, сняв, наконец, ботик и ботинок и принимаясь за чулки. Чтобы снять их, эти длинные чулки на ластиках, надо было поднять юбки. Ей совестно стало, и она проговорила:

[¶36] ‘Don’t come in!’

> Russian: — Не входите.

[¶37] But there was no reply from the other side of the wall. The steady muttering continued and also a sound of moving. ‘He is prostrating himself to the ground, no doubt,’ thought she. ‘But he won’t bow himself out of it. He is thinking of me just as I am thinking of him. He is thinking of these feet of mine with the same feeling that I have!’ And she pulled off her wet stockings and put her feet up on the bench, pressing them under her. She sat a while like that with her arms round her knees and looking pensively before her. ‘But it is a desert, here in this silence. No one would ever know....’

> Russian: Но из-за стены не было никакого ответа. Продолжалось равномерное бормотание и еще звуки движения. «Верно, он кланяется в землю, — думала она. — Но не откланяется он, — проговорила она. — Он обо мне думает. Так же, как я об нем. С тем же чувством думает он об этих ногах», — говорила она, сдернув мокрые чулки и ступая босыми ногами по койке и поджимая их под себя. Она посидела так недолго, обхватив колени руками и задумчиво глядя перед собой. «Да эта пустыня, эта тишина. И никто никогда не узнал бы...»

[¶38] She rose, took her stockings over to the stove, and hung them on the damper. It was a queer damper, and she turned it about, and then, stepping lightly on her bare feet, returned to the bench and sat down there again with her feet up. There was complete silence on the other side of the partition. She looked at the tiny watch that hung round her neck. It was two o’clock. ‘Our party should return about three!’ She had not more than an hour before her. ‘Well, am I to sit like this all alone? What nonsense! I don’t want to. I will call him at once.’

> Russian: Она встала, снесла чулки к печке, повесила их на отдушник. Какой-то особенный был отдушник. Она повертела его и потом, легко ступая босыми ногами, вернулась на койку и опять села на нее с ногами. За стеной совсем затихло. Она посмотрела на крошечные часы, висевшие у нее на шее. Было два часа. «Наши должны подъехать около трех». Оставалось не больше часа. «Что ж, я так просижу тут одна. Что за вздор! Не хочу я. Сейчас позову его».

[¶39] ‘Father Sergius, Father Sergius! Sergey Dmitrich! Prince Kasatsky!’

> Russian: — Отец Сергий! Отец Сергий! Сергей Дмитрич. Князь Касатский!

[¶40] Beyond the partition all was silent.

> Russian: За дверью было тихо.

[¶41] ‘Listen! This is cruel. I would not call you if it were not necessary. I am ill. I don’t know what is the matter with me!’ she exclaimed in a tone of suffering. ‘Oh! Oh!’ she groaned, falling back on the bench. And strange to say she really felt that her strength was failing, that she was becoming faint, that everything in her ached, and that she was shivering with fever.

> Russian: — Послушайте, это жестоко. Я бы не звала вас. Если бы мне не нужно было. Я больна. Я не знаю, что со мною, — заговорила она страдающим голосом. — Ох, ох! — застонала она, падая на койку. И странное дело, она точно чувствовала, что она изнемогает, вся изнемогает, что всё болит у нее и что ее трясет дрожь, лихорадка.

[¶42] ‘Listen! Help me! I don’t know what is the matter with me. Oh! Oh!’ She unfastened her dress, exposing her breast, and lifted her arms, bare to the elbow. ‘Oh! Oh!’

> Russian: — Послушайте, помогите мне. Я не знаю, что со мной. Ох! Ох! — Она расстегнула платье, открыла грудь и закинула обнаженные по локоть руки. — Ох! ох!

[¶43] All this time he stood on the other side of the partition and prayed. Having finished all the evening prayers, he now stood motionless, his eyes looking at the end of his nose, and mentally repeated with all his soul: ‘Lord Jesus Christ, Son of God, have mercy upon me!’

> Russian: Всё это время он стоял в своем чулане и молился. Прочтя все вечерние молитвы, он теперь стоял неподвижно, устремив глаза на кончик носа, и творил умную молитву, духом повторяя: «Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя».

[¶44] But he had heard everything. He had heard how the silk rustled when she took off her dress, how she stepped with bare feet on the floor, and had heard how she rubbed her feet with her hand. He felt his own weakness, and that he might be lost at any moment. That was why he prayed unceasingly. He felt rather as the hero in the fairy-tale must have felt when he had to go on and on without looking round. So Sergius heard and felt that danger and destruction were there, hovering above and around him, and that he could only save himself by not looking in that direction for an instant. But suddenly the desire to look seized him. At the same instant she said:

> Russian: Но он всё слышал. Он слышал, как она шуршала шелковой тканью, снимая платье, как она ступала босыми ногами по полу; он слышал, как она терла себе рукой ноги. Он чувствовал, что он слаб и что всякую минуту может погибнуть, и потому не переставая молился. Он испытывал нечто подобное тому, что должен испытывать тот сказочный герой, который должен был идти не оглядываясь. Так и Сергий слышал, чуял, что опасность, погибель тут, над ним, вокруг него, и он может спастись, только ни на минуту не оглядываясь на нее. Но вдруг желание взглянуть охватило его. В то же мгновение она сказала:

[¶45] ‘This is inhuman. I may die....’

> Russian: — Послушайте, это бесчеловечно. Я могу умереть.

[¶46] ‘Yes, I will go to her, but like the Saint who laid one hand on the adulteress and thrust his other into the brazier. But there is no brazier here.’ He looked round. The lamp! He put his finger over the flame and frowned, preparing himself to suffer. And for a rather long time, as it seemed to him, there was no sensation, but suddenly--he had not yet decided whether it was painful enough--he writhed all over, jerked his hand away, and waved it in the air. ‘No, I can’t stand that!’ ‘For God’s sake come to me! I am dying! Oh!’ ‘Well--shall I perish? No, not so!’

> Russian: «Да, я пойду, но так, как делал тот отец, который накладывал одну руку на блудницу, а другую клал в жаровню. Но жаровни нет». Он оглянулся. Лампа. Он выставил палец над огнем и нахмурился, готовясь терпеть, и довольно долго ему казалось, что он не чувствует, но вдруг — он еще не решил, больно ли и насколько, как он сморщился весь и отдернул руку, махая ею. «Нет, я не могу этого». — Ради бога! Ох, подите ко мне! Я умираю, ох! «Так что же, я погибну? Так нет же».

[¶47] ‘I will come to you directly,’ he said, and having opened his door, he went without looking at her through the cell into the porch where he used to chop wood. There he felt for the block and for an axe which leant against the wall.

> Russian: — Сейчас я приду к вам, — проговорил он и, отворив свою дверь, не глядя на нее, прошел мимо нее в дверь в сени, где он рубил дрова, ощупал чурбан, на котором он рубил дрова, и топор, прислоненный к стене.

[¶48] ‘Immediately!’ he said, and taking up the axe with his right hand he laid the forefinger of his left hand on the block, swung the axe, and struck with it below the second joint. The finger flew off more lightly than a stick of similar thickness, and bounding up, turned over on the edge of the block and then fell to the floor.

> Russian: — Сейчас, — сказал он и, взяв топор в правую руку, положил указательный палец левой руки на чурбан, взмахнул топором и ударил по нем ниже второго сустава. Палец отскочил легче, чем отскакивали дрова такой же толщины, перевернулся и шлепнулся на край чурбана и потом на пол.

[¶49] He heard it fall before he felt any pain, but before he had time to be surprised he felt a burning pain and the warmth of flowing blood. He hastily wrapped the stump in the skirt of his cassock, and pressing it to his hip went back into the room, and standing in front of the woman, lowered his eyes and asked in a low voice: ‘What do you want?’

> Russian: Он услыхал этот звук прежде, чем почувствовал боль. Но не успел он удивиться тому, что боли нет, как он почувствовал жгучую боль и тепло полившейся крови. Он быстро прихватил отрубленный сустав подолом рясы и, прижав его к бедру, вошел назад в дверь и, остановившись против женщины, опустив глаза, тихо спросил: — Что вам?

[¶50] She looked at his pale face and his quivering left cheek, and suddenly felt ashamed. She jumped up, seized her fur cloak, and throwing it round her shoulders, wrapped herself up in it.

> Russian: Она взглянула на его побледневшее лицо с дрожащей левой щекой, и вдруг ей стало стыдно. Она вскочила, схватила шубу и, накинув на себя, закуталась в нее.

[¶51] ‘I was in pain... I have caught cold... I... Father Sergius... I...’

> Russian: — Да, мне было больно... я простудилась... я... Отец Сергий... я...

[¶52] He let his eyes, shining with a quiet light of joy, rest upon her, and said:

> Russian: Он поднял на нее глаза, светившиеся тихим радостным светом, и сказал:

[¶53] ‘Dear sister, why did you wish to ruin your immortal soul? Temptations must come into the world, but woe to him by whom temptation comes. Pray that God may forgive us!’

> Russian: — Милая сестра, за что ты хотела погубить свою бессмертную душу? Соблазны должны войти в мир, но горе тому, через кого соблазн входит... Молись, чтобы бог простил нас.

[¶54] She listened and looked at him. Suddenly she heard the sound of something dripping. She looked down and saw that blood was flowing from his hand and down his cassock.

> Russian: Она слушала его и смотрела на него. Вдруг она услыхала капли падающей жидкости. Она взглянула и увидела, как по рясе текла из руки кровь.

[¶55] ‘What have you done to your hand?’ She remembered the sound she had heard, and seizing the little lamp ran out into the porch. There on the floor she saw the bloody finger. She returned with her face paler than his and was about to speak to him, but he silently passed into the back cell and fastened the door.

> Russian: — Что вы сделали с рукой? — Она вспомнила звук, который слышала, и, схватив лампаду, выбежала в сени и увидала на полу окровавленный палец. Бледнее его она вернулась и хотела сказать ему; но он тихо прошел в чулан и запер за собой дверь.

[¶56] ‘Forgive me!’ she said. ‘How can I atone for my sin?’

> Russian: — Простите меня, — сказала она. — Чем выкуплю я грех свой?

[¶57] ‘Go away.’

> Russian: — Уйди.

[¶58] ‘Let me tie up your hand.’

> Russian: — Дайте я перевяжу вам рану.

[¶59] ‘Go away from here.’

> Russian: — Уйди отсюда.

[¶60] She dressed hurriedly and silently, and when ready sat waiting in her furs. The sledge-bells were heard outside.

> Russian: Торопливо и молча оделась она. И готовая, в шубе, сидела ожидая. С надворья послышались бубенцы.

[¶61] ‘Father Sergius, forgive me!’

> Russian: — Отец Сергий. Простите меня.

[¶62] ‘Go away. God will forgive.’

> Russian: — Уйди. Бог простит.

[¶63] ‘Father Sergius! I will change my life. Do not forsake me!’

> Russian: — Отец Сергий. Я переменю свою жизнь. Не оставляйте меня.

[¶64] ‘Go away.’

> Russian: — Уйди.

[¶65] ‘Forgive me--and give me your blessing!’

> Russian: — Простите и благословите меня.

[¶66] ‘In the name of the Father and of the Son and of the Holy Ghost!’--she heard his voice from behind the partition. ‘Go!’

> Russian: — Во имя отца и сына и святого духа, — послышалось из-за перегородки. — Уйди.

[¶67] She burst into sobs and left the cell. The lawyer came forward to meet her.

> Russian: Она зарыдала и вышла из кельи. Адвокат шел ей навстречу.

[¶68] ‘Well, I see I have lost the bet. It can’t be helped. Where will you sit?’

> Russian: — Ну, проиграл, нечего делать. Куда ж вы сядете?

[¶69] ‘It is all the same to me.’

> Russian: — Всё равно.

[¶70] She took a seat in the sledge, and did not utter a word all the way home.

> Russian: Она села и до дома не сказала ни одного слова.

[¶71] A year later she entered a convent as a novice, and lived a strict life under the direction of the hermit Arseny, who wrote letters to her at long intervals.

> Russian: Через год она была пострижена малым постригом и жила строгой жизнью в монастыре под руководительством затворника Арсения, который изредка писал ей письма.

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/6/#p-N

[¶0] Father Sergius lived as a recluse for another seven years. At first he accepted much of what people brought him--tea, sugar, white bread, milk, clothing, and fire-wood. But as time went on he led a more and more austere life, refusing everything superfluous, and finally he accepted nothing but rye-bread once a week. Everything else that was brought to him he gave to the poor who came to him. He spent his entire time in his cell, in prayer or in conversation with callers, who became more and more numerous as time went on. Only three times a year did he go out to church, and when necessary he went out to fetch water and wood.

> Russian: В затворе прожил отец Сергий еще семь лет. Сначала отец Сергий принимал многое из того, что ему приносили: и чай, и сахар, и белый хлеб, и молоко, и одежду, и дрова. Но чем дальше и дальше шло время, тем строже и строже он устанавливал свою жизнь, отказываясь от всего излишнего, и, наконец, дошел до того, что не принимал больше ничего, кроме черного хлеба один раз в неделю. Всё то, что приносили ему, он раздавал бедным, приходившим к нему. Всё время свое отец Сергий проводил в келье на молитве или в беседе с посетителями, которых всё становилось больше и больше. Выходил отец Сергий только в церковь раза три в год, и за водой, и за дровами, когда была в том нужда.

[¶1] The episode with Makovkina had occurred after five years of his hermit life. That occurrence soon became generally known--her nocturnal visit, the change she underwent, and her entry into a convent. From that time Father Sergius’s fame increased. More and more visitors came to see him, other monks settled down near his cell, and a church was erected there and also a hostelry. His fame, as usual exaggerating his feats, spread ever more and more widely. People began to come to him from a distance, and began bringing invalids to him whom they declared he cured.

> Russian: После пяти лет такой жизни случилось то, ставшее скоро везде известным событие с Маковкиной, ее ночное посещение, совершившаяся в ней после этого перемена и ее поступление в монастырь. С тех пор слава отца Сергия стала увеличиваться. Посетителей стало приходить всё больше и больше, и около его кельи поселились монахи, построилась церковь и гостиница. Слава про отца Сергия, как всегда, преувеличивая его подвиги, шла всё дальше и дальше. Стали стекаться к нему издалека и стали приводить к нему болящих, утверждая, что он исцеляет их.

[¶2] His first cure occurred in the eighth year of his life as a hermit. It was the healing of a fourteen-year-old boy, whose mother brought him to Father Sergius insisting that he should lay his hand on the child’s head. It had never occurred to Father Sergius that he could cure the sick. He would have regarded such a thought as a great sin of pride; but the mother who brought the boy implored him insistently, falling at his feet and saying: ‘Why do you, who heal others, refuse to help my son?’ She besought him in Christ’s name. When Father Sergius assured her that only God could heal the sick, she replied that she only wanted him to lay his hands on the boy and pray for him. Father Sergius refused and returned to his cell. But next day (it was in autumn and the nights were already cold) on going out for water he saw the same mother with her son, a pale boy of fourteen, and was met by the same petition. He remembered the parable of the unjust judge, and though he had previously felt sure that he ought to refuse, he now began to hesitate and, having hesitated, took to prayer and prayed until a decision formed itself in his soul. This decision was, that he ought to accede to the woman’s request and that her faith might save her son. As for himself, he would in this case be but an insignificant instrument chosen by God.

> Russian: Первое исцеление было на восьмой год его жизни в затворе. Это было исцеление четырнадцатилетнего мальчика, которого привела мать к отцу Сергию с требованием, чтобы он наложил на него руки. Отцу Сергию и в мысль не приходило, чтобы он мог исцелять болящих. Он считал бы такую мысль великим грехом гордости; но мать, приведшая мальчика, неотступно молила его, валялась в ногах, говорила: за что он, исцеляя других, не хочет помочь ее сыну? — просила ради Христа. На утверждение отца Сергия, что только бог исцеляет, говорила, что она просит его только наложить руку и помолиться. Отец Сергий отказался и ушел в свою келью. Но на другой день (это было осенью, и уже ночи были холодные) он, выйдя из кельи за водой, увидал опять ту же мать с своим сыном, четырнадцатилетним бледным, исхудавшим мальчиком, и услыхал те же мольбы. Отец Сергий вспомнил притчу о неправедном судье и, прежде не имевши сомнений в том, что он должен отказать, почувствовал сомнение, а почувствовав сомнение, стал на молитву и молился до тех пор, пока в душе его не возникло решение. Решение было такое, что он должен исполнить требование женщины, что вера ее может спасти ее сына; сам же он, отец Сергий, в этом случае не что иное, как ничтожное орудие, избранное богом.

[¶3] And going out to the mother he did what she asked--laid his hand on the boy’s head and prayed.

> Russian: И, выйдя к матери, отец Сергий исполнил ее желание, положил руку на голову мальчика и стал молиться.

[¶4] The mother left with her son, and a month later the boy recovered, and the fame of the holy healing power of the starets Sergius (as they now called him) spread throughout the whole district. After that, not a week passed without sick people coming, riding or on foot, to Father Sergius; and having acceded to one petition he could not refuse others, and he laid his hands on many and prayed. Many recovered, and his fame spread more and more.

> Russian: Мать уехала с сыном, и через месяц мальчик выздоровел, и по округе прошла слава о святой целебной силе старца Сергия, как его называли теперь. С тех пор не проходило недели, чтобы к отцу Сергию не приходили, не приезжали больные. И, не отказав одним, он не мог отказывать и другим, и накладывал руку и молился, и исцелялись многие, и слава отца Сергия распространялась дальше и дальше.

[¶5] So seven years passed in the Monastery and thirteen in his hermit’s cell. He now had the appearance of an old man: his beard was long and grey, but his hair, though thin, was still black and curly.

> Russian: Так прошло девять лет в монастыре и тринадцать в уединении. Отец Сергий имел вид старца: борода у него была длинная и седая, но волосы, хотя и редкие, еще черные и курчавые.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/7/#p-N

[¶0] For some weeks Father Sergius had been living with one persistent thought: whether he was right in accepting the position in which he had not so much placed himself as been placed by the Archimandrite and the Abbot. That position had begun after the recovery of the fourteen-year-old boy. From that time, with each month, week, and day that passed, Sergius felt his own inner life wasting away and being replaced by external life. It was as if he had been turned inside out.

> Russian: Отец Сергий уже несколько недель жил с одной неотступною мыслью: хорошо ли он делал, подчиняясь тому положению, в которое он не столько сам стал, сколько поставили его архимандрит и игумен. Началось это после выздоровевшего четырнадцатилетнего мальчика, с тех пор с каждым месяцем, неделей, днем Сергий чувствовал, как уничтожалась его внутренняя жизнь и заменялась внешней. Точно его выворачивали наружу.

[¶1] Sergius saw that he was a means of attracting visitors and contributions to the monastery, and that therefore the authorities arranged matters in such a way as to make as much use of him as possible. For instance, they rendered it impossible for him to do any manual work. He was supplied with everything he could want, and they only demanded of him that he should not refuse his blessing to those who came to seek it. For his convenience they appointed days when he would receive. They arranged a reception-room for men, and a place was railed in so that he should not be pushed over by the crowds of women visitors, and so that he could conveniently bless those who came.

> Russian: Сергий видел, что он был средством привлечения посетителей и жертвователей к монастырю и что потому монастырские власти обставляли его такими условиями, в которых бы он мог быть наиболее полезен. Ему, например, не давали уже совсем возможности трудиться. Ему припасали всё, что ему могло быть нужно, и требовали от него только того, чтобы он не лишал своего благословения тех посетителей, которые приходили к нему. Для его удобства устроили дни, в которые он принимал. Устроили приемную для мужчин и место, огороженное перилами так, что его не сбивали с ног бросавшиеся к нему посетительницы, — место, где он мог благословлять приходящих.

[¶2] They told him that people needed him, and that fulfilling Christ’s law of love he could not refuse their demand to see him, and that to avoid them would be cruel. He could not but agree with this, but the more he gave himself up to such a life the more he felt that what was internal became external, and that the fount of living water within him dried up, and that what he did now was done more and more for men and less and less for God.

> Russian: Если говорили, что он нужен был людям, что, исполняя закон Христов любви, он не мог отказывать людям в их требовании видеть его, что удаление от этих людей было бы жестокостью, он не мог не соглашаться с этим, но, по мере того как он отдавался этой жизни, он чувствовал, как внутреннее переходило во внешнее, как иссякал в нем источник воды живой, как то, что он делал, он делал всё больше и больше для людей, а не для бога.

[¶3] Whether he admonished people, or simply blessed them, or prayed for the sick, or advised people about their lives, or listened to expressions of gratitude from those he had helped by precepts, or alms, or healing (as they assured him)--he could not help being pleased at it, and could not be indifferent to the results of his activity and to the influence he exerted. He thought himself a shining light, and the more he felt this the more was he conscious of a weakening, a dying down of the divine light of truth that shone within him. ‘In how far is what I do for God and in how far is it for men?’ That was the question that insistently tormented him and to which he was not so much unable to give himself an answer as unable to face the answer. In the depth of his soul he felt that the devil had substituted an activity for men in place of his former activity for God. He felt this because, just as it had formerly been hard for him to be torn from his solitude so now that solitude itself was hard for him. He was oppressed and wearied by visitors, but at the bottom of his heart he was glad of their presence and glad of the praise they heaped upon him.

> Russian: Говорил ли он наставления людям, просто благословлял ли, молился ли о болящих, давал ли советы людям о направлении их жизни, выслушивал ли благодарность людей, которым он помог либо исцелением, как ему говорили, либо поучением, он не мог не радоваться этому, не мог не заботиться о последствиях своей деятельности, о влиянии ее на людей. Он думал о том, что он был светильник горящий, и чем больше он чувствовал это, тем больше он чувствовал ослабление, потухание божеского света истины, горящего в нем. «Насколько то, что я делаю, для бога и насколько для людей?» — вот вопрос, который постоянно мучал его и на который он никогда не то что не мог, но не решался ответить себе. Он чувствовал в глубине души, что дьявол подменил всю его деятельность для бога деятельностью для людей. Он чувствовал это потому, что как прежде ему тяжело было, когда его отрывали от его уединения, так ему тяжело было его уединение. Он тяготился посетителями, уставал от них, но в глубине души он радовался им, радовался тем восхвалениям, которыми окружали его.

[¶4] There was a time when he decided to go away and hide. He even planned all that was necessary for that purpose. He prepared for himself a peasant’s shirt, trousers, coat, and cap. He explained that he wanted these to give to those who asked. And he kept these clothes in his cell, planning how he would put them on, cut his hair short, and go away. First he would go some three hundred versts by train, then he would leave the train and walk from village to village. He asked an old man who had been a soldier how he tramped: what people gave him, and what shelter they allowed him. The soldier told him where people were most charitable, and where they would take a wanderer in for the night, and Father Sergius intended to avail himself of this information. He even put on those clothes one night in his desire to go, but he could not decide what was best--to remain or to escape. At first he was in doubt, but afterwards this indecision passed. He submitted to custom and yielded to the devil, and only the peasant garb reminded him of the thought and feeling he had had.

> Russian: Было даже время, когда он решил уйти, скрыться. Он даже всё обдумал, как это сделать. Он приготовил себе мужицкую рубаху, портки, кафтан и шапку. Он объяснил, что это нужно ему для того, чтобы давать просящим. И он держал это одеяние у себя, придумывая, как он оденется, острижет волосы и уйдет. Сначала он уедет на поезде, проедет триста верст, сойдет и пойдет по деревням. Он расспрашивал старика солдата, как он ходит, как подают и пускают. Солдат рассказал, как и где лучше подают и пускают, и вот так и хотел сделать отец Сергий. Он даже раз оделся ночью и хотел идти, но он не знал, что хорошо: оставаться или бежать. Сначала он был в нерешительности, потом нерешительность прошла, он привык и покорился дьяволу, и одежда мужицкая только напоминала ему его мысли и чувства.

[¶5] Every day more and more people flocked to him and less and less time was left him for prayer and for renewing his spiritual strength. Sometimes in lucid moments he thought he was like a place where there had once been a spring. ‘There used to be a feeble spring of living water which flowed quietly from me and through me. That was true life, the time when she tempted me!’ (He always thought with ecstasy of that night and of her who was now Mother Agnes.) She had tasted of that pure water, but since then there had not been time for it to collect before thirsty people came crowding in and pushing one another aside. And they had trampled everything down and nothing was left but mud. So he thought in rare moments of lucidity, but his usual state of mind was one of weariness and a tender pity for himself because of that weariness.

> Russian: С каждым днем всё больше и больше приходило к нему людей и всё меньше и меньше оставалось времени для духовного укрепления и молитвы. Иногда, в светлые минуты, он думал так, что он стал подобен месту, где прежде был ключ. «Был слабый ключ воды живой, который тихо тек из меня, через меня. То была истинная жизнь, когда «она» (он всегда с восторгом вспоминал эту ночь и ее. Теперь мать Агнию) соблазняла его. Она вкусила той чистой воды. Но с тех пор не успевает набраться вода, как жаждущие приходят, теснятся, отбивая друг друга. И они затолкли всё, осталась одна грязь». Так думал он в редкие светлые минуты; но самое обыкновенное состояние его было: усталость и умиление перед собой за эту усталость.

[¶6] It was in spring, on the eve of the mid-Pentecostal feast. Father Sergius was officiating at the Vigil Service in his hermitage church, where the congregation was as large as the little church could hold--about twenty people. They were all well-to-do proprietors or merchants. Father Sergius admitted anyone, but a selection was made by the monk in attendance and by an assistant who was sent to the hermitage every day from the monastery. A crowd of some eighty people--pilgrims and peasants, and especially peasant-women--stood outside waiting for Father Sergius to come out and bless them. Meanwhile he conducted the service, but at the point at which he went out to the tomb of his predecessor, he staggered and would have fallen had he not been caught by a merchant standing behind him and by the monk acting as deacon.

> Russian: Была весна, канун праздника преполовения. Отец Сергий служил всенощную в своей пещерной церкви. Народу было столько, сколько могло поместиться, человек двадцать. Это всё были господа и купцы — богатые. Отец Сергий пускал всех, но эту выборку делали монах, приставленный к нему, и дежурный, присылаемый ежедневно к его затвору из монастыря. Толпа народа, человек в восемьдесят странников, в особенности баб, толпилась наружи, ожидая выхода отца Сергия и его благословения. Отец Сергий служил и, когда он вышел, славя... к гробу своего предшественника, он пошатнулся и упал бы, если бы стоявший за ним купец и за ним монах, служивший за дьякона, не подхватили его.

[¶7] ‘What is the matter, Father Sergius? Dear man! O Lord!’ exclaimed the women. ‘He is as white as a sheet!’

> Russian: — Что с вами? Батюшка! Отец Сергий! Голубчик! Господи! — заговорили голоса женщин. — Как платок стали.

[¶8] But Father Sergius recovered immediately, and though very pale, he waved the merchant and the deacon aside and continued to chant the service. Father Seraphim, the deacon, the acolytes, and Sofya Ivanovna, a lady who always lived near the hermitage and tended Father Sergius, begged him to bring the service to an end.

> Russian: Но отец Сергий тотчас же оправился и, хотя и очень бледный, отстранил от себя купца и дьякона и продолжал петь. Отец Серапион, дьякон, и причетники, и барыня Софья Ивановна, жившая всегда при затворе и ухаживавшая за отцом Сергием, стали просить его прекратить службу.

[¶9] ‘No, there’s nothing the matter,’ said Father Sergius, slightly smiling from beneath his moustache and continuing the service. ‘Yes, that is the way the Saints behave!’ thought he. ‘A holy man--an angel of God!’ he heard just then the voice of Sofya Ivanovna behind him, and also of the merchant who had supported him. He did not heed their entreaties, but went on with the service. Again crowding together they all made their way by the narrow passages back into the little church, and there, though abbreviating it slightly, Father Sergius completed vespers.

> Russian: — Ничего, ничего, — улыбаясь чуть заметно под своими усами, проговорил отец Сергий, — не прерывайте службу. «Да, так святые делают», — подумал он. — Святой! Ангел божий! — послышался ему тотчас же сзади его голос Софьи Ивановны и еще того купца, который поддержал его. Он не послушался уговоров и продолжал служить. Опять теснясь, все прошли коридорчиками назад к маленькой церкви, и там, хотя немного и сократив ее, отец Сергий дослужил всенощную.

[¶10] Immediately after the service Father Sergius, having pronounced the benediction on those present, went over to the bench under the elm tree at the entrance to the cave. He wished to rest and breathe the fresh air--he felt in need of it. But as soon as he left the church the crowd of people rushed to him soliciting his blessing, his advice, and his help. There were pilgrims who constantly tramped from one holy place to another and from one starets to another, and were always entranced by every shrine and every starets. Father Sergius knew this common, cold, conventional, and most irreligious type. There were pilgrims, for the most part discharged soldiers, unaccustomed to a settled life, poverty-stricken, and many of them drunken old men, who tramped from monastery to monastery merely to be fed. And there were rough peasants and peasant-women who had come with their selfish requirements, seeking cures or to have doubts about quite practical affairs solved for them: about marrying off a daughter, or hiring a shop, or buying a bit of land, or how to atone for having overlaid a child or having an illegitimate one. All this was an old story and not in the least interesting to him. He knew he would hear nothing new from these folk, that they would arouse no religious emotion in him; but he liked to see the crowd to which his blessing and advice was necessary and precious, so while that crowd oppressed him it also pleased him. Father Seraphim began to drive them away, saying that Father Sergius was tired. But Father Sergius, remembering the words of the Gospel: ‘Forbid them’ (children) ‘not to come unto me,’ and feeling tenderly towards himself at this recollection, said they should be allowed to approach.

> Russian: Тотчас после службы отец Сергий благословил бывших тут и вышел на лавочку под вяз у входа в пещеры. Он хотел отдохнуть, подышать свежим воздухом, чувствовал, что ему это необходимо, но только что он вышел, как толпа народа бросилась к нему, прося благословенья и спрашивая советов и помощи. Тут были странницы, всегда ходящие от святого места к святому месту, от старца к старцу и всегда умиляющиеся перед всякой святыней и всяким старцем. Отец Сергий знал этот обычный, самый нерелигиозный, холодный, условный тип; тут были странники, большей частью из отставных солдат, отбившиеся от оседлой жизни, бедствующие и большей частью запивающие старики, шляющиеся из монастыря в монастырь, только чтобы кормиться; тут были и серые крестьяне и крестьянки с своими эгоистическими требованиями исцеления или разрешения сомнений о самых практических делах: о выдаче дочери, о найме лавочки, о покупке земли или о снятии с себя греха заспанного или прижитого ребенка. Всё это было давно знакомо и неинтересно отцу Сергию. Он знал, что от этих лиц он ничего не узнает нового, что лица эти не вызовут в нем никакого религиозного чувства, но он любил видеть их, как толпу, которой он, его благословение, его слово было нужно и дорого, и потому он и тяготился этой толпой, и она вместе с тем была приятна ему. Отец Серапион стал было отгонять их, говоря, что отец Сергий устал, но он, вспомнив при том слова евангелия: «Не мешайте им (детям) приходить ко мне» и умилившись на себя при этом воспоминании, сказал, чтобы их пустили.

[¶11] He rose, went to the railing beyond which the crowd had gathered, and began blessing them and answering their questions, but in a voice so weak that he was touched with pity for himself. Yet despite his wish to receive them all he could not do it. Things again grew dark before his eyes, and he staggered and grasped the railings. He felt a rush of blood to his head and first went pale and then suddenly flushed.

> Russian: Он встал, подошел к перильцам, около которых они толпились, и стал благословлять их и отвечать на их вопросы голосом, слабостью звука которого он сам умилялся. Но, несмотря на желание, принять их всех он не мог: опять у него потемнело в глазах, он пошатнулся и схватился за перила. Опять он почувствовал прилив к голове и сначала побледнел, а потом вдруг вспыхнул.

[¶12] ‘I must leave the rest till to-morrow. I cannot do more to-day,’ and, pronouncing a general benediction, he returned to the bench. The merchant again supported him, and leading him by the arm helped him to be seated.

> Russian: — Да, видно, до завтра. Я не могу нынче, — сказал он и, благословив вообще всех, пошел к лавочке. Купец опять подхватил его и довел за руку и посадил.

[¶13] ‘Father!’ came voices from the crowd. ‘Dear Father! Do not forsake us. Without you we are lost!’

> Russian: — Отец! — послышалось в толпе. — Отец! Батюшка! Не покинь ты нас. Пропали мы без тебя!

[¶14] The merchant, having seated Father Sergius on the bench under the elm, took on himself police duties and drove the people off very resolutely. It is true that he spoke in a low voice so that Father Sergius might not hear him, but his words were incisive and angry.

> Russian: Купец, усадив отца Сергия на лавочку под вязом, взял на себя обязанность полицейскую и очень решительно взялся прогонять народ. Правда, он говорил тихо, так что отец Сергий не мог слышать его, но говорил решительно и сердито:

[¶15] ‘Be off, be off! He has blessed you, and what more do you want? Get along with you, or I’ll wring your necks! Move on there! Get along, you old woman with your dirty leg-bands! Go, go! Where are you shoving to? You’ve been told that it is finished. To-morrow will be as God wills, but for to-day he has finished!’

> Russian: — Убирайтесь, убирайтесь. Благословил, ну, чего же вам еще? Марш. А то, право, шею намну. Ну, ну! Ты, тетка, черные онучи, ступай, ступай. Ты куда лезешь? Сказано, шабаш. Что завтра бог даст, а нынче весь отошел.

[¶16] ‘Father! Only let my eyes have a glimpse of his dear face!’ said an old woman.

> Russian: — Батюшка, только из глазка на личико его взглянуть, — говорила старушка.

[¶17] ‘I’ll glimpse you! Where are you shoving to?’

> Russian: — Я те взгляну, куда лезешь?

[¶18] Father Sergius noticed that the merchant seemed to be acting roughly, and in a feeble voice told the attendant that the people should not be driven away. He knew that they would be driven away all the same, and he much desired to be left alone and to rest, but he sent the attendant with that message to produce an impression.

> Russian: Отец Сергий заметил, что купец что-то строго действует, и слабым голосом сказал келейнику, чтоб он не гнал народ. Отец Сергий знал, что он все-таки прогонит, и очень желал остаться один и отдохнуть, но послал келейника сказать, чтобы произвести впечатление.

[¶19] ‘All right, all right! I am not driving them away. I am only remonstrating with them,’ replied the merchant. ‘You know they wouldn’t hesitate to drive a man to death. They have no pity, they only consider themselves.... You’ve been told you cannot see him. Go away! To-morrow!’ And he got rid of them all.

> Russian: — Хорошо, хорошо. Я не гоню, я усовещиваю, — отвечал купец, — ведь они ради доконать человека. У них жалости ведь нет, они только себя помнят. Нельзя, сказано. Иди. Завтра. И купец прогнал всех.

[¶20] He took all these pains because he liked order and liked to domineer and drive the people away, but chiefly because he wanted to have Father Sergius to himself. He was a widower with an only daughter who was an invalid and unmarried, and whom he had brought fourteen hundred versts to Father Sergius to be healed. For two years past he had been taking her to different places to be cured: first to the university clinic in the chief town of the province, but that did no good; then to a peasant in the province of Samara, where she got a little better; then to a doctor in Moscow to whom he paid much money, but this did no good at all. Now he had been told that Father Sergius wrought cures, and had brought her to him. So when all the people had been driven away he approached Father Sergius, and suddenly falling on his knees loudly exclaimed:

> Russian: Купец усердствовал и потому, что он любил порядок и любил гонять народ, помыкать им, и главное потому, что отец Сергий ему нужен был. Он был вдовец, и у него была единственная дочь, больная, не шедшая замуж, и он за тысячу четыреста верст привез ее к отцу Сергию, чтобы отец Сергий излечил ее. Он лечил эту дочь за два года ее болезни уж в разных местах. Сначала в губернском университетском городе в клинике — не помогли; потом возил ее к мужику в Самарскую губернию — немножко полегчило; потом возил к московскому доктору, заплатил много денег — ничего не помог. Теперь ему сказали, что отец Сергий излечивает, и вот он привез ее. Так что, когда купец разогнал весь народ, он подошел к отцу Сергию и, став без всяких приготовлений на колени, громким голосом сказал:

[¶21] ‘Holy Father! Bless my afflicted offspring that she may be healed of her malady. I venture to prostrate myself at your holy feet.’ And he placed one hand on the other, cup-wise. He said and did all this as if he were doing something clearly and firmly appointed by law and usage--as if one must and should ask for a daughter to be cured in just this way and no other. He did it with such conviction that it seemed even to Father Sergius that it should be said and done in just that way, but nevertheless he bade him rise and tell him what the trouble was. The merchant said that his daughter, a girl of twenty-two, had fallen ill two years ago, after her mother’s sudden death. She had moaned (as he expressed it) and since then had not been herself. And now he had brought her fourteen hundred versts and she was waiting in the hostelry till Father Sergius should give orders to bring her. She did not go out during the day, being afraid of the light, and could only come after sunset.

> Russian: — Отец святый, благослови дщерь мою болящую исцелить от боли недуга. Дерзаю прибегнуть к святым стопам твоим. — И он сложил горсточкой руку на руку. Всё это он сделал и сказал так, как будто он делал нечто ясно и твердо определенное законом и обычаем, как будто именно так, а не каким-либо иным способом надо и должно просить об исцелении дочери. Он сделал это с такою уверенностью, что даже и отцу Сергию показалось, что всё это именно так и должно говорить и делать. Но он все-таки велел ему встать и рассказать, в чем дело. Купец рассказал, что дочь его, девица двадцати двух лет, заболела два года тому назад, после скоропостижной смерти матери, ахнула, как он говорит, и с тех пор повредилась. И вот он привез ее за тысячу четыреста верст, и она ждет в гостинице, когда отец Сергий прикажет привесть ее. Днем она не ходит, боится света, а может выходить только после заката солнца.

[¶22] ‘Is she very weak?’ asked Father Sergius.

> Russian: — Что же, она очень слаба? — сказал отец Сергий.

[¶23] ‘No, she has no particular weakness. She is quite plump, and is only “nerastenic” the doctors say. If you will only let me bring her this evening, Father Sergius, I’ll fly like a spirit to fetch her. Holy Father! Revive a parent’s heart, restore his line, save his afflicted daughter by your prayers!’ And the merchant again threw himself on his knees and bending sideways, with his head resting on his clenched fists, remained stock still. Father Sergius again told him to get up, and thinking how heavy his activities were and how he went through with them patiently notwithstanding, he sighed heavily and after a few seconds of silence, said:

> Russian: — Нет, слабости она особой не имеет и корпусна, а только нерастениха, как доктор сказывал. Если бы нынче приказал отец Сергий привесть ее, я бы духом слетал. Отец святый, оживите сердце родителя, восстановите род его — молитвами своими спасите болящую дщерь его. И купец опять с размаха упал на колени и, склонившись боком головой над двумя руками горсточкой, замер. Отец Сергий опять велел ему встать и, подумав о том, как тяжела его деятельность и как, несмотря на то, он покорно несет ее, тяжело вздохнул и, помолчав несколько секунд, сказал:

[¶24] ‘Well, bring her this evening. I will pray for her, but now I am tired....’ and he closed his eyes. ‘I will send for you.’

> Russian: — Хорошо, приведите ее вечером. Я помолюсь о ней, но теперь я устал. — И он закрыл глаза. — Я пришлю тогда.

[¶25] The merchant went away, stepping on tiptoe, which only made his boots creak the louder, and Father Sergius remained alone.

> Russian: Купец, на цыпочках ступая по песку, отчего сапоги только громче скрипели, удалился, и отец Сергий остался один.

[¶26] His whole life was filled by Church services and by people who came to see him, but to-day had been a particularly difficult one. In the morning an important official had arrived and had had a long conversation with him; after that a lady had come with her son. This son was a sceptical young professor whom the mother, an ardent believer and devoted to Father Sergius, had brought that he might talk to him. The conversation had been very trying. The young man, evidently not wishing to have a controversy with a monk, had agreed with him in everything as with someone who was mentally inferior. Father Sergius saw that the young man did not believe but yet was satisfied, tranquil, and at ease, and the memory of that conversation now disquieted him.

> Russian: Вся жизнь отца Сергия была полна службами и посетителями, но нынче был особенно трудный день. Утром был приезжий важный сановник, долго беседовавший с ним; после него была барыня с сыном. Сын этот был молодой профессор, неверующий, которого мать, горячо верующая и преданная отцу Сергию, привезла сюда и упросила отца Сергия поговорить с ним. Разговор был очень тяжелый. Молодой человек, очевидно, не желал вступать в спор с монахом, соглашался с ним во всем, как с человеком слабым, но отец Сергий видел, что молодой человек не верит и что, несмотря на то, ему хорошо, легко и спокойно. Отец Сергий с неудовольствием вспоминал теперь этот разговор.

[¶27] ‘Have something to eat, Father,’ said the attendant.

> Russian: — Покушать, батюшка, — сказал келейник.

[¶28] ‘All right, bring me something.’

> Russian: — Да, что-нибудь принесите.

[¶29] The attendant went to a hut that had been arranged some ten paces from the cave, and Father Sergius remained alone.

> Russian: Келейник ушел в келейку, построенную в десяти шагах от входа в пещеры, а отец Сергий остался один.

[¶30] The time was long past when he had lived alone doing everything for himself and eating only rye-bread, or rolls prepared for the Church. He had been advised long since that he had no right to neglect his health, and he was given wholesome, though Lenten, food. He ate sparingly, though much more than he had done, and often he ate with much pleasure, and not as formerly with aversion and a sense of guilt. So it was now. He had some gruel, drank a cup of tea, and ate half a white roll.

> Russian: Давно уже прошло то время, когда отец Сергий жил один и сам всё делал для себя, и питался одной просвирой и хлебом. Уже давно ему доказали, что он не имеет права пренебрегать своим здоровьем, и его питали постными, но здоровыми кушаньями. Он употреблял их мало, но гораздо больше, чем прежде, и часто ел с особенным удовольствием, а не так, как прежде, с отвращением и сознанием греха. Так это было и теперь. Он поел кашку, выпил чашку чая и съел половину белого хлеба.

[¶31] The attendant went away, and Father Sergius remained alone under the elm tree.

> Russian: Келейник ушел, и он остался один на лавочке под вязом.

[¶32] It was a wonderful May evening, when the birches, aspens, elms, wild cherries, and oaks, had just burst into foliage. The bush of wild cherries behind the elm tree was in full bloom and had not yet begun to shed its blossoms, and the nightingales--one quite near at hand and two or three others in the bushes down by the river--burst into full song after some preliminary twitters. From the river came the far-off songs of peasants returning, no doubt, from their work. The sun was setting behind the forest, its last rays glowing through the leaves. All that side was brilliant green, the other side with the elm tree was dark. The cockchafers flew clumsily about, falling to the ground when they collided with anything.

> Russian: Был чудный майский вечер, лист только что раз лопушился на березах, осинах, вязах, черемухах и дубах. Черемуховые кусты за вязом были в полном цвету и еще не осыпались. Соловьи, один совсем близко и другие два или три внизу в кустах у реки, щелкали и заливались. С реки слышалось далеко пенье возвращавшихся, верно с работы, рабочих; солнце зашло за лес и брызгало разбившимися лучами сквозь зелень. Вся сторона эта была светлозеленая, другая, с вязом, была темная. Жуки летали и хлопались и падали.

[¶33] After supper Father Sergius began to repeat a silent prayer: ‘O Lord Jesus Christ, Son of God, have mercy upon us!’ and then he read a psalm, and suddenly in the middle of the psalm a sparrow flew out from the bush, alighted on the ground, and hopped towards him chirping as it came, but then it took fright at something and flew away. He said a prayer which referred to his abandonment of the world, and hastened to finish it in order to send for the merchant with the sick daughter. She interested him in that she presented a distraction, and because both she and her father considered him a saint whose prayers were efficacious. Outwardly he disavowed that idea, but in the depths of his soul he considered it to be true.

> Russian: После ужина отец Сергий стал творить умственную молитву: «Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас», а потом стал читать псалом, и вдруг, среди псалма, откуда ни возьмись, воробей слетел с куста на землю и, чиликая и попрыгивая, подскочил к нему, испугался чего-то и улетел. Он читал молитву, в которой говорил о своем отречении от мира, и торопился поскорее прочесть ее, чтобы послать за купцом с больною дочерью: она интересовала его. Она интересовала его тем, что это было развлечение, новое лицо, тем, что и отец ее и она считали его угодником, таким, чья молитва исполнялась. Он отрекался от этого, но он в глубине души сам считал себя таким.

[¶34] He was often amazed that this had happened, that he, Stepan Kasatsky, had come to be such an extraordinary saint and even a worker of miracles, but of the fact that he was such there could not be the least doubt. He could not fail to believe in the miracles he himself witnessed, beginning with the sick boy and ending with the old woman who had recovered her sight when he had prayed for her.

> Russian: Он часто удивлялся тому, как это случилось, что ему, Степану Касатскому, довелось быть таким необыкновенным угодником и прямо чудотворцем, но то, что он был такой, не было никакого сомнения: он не мог не верить тем чудесам, которые он сам видел, начиная с расслабленного мальчика и до последней старушки, получившей зрение по его молитве.

[¶35] Strange as it might be, it was so. Accordingly the merchant’s daughter interested him as a new individual who had faith in him, and also as a fresh opportunity to confirm his healing powers and enhance his fame. ‘They bring people a thousand versts and write about it in the papers. The Emperor knows of it, and they know of it in Europe, in unbelieving Europe’--thought he. And suddenly he felt ashamed of his vanity and again began to pray. ‘Lord, King of Heaven, Comforter, Soul of Truth! Come and enter into me and cleanse me from all sin and save and bless my soul. Cleanse me from the sin of worldly vanity that troubles me!’ he repeated, and he remembered how often he had prayed about this and how vain till now his prayers had been in that respect. His prayers worked miracles for others, but in his own case God had not granted him liberation from this petty passion.

> Russian: Как ни странно это было, это было так. Так купцова дочь интересовала его тем, что она была новое лицо, что она имела веру в него, и тем еще, что предстояло опять на ней подтвердить свою силу исцеления и свою славу. «За тысячу верст приезжают, в газетах пишут, государь знает, в Европе, в неверующей Европе знают» — думал он. И вдруг ему стало совестно своего тщеславия, и он стал опять молиться богу. «Господи, царю небесный, утешителю, душе истины, приди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, блаже, души наша. Очисти от скверны славы людской, обуревающей меня», — повторил он и вспомнил, сколько раз он молился об этом и как тщетны были до сих пор в этом отношении его молитвы: молитва его делала чудеса для других, но для себя он не мог выпросить у бога освобождения от этой ничтожной страсти.

[¶36] He remembered his prayers at the commencement of his life at the hermitage, when he prayed for purity, humility, and love, and how it seemed to him then that God heard his prayers. He had retained his purity and had chopped off his finger. And he lifted the shrivelled stump of that finger to his lips and kissed it. It seemed to him now that he had been humble then when he had always seemed loathsome to himself on account of his sinfulness; and when he remembered the tender feelings with which he had then met an old man who was bringing a drunken soldier to him to ask alms; and how he had received HER, it seemed to him that he had then possessed love also. But now? And he asked himself whether he loved anyone, whether he loved Sofya Ivanovna, or Father Seraphim, whether he had any feeling of love for all who had come to him that day--for that learned young man with whom he had had that instructive discussion in which he was concerned only to show off his own intelligence and that he had not lagged behind the times in knowledge. He wanted and needed their love, but felt none towards them. He now had neither love nor humility nor purity.

> Russian: Он вспомнил молитвы свои в первое время затвора, когда он молился о даровании ему чистоты, смирения и любви, и о том, как ему казалось тогда, что бог услышал его молитвы, он был чист и отрубил себе палец, и он поднял сморщенный сборками отрезок пальца и поцеловал его; ему казалось, что он и был смиренен тогда, когда он постоянно гадок был себе своей греховностью, и ему казалось, что он имел тогда и любовь, когда вспоминал, с каким умилением он встретил тогда старика, зашедшего к нему, пьяного солдата, требовавшего денег, и ее. Но теперь? И он спросил себя: любит ли он кого, любит ли Софью Ивановну, отца Серапиона, испытал ли он чувство любви ко всем этим лицам, бывшим у него нынче, к этому ученому юноше, с которым он так поучительно беседовал, заботясь только о том, чтобы показать ему свой ум и неотсталость от образования. Ему приятна, нужна любовь от них, но к ним любви он не чувствовал. Не было у него теперь любви, не было и смирения, не было и чистоты.

[¶37] He was pleased to know that the merchant’s daughter was twenty-two, and he wondered whether she was good-looking. When he inquired whether she was weak, he really wanted to know if she had feminine charm.

> Russian: Ему было приятно узнать, что купцовой дочери двадцать два года, и хотелось знать, красива ли она. И, спрашивая о ее слабости, он именно хотел знать, имеет ли она женскую прелесть, или нет.

[¶38] ‘Can I have fallen so low?’ he thought. ‘Lord, help me! Restore me, my Lord and God!’ And he clasped his hands and began to pray. The nightingales burst into song, a cockchafer knocked against him and crept up the back of his neck. He brushed it off. ‘But does He exist? What if I am knocking at a door fastened from outside? The bar is on the door for all to see. Nature--the nightingales and the cockchafers--is that bar. Perhaps the young man was right.’ And he began to pray aloud. He prayed for a long time till these thoughts vanished and he again felt calm and confident. He rang the bell and told the attendant to say that the merchant might bring his daughter to him now.

> Russian: «Неужели я так пал? — подумал он. — Господи, помоги мне, восстанови меня, господь и бог мой». И он сложил руки и стал молиться. Соловьи заливались. Жук налетел на него и пополз по затылку. Он сбросил его. «Да есть ли он? Что, как я стучусь у запертого снаружи дома... Замок на двери, и я мог бы видеть его. Замок этот — соловьи, жуки, природа. Юноша прав, может быть». И он стал громко молиться, и долго молился, до тех пор пока мысли эти исчезли и он почувствовал себя опять спокойным и уверенным. Он позвонил в колокольчик и вышедшему келейнику сказал, что пускай купец этот с дочерью придет теперь.

[¶39] The merchant came, leading his daughter by the arm. He led her into the cell and immediately left her.

> Russian: Купец привел под руку дочь, провел ее в келью и тотчас же ушел.

[¶40] She was a very fair girl, plump and very short, with a pale, frightened, childish face and a much developed feminine figure. Father Sergius remained seated on the bench at the entrance and when she was passing and stopped beside him for his blessing he was aghast at himself for the way he looked at her figure. As she passed by him he was acutely conscious of her femininity, though he saw by her face that she was sensual and feeble-minded. He rose and went into the cell. She was sitting on a stool waiting for him, and when he entered she rose.

> Russian: Дочь была белокурая, чрезвычайно белая, бледная, полная, чрезвычайно короткая девушка, с испуганным детским лицом и очень развитыми женскими формами. Отец Сергий остался на лавочке у входа. Когда проходила девушка и остановилась подле него и он благословил ее, он сам ужаснулся на себя, как он осмотрел ее тело. Она прошла, а он чувствовал себя ужаленным. По лицу ее он увидал, что она чувственна и слабоумна. Он встал и вошел в келью. Она сидела на табурете, дожидаясь его. Когда он взошел, она встала.

[¶41] ‘I want to go back to Papa,’ she said.

> Russian: — Я к папаше хочу, — сказала она.

[¶42] ‘Don’t be afraid,’ he replied. ‘What are you suffering from?’

> Russian: — Не бойся, сказал он. — Что у тебя болит?

[¶43] ‘I am in pain all over,’ she said, and suddenly her face lit up with a smile.

> Russian: — Всё у меня болит, — сказала она, и вдруг лицо ее осветилось улыбкой.

[¶44] ‘You will be well,’ said he. ‘Pray!’ ‘What is the use of praying? I have prayed and it does no good’--and she continued to smile. ‘I want you to pray for me and lay your hands on me. I saw you in a dream.’

> Russian: — Ты будешь здорова, — сказал он. — Молись. — Что молиться, я молилась, ничего не помогает. — И она всё улыбалась. — Вот вы помолитесь да руки на меня наложите. Я во сне вас видела.

[¶45] ‘How did you see me?’

> Russian: — Как видела?

[¶46] ‘I saw you put your hands on my breast like that.’ She took his hand and pressed it to her breast. ‘Just here.’

> Russian: — Видела, что вы вот так ручку наложили мне на грудь. — Она взяла его руку и прижала ее к своей груди. — Вот сюда.

[¶47] He yielded his right hand to her.

> Russian: Он отдал ей свою правую руку.

[¶48] ‘What is your name?’ he asked, trembling all over and feeling that he was overcome and that his desire had already passed beyond control.

> Russian: — Как тебя звать? — спросил он, дрожа всем телом и чувствуя, что он побежден, что похоть ушла уже из-под руководства.

[¶49] ‘Marie. Why?’

> Russian: — Марья. А что?

[¶50] She took his hand and kissed it, and then put her arm round his waist and pressed him to herself.

> Russian: Она взяла руку и поцеловала ее, а потом одной рукой обвила его за пояс и прижимала к себе.

[¶51] ‘What are you doing?’ he said. ‘Marie, you are a devil!’ ‘Oh, perhaps. What does it matter?’

> Russian: — Что ты? — сказал он. — Марья. Ты дьявол. — Ну, авось ничего.

[¶52] And embracing him she sat down with him on the bed.

> Russian: И она, обнимая его, села с ним на кровать.

[¶53] At dawn he went out into the porch.

> Russian: На рассвете он вышел на крыльцо.

[¶54] ‘Can this all have happened? Her father will come and she will tell him everything. She is a devil! What am I to do? Here is the axe with which I chopped off my finger.’ He snatched up the axe and moved back towards the cell.

> Russian: «Неужели всё это было? Отец придет. Она расскажет. Она дьявол. Да что же я сделаю? Вот он, тот топор, которым я рубил палец». Он схватил топор и пошел в келью.

[¶55] The attendant came up.

> Russian: Келейник встретил его.

[¶56] ‘Do you want some wood chopped? Let me have the axe.’

> Russian: — Дров прикажете нарубить? Пожалуйте топор.

[¶57] Sergius yielded up the axe and entered the cell. She was lying there asleep. He looked at her with horror, and passed on beyond the partition, where he took down the peasant clothes and put them on. Then he seized a pair of scissors, cut off his long hair, and went out along the path down the hill to the river, where he had not been for more than three years.

> Russian: Он отдал топор. Вошел в келью. Она лежала и спала. С ужасом взглянул он на нее. Прошел в келью, снял мужицкое платье, оделся, взял ножницы, обстриг волосы и вышел по тропинке под гору к реке, у которой он не был четыре года.

[¶58] A road ran beside the river and he went along it and walked till noon. Then he went into a field of rye and lay down there. Towards evening he approached a village, but without entering it went towards the cliff that overhung the river. There he again lay down to rest.

> Russian: Вдоль реки шла дорога; он пошел по ней и прошел до обеда. В обед он вошел в рожь и лег в ней. К вечеру он пришел к деревне на реке. Он не пошел в деревню, а к реке, к обрыву.

[¶59] It was early morning, half an hour before sunrise. All was damp and gloomy and a cold early wind was blowing from the west. ‘Yes, I must end it all. There is no God. But how am I to end it? Throw myself into the river? I can swim and should not drown. Hang myself? Yes, just throw this sash over a branch.’ This seemed so feasible and so easy that he felt horrified. As usual at moments of despair he felt the need of prayer. But there was no one to pray to. There was no God. He lay down resting on his arm, and suddenly such a longing for sleep overcame him that he could no longer support his head on his hand, but stretched out his arm, laid his head upon it, and fell asleep. But that sleep lasted only for a moment. He woke up immediately and began not to dream but to remember.

> Russian: Было раннее утро, с полчаса до восхода солнца. Всё было серо и мрачно, и тянул с запада холодный предрассветный ветер. «Да, надо кончить. Нет бога. Как покончить? Броситься? Умею плавать, не утонешь. Повеситься? Да, вот кушак, на суку». Это показалось так возможно и близко, что он ужаснулся. Хотел, как обыкновенно в минуты отчаяния, помолиться. Но молиться некому было. Бога не было. Он лежал, облокотившись на руку. И вдруг он почувствовал такую потребность сна, что не мог держать больше голову рукой, а вытянул руку, положил на нее голову и тотчас же заснул. Но сон этот продолжался только мгновение; он тотчас же просыпается и начинает не то видеть во сне, не то вспоминать.

[¶60] He saw himself as a child in his mother’s home in the country. A carriage drives up, and out of it steps Uncle Nicholas Sergeevich, with his long, spade-shaped, black beard, and with him Pashenka, a thin little girl with large mild eyes and a timid pathetic face. And into their company of boys Pashenka is brought and they have to play with her, but it is dull. She is silly, and it ends by their making fun of her and forcing her to show how she can swim. She lies down on the floor and shows them, and they all laugh and make a fool of her. She sees this and blushes red in patches and becomes more pitiable than before, so pitiable that he feels ashamed and can never forget that crooked, kindly, submissive smile. And Sergius remembered having seen her since then. Long after, just before he became a monk, she had married a landowner who squandered all her fortune and was in the habit of beating her. She had had two children, a son and a daughter, but the son had died while still young. And Sergius remembered having seen her very wretched. Then again he had seen her in the monastery when she was a widow. She had been still the same, not exactly stupid, but insipid, insignificant, and pitiable. She had come with her daughter and her daughter’s fiance. They were already poor at that time and later on he had heard that she was living in a small provincial town and was very poor. ‘Why am I thinking about her?’ he asked himself, but he could not cease doing so. ‘Where is she? How is she getting on? Is she still as unhappy as she was then when she had to show us how to swim on the floor? But why should I think about her? What am I doing? I must put an end to myself.’

> Russian: И вот видит он себя почти ребенком, в доме матери в деревне. И к ним подъезжает коляска, и из коляски выходят: дядя Николай Сергеевич, с огромной, лопатой, черной бородой, и с ним худенькая девочка Пашенька, с большими кроткими глазами и жалким, робким лицом. И вот им, в их компанию мальчиков, приводят эту Пашеньку. И надо с ней играть, а скучно. Она глупая. Кончается тем, что ее поднимают насмех, заставляют ее показывать, как она умеет плавать. Она ложится на пол и показывает на сухом. И все хохочут и делают ее дурой. И она видит это и краснеет пятнами и становится жалкой, такой жалкой, что совестно и что никогда забыть нельзя этой ее кривой, доброй, покорной улыбки. И вспоминает Сергий, когда он видел ее после этого. Видел он ее долго потом, перед поступлением его в монахи. Она была замужем за каким-то помещиком, промотавшим всё ее состояние и бившим ее. У нее было двое детей: сын и дочь. Сын умер маленьким. Сергий вспоминал, как он видел ее несчастной. Потом он видел ее в монастыре вдовой. Она была такая же — не сказать глупая, но безвкусная, ничтожная и жалкая. Она приезжала с дочерью и ее женихом. И они были уже бедны. Потом он слышал, что она живет где-то в уездном городе и что она очень бедна. «И зачем я думаю о ней? — спрашивал он себя. Но не мог перестать думать о ней. — Где она? Что с ней? Так ли она всё несчастна, как была тогда, когда показывала, как плавают, по полу? Да что мне об ней думать? Что я? Кончить надо».

[¶61] And again he felt afraid, and again, to escape from that thought, he went on thinking about Pashenka.

> Russian: И опять ему страшно стало, и опять, чтобы спастись от этой мысли, он стал думать о Пашеньке.

[¶62] So he lay for a long time, thinking now of his unavoidable end and now of Pashenka. She presented herself to him as a means of salvation. At last he fell asleep, and in his sleep he saw an angel who came to him and said: ‘Go to Pashenka and learn from her what you have to do, what your sin is, and wherein lies your salvation.’

> Russian: Так он лежал долго, думая то о своем необходимом конце, то о Пашеньке. Пашенька представлялась ему спасением. Наконец он заснул. И во сне он увидал ангела, который пришел к нему и сказал: «Иди к Пашеньке и узнай от нее, что тебе надо делать, и в чем твой грех, и в чем твое спасение».

[¶63] He awoke, and having decided that this was a vision sent by God, he felt glad, and resolved to do what had been told him in the vision. He knew the town where she lived. It was some three hundred versts (two hundred miles) away, and he set out to walk there.

> Russian: Он проснулся и, решив, что это было виденье от бога, обрадовался и решил сделать то, что ему сказано было в видении. Он знал город, в котором она живет, — это было за триста верст, — и пошел туда.

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/8/#p-N

[¶0] Pashenka had already long ceased to be Pashenka and had become old, withered, wrinkled Praskovya Mikhaylovna, mother-in-law of that failure, the drunken official Mavrikyev. She was living in the country town where he had had his last appointment, and there she was supporting the family: her daughter, her ailing neurasthenic son-in-law, and her five grandchildren. She did this by giving music lessons to tradesmen’s daughters, giving four and sometimes five lessons a day of an hour each, and earning in this way some sixty rubles (6 pounds) a month. So they lived for the present, in expectation of another appointment. She had sent letters to all her relations and acquaintances asking them to obtain a post for her son-in-law, and among the rest she had written to Sergius, but that letter had not reached him.

> Russian: Пашенька уж давно была не Пашенька, а старая, высохшая, сморщенная Прасковья Михайловна, теща неудачника, пьющего чиновника Маврикьева. Жила она в том уездном городе, в котором зять имел последнее место, и там кормила семью: и дочь, и самого больного, неврастеника зятя, и пятерых внучат. А кормила она тем, что давала уроки музыки купцовым дочкам, по пятьдесят за час. В день было иногда четыре, иногда пять часов, так что в месяц зарабатывалось около шестидесяти рублей. Тем и жили покамест, ожидая места. С просьбами о месте Прасковья Михайловна послала письма ко всем своим родным и знакомым, в том числе и к Сергию. Но письмо это но застало его.

[¶1] It was a Saturday, and Praskovya Mikhaylovna was herself mixing dough for currant bread such as the serf-cook on her father’s estate used to make so well. She wished to give her grandchildren a treat on the Sunday.

> Russian: Была суббота, и Прасковья Михайловна сама замешивала сдобный хлеб с изюмом, который так хорошо делал еще крепостной повар у ее папаши. Прасковья Михайловна хотела завтра к празднику угостить внучат.

[¶2] Masha, her daughter, was nursing her youngest child, the eldest boy and girl were at school, and her son-in-law was asleep, not having slept during the night. Praskovya Mikhaylovna had remained awake too for a great part of the night, trying to soften her daughter’s anger against her husband.

> Russian: Маша, дочь ее, нянчилась с меньшим, старшие, мальчик и девочка, были в школе. Сам зять не спал ночь и теперь заснул. Прасковья Михайловна долго не спала вчера, стараясь смягчить гнев дочери на мужа.

[¶3] She saw that it was impossible for her son-in-law, a weak creature, to be other than he was, and realized that his wife’s reproaches could do no good--so she used all her efforts to soften those reproaches and to avoid recrimination and anger. Unkindly relations between people caused her actual physical suffering. It was so clear to her that bitter feelings do not make anything better, but only make everything worse. She did not in fact think about this: she simply suffered at the sight of anger as she would from a bad smell, a harsh noise, or from blows on her body.

> Russian: Она видела, что зять — слабое существо, не мог говорить и жить иначе, и видела, что упреки ему от жены не помогут, и она все силы употребляла, чтобы смягчить их, чтоб не было упреков, не было зла. Она не могла физически почти переносить недобрые отношения между людьми. Ей так ясно было, что от этого ничто не может стать лучше, а всё будет хуже. Да этого даже она не думала, она просто страдала от вида злобы, как от дурного запаха, резкого шума, ударов по телу.

[¶4] She had--with a feeling of self-satisfaction--just taught Lukerya how to mix the dough, when her six-year-old grandson Misha, wearing an apron and with darned stockings on his crooked little legs, ran into the kitchen with a frightened face.

> Russian: Она только что самодовольно учила Лукерью, как замешивать опару, когда Миша, шестилетний внук, в фартучке, на кривых ножках, в штопаных чулочках, прибежал в кухню с испуганным лицом.

[¶5] ‘Grandma, a dreadful old man wants to see you.’

> Russian: — Бабушка, старик страшный тебя ищет.

[¶6] Lukerya looked out at the door.

> Russian: Лукерья выглянула.

[¶7] ‘There is a pilgrim of some kind, a man...’

> Russian: — И то, странник какой-то, барыня.

[¶8] Praskovya Mikhaylovna rubbed her thin elbows against one another, wiped her hands on her apron and went upstairs to get a five-kopek piece [about a penny] out of her purse for him, but remembering that she had nothing less than a ten-kopek piece she decided to give him some bread instead. She returned to the cupboard, but suddenly blushed at the thought of having grudged the ten-kopek piece, and telling Lukerya to cut a slice of bread, went upstairs again to fetch it. ‘It serves you right,’ she said to herself. ‘You must now give twice over.’

> Russian: Прасковья Михайловна обтерла свои худые локти один о другой и руки об фартук и пошла было в дом за кошельком подать пять копеек, но потом вспомнила, что нет меньше гривенника, и решила подать хлеба и вернулась к шкапу, но вдруг покраснела, вспомнив, что она пожалела, и, приказав Лукерье отрезать ломоть, сама пошла сверх того за гривенником. «Вот тебе наказанье, — сказала она себе, — вдвое подай».

[¶9] She gave both the bread and the money to the pilgrim, and when doing so--far from being proud of her generosity--she excused herself for giving so little. The man had such an imposing appearance.

> Russian: Она подала, извиняясь, и то и другое страннику, и когда подавала, не только уж не гордилась своей щедростью, а, напротив, устыдилась, что подает так мало. Такой значительный вид был у странника.

[¶10] Though he had tramped two hundred versts as a beggar, though he was tattered and had grown thin and weatherbeaten, though he had cropped his long hair and was wearing a peasant’s cap and boots, and though he bowed very humbly, Sergius still had the impressive appearance that made him so attractive. But Praskovya Mikhaylovna did not recognize him. She could hardly do so, not having seen him for almost twenty years.

> Russian: Несмотря на то, что он триста верст прошел Христовым именем, и оборвался, и похудел, и почернел, волосы у него были обстрижены, шапка мужицкая и сапоги такие же, несмотря на то, что он смиренно кланялся, у Сергия был всё тот же значительный вид, который так привлекал к нему. Но Прасковья Михайловна не узнала его. Она и не могла узнать его, не видав его почти тридцать лет.

[¶11] ‘Don’t think ill of me, Father. Perhaps you want something to eat?’

> Russian: — Не взыщите, батюшка. Может, поесть хотите?

[¶12] He took the bread and the money, and Praskovya Mikhaylovna was surprised that he did not go, but stood looking at her.

> Russian: Он взял хлеб и деньги. И Прасковья Михайловна удивилась, что он не уходит, а смотрит на нее.

[¶13] ‘Pashenka, I have come to you! Take me in...’

> Russian: — Пашенька. Я к тебе пришел. Прими меня.

[¶14] His beautiful black eyes, shining with the tears that started in them, were fixed on her with imploring insistence. And under his greyish moustache his lips quivered piteously.

> Russian: И черные прекрасные глаза пристально и просительно смотрели на нее и заблестели выступившими слезами. И под седеющими усами жалостно дрогнули губы.

[¶15] Praskovya Mikhaylovna pressed her hands to her withered breast, opened her mouth, and stood petrified, staring at the pilgrim with dilated eyes.

> Russian: Прасковья Михайловна схватилась за высохшую грудь, открыла рот и замерла спустившимися зрачками на лице странника.

[¶16] ‘It can’t be! Stepa! Sergey! Father Sergius!’

> Russian: — Да не может быть! Степа! Сергий! Отец Сергий.

[¶17] ‘Yes, it is I,’ said Sergius in a low voice. ‘Only not Sergius, or Father Sergius, but a great sinner, Stepan Kasatsky--a great and lost sinner. Take me in and help me!’

> Russian: — Да, он самый, — тихо проговорил Сергий. — Только не Сергий, не отец Сергий, а великий грешник Степан Касатский, погибший, великий грешник. Прими, помоги мне.

[¶18] ‘It’s impossible! How have you so humbled yourself? But come in.’

> Russian: — Да не может быть, да как же вы это так смирились? Да пойдемте же.

[¶19] She reached out her hand, but he did not take it and only followed her in.

> Russian: Она протянула руку; но он не взял ее и пошел за нею.

[¶20] But where was she to take him? The lodging was a small one. Formerly she had had a tiny room, almost a closet, for herself, but later she had given it up to her daughter, and Masha was now sitting there rocking the baby.

> Russian: Но куда вести? Квартирка была маленькая. Сначала была отведена комнатка крошечная, почти чуланчик, для нее, но потом и этот чуланчик она отдала дочери. И теперь там сидела Маша, укачивая грудного.

[¶21] ‘Sit here for the present,’ she said to Sergius, pointing to a bench in the kitchen.

> Russian: — Сядьте сюда, сейчас, — сказала она Сергию, указывая на лавку в кухне.

[¶22] He sat down at once, and with an evidently accustomed movement slipped the straps of his wallet first off one shoulder and then off the other.

> Russian: Сергий тотчас же сел и снял, очевидно уж привычным жестом, сначала с одного, потом с другого плеча сумку.

[¶23] ‘My God, my God! How you have humbled yourself, Father! Such great fame, and now like this...’

> Russian: — Боже мой, боже мой, как смирился, батюшка! Какая слава и вдруг так...

[¶24] Sergius did not reply, but only smiled meekly, placing his wallet under the bench on which he sat.

> Russian: Сергий не отвечал и только кротко улыбнулся, укладывая подле себя сумку.

[¶25] ‘Masha, do you know who this is?’--And in a whisper Praskovya Mikhaylovna told her daughter who he was, and together they then carried the bed and the cradle out of the tiny room and cleared it for Sergius.

> Russian: — Маша, это знаешь кто? И Прасковья Михайловна шопотом рассказала дочери, кто был Сергий, и они вместе вынесли и постель и люльку из чулана опростав его для Сергия.

[¶26] Praskovya Mikhaylovna led him into it.

> Russian: Прасковья Михайловна провела Сергия в каморку.

[¶27] ‘Here you can rest. Don’t take offence... but I must go out.’

> Russian: — Вот тут отдохните. Не взыщите. А мне идти надо.

[¶28] ‘Where to?’

> Russian: — Куда?

[¶29] ‘I have to go to a lesson. I am ashamed to tell you, but I teach music!’

> Russian: — Уроки у меня тут, совестно и говорить — музыке учу.

[¶30] ‘Music? But that is good. Only just one thing, Praskovya Mikhaylovna, I have come to you with a definite object. When can I have a talk with you?’

> Russian: — Музыке — это хорошо. Только одно, Прасковья Михайловна, я ведь к вам за делом пришел. Когда я могу поговорить с вами?

[¶31] ‘I shall be very glad. Will this evening do?’

> Russian: — За счастье почту. Вечером можно?

[¶32] ‘Yes. But one thing more. Don’t speak about me, or say who I am. I have revealed myself only to you. No one knows where I have gone to. It must be so.’

> Russian: — Можно, только еще просьба: не говорите обо мне, кто я. Я только вам открылся. Никто не знает, куда я ушел. Так надо.

[¶33] ‘Oh, but I have told my daughter.’

> Russian: — Ах, а я сказала дочери.

[¶34] ‘Well, ask her not to mention it.’

> Russian: — Ну, попросите ее не говорить.

[¶35] And Sergius took off his boots, lay down, and at once fell asleep after a sleepless night and a walk of nearly thirty miles.

> Russian: Сергий снял сапоги, лег и тотчас же заснул после бессонной ночи и сорока верст ходу.

[¶36] When Praskovya Mikhaylovna returned, Sergius was sitting in the little room waiting for her. He did not come out for dinner, but had some soup and gruel which Lukerya brought him.

> Russian: Когда Прасковья Михайловна вернулась, Сергий сидел в своей каморке и ждал ее. Он не выходил к обеду, а поел супу и каши, которые принесла ему туда Лукерья.

[¶37] ‘How is it that you have come back earlier than you said?’ asked Sergius. ‘Can I speak to you now?’

> Russian: — Что же ты раньше пришла обещанного? — сказал Сергий. — Теперь можно поговорить?

[¶38] ‘How is it that I have the happiness to receive such a guest? I have missed one of my lessons. That can wait... I had always been planning to go to see you. I wrote to you, and now this good fortune has come.’ ‘Pashenka, please listen to what I am going to tell you as to a confession made to God at my last hour. Pashenka, I am not a holy man, I am not even as good as a simple ordinary man; I am a loathsome, vile, and proud sinner who has gone astray, and who, if not worse than everyone else, is at least worse than most very bad people.’

> Russian: — И за что мне такое счастие, что такой посетитель? Я уж пропустила урок. После... Я мечтала всё съездить к вам, писала вам, и вдруг такое счастье. — Пашенька! Пожалуйста, слова, которые я скажу тебе сейчас, прими как исповедь, как слова, которые я в смертный час говорю перед богом. Пашенька! Я не святой человек, даже не простой, рядовой человек: я грешник, грязный, гадкий, заблудший, гордый грешник, хуже, не знаю, всех ли, но хуже самых худых людей.

[¶39] Pashenka looked at him at first with staring eyes. But she believed what he said, and when she had quite grasped it she touched his hand, smiling pityingly, and said:

> Russian: Пашенька смотрела сначала выпучив глаза; она верила. Потом, когда она вполне поверила, она тронула рукой его руку и, жалостно улыбаясь, сказала:

[¶40] ‘Perhaps you exaggerate, Stiva?’

> Russian: — Стива, может быть, ты преувеличиваешь?

[¶41] ‘No, Pashenka. I am an adulterer, a murderer, a blasphemer, and a deceiver.’

> Russian: — Нет, Пашенька. Я блудник, я убийца, я богохульник и обманщик.

[¶42] ‘My God! How is that?’ exclaimed Praskovya Mikhaylovna.

> Russian: — Боже мой! Что ж это? — проговорила Прасковья Михайловна.

[¶43] ‘But I must go on living. And I, who thought I knew everything, who taught others how to live--I know nothing and ask you to teach me.’

> Russian: — Но надо жить. И я, который думал, что всё знаю, который учил других, как жить, — я ничего не знаю, и я тебя прошу научить.

[¶44] ‘What are you saying, Stiva? You are laughing at me. Why do you always make fun of me?’

> Russian: — Что ты, Стива. Ты смеешься. За что вы всегда смеетесь надо мной?

[¶45] ‘Well, if you think I am jesting you must have it as you please. But tell me all the same how you live, and how you have lived your life.’

> Russian: — Ну, хорошо, я смеюсь; только скажи мне, как ты живешь и как прожила жизнь?

[¶46] ‘I? I have lived a very nasty, horrible life, and now God is punishing me as I deserve. I live so wretchedly, so wretchedly...’

> Russian: — Я? Да я прожила самую гадкую, скверную жизнь, и теперь за бог наказывает меня, и поделом, и живу так дурно, так дурно...

[¶47] ‘How was it with your marriage? How did you live with your husband?’

> Russian: — Как же ты вышла замуж? Как жила с мужем?

[¶48] ‘It was all bad. I married because I fell in love in the nastiest way. Papa did not approve. But I would not listen to anything and just got married. Then instead of helping my husband I tormented him by my jealousy, which I could not restrain.’

> Russian: — Всё было дурно. Вышла — влюбилась самым гадким манером. Папа не желал этого. Я ни на что не посмотрела, вышла. И замужем, вместо того чтобы помогать мужу, я мучала его ревностью, которую не могла в себе победить.

[¶49] ‘I heard that he drank...’

> Russian: — Он пил, я слышал.

[¶50] ‘Yes, but I did not give him any peace. I always reproached him, though you know it is a disease! He could not refrain from it. I now remember how I tried to prevent his having it, and the frightful scenes we had!’

> Russian: — Да, но я-то не умела успокоить его. Упрекала его. А ведь это болезнь. Он не мог удержаться, а я теперь вспоминаю, как я не давала ему. И у нас были ужасные сцены.

[¶51] And she looked at Kasatsky with beautiful eyes, suffering from the remembrance.

> Russian: И она смотрела прекрасными, страдающими при воспоминании глазами на Касатского.

[¶52] Kasatsky remembered how he had been told that Pashenka’s husband used to beat her, and now, looking at her thin withered neck with prominent veins behind her ears, and her scanty coil of hair, half grey half auburn, he seemed to see just how it had occurred.

> Russian: Касатский вспоминал, как ему рассказывали, что муж бил Пашеньку. И Касатский видел теперь, глядя на ее худую, высохшую шею с выдающимися жилами за ушами и пучком редких полуседых, полурусых волос, как будто видел, как это происходило.

[¶53] ‘Then I was left with two children and no means at all.’

> Russian: — Потом я осталась одна с двумя детьми и без всяких средств.

[¶54] ‘But you had an estate!’

> Russian: — Да ведь у вас было именье.

[¶55] ‘Oh, we sold that while Vasya was still alive, and the money was all spent. We had to live, and like all our young ladies I did not know how to earn anything. I was particularly useless and helpless. So we spent all we had. I taught the children and improved my own education a little. And then Mitya fell ill when he was already in the fourth form, and God took him. Masha fell in love with Vanya, my son-in-law. And--well, he is well-meaning but unfortunate. He is ill.’

> Russian: — Это еще при Васе мы продали и всё... прожили. Надо было жить, а я ничего не умела — как все мы, барышни. Но я особенно плоха, беспомощна была. Так проживали последнее, я учила детей — сама немножко подучилась. А тут Митя заболел, уже в четвертом классе, и бог взял его. Манечка полюбила Ваню — зятя. И что ж, он хороший, но только несчастный. Он больной.

[¶56] ‘Mamma!’--her daughter’s voice interrupted her--‘Take Mitya! I can’t be in two places at once.’

> Russian: — Мамаша, — перебила ее речь дочь. — Возьмите Мишу, не могу я разорваться.

[¶57] Praskovya Mikhaylovna shuddered, but rose and went out of the room, stepping quickly in her patched shoes. She soon came back with a boy of two in her arms, who threw himself backwards and grabbed at her shawl with his little hands.

> Russian: Прасковья Михайловна вздрогнула, встала и, быстро ступая в своих стоптанных башмаках, вышла в дверь и тотчас же вернулась с двухлетним мальчиком на руках, который валился назад и схватился ручонками за ее косынку.

[¶58] ‘Where was I? Oh yes, he had a good appointment here, and his chief was a kind man too. But Vanya could not go on, and had to give up his position.’

> Russian: — Да, так на чем я остановилась? Ну вот, было у него место тут хорошее — и начальник такой милый, но Ваня не мог и вышел в отставку.

[¶59] ‘What is the matter with him?’

> Russian: — Чем же он болен?

[¶60] ‘Neurasthenia--it is a dreadful complaint. We consulted a doctor, who told us he ought to go away, but we had no means.... I always hope it will pass of itself. He has no particular pain, but...’

> Russian: — Неврастенией, это ужасная болезнь. Мы советовались, но надо бы ехать, но средств нет. Но я всё надеюсь, что так пройдет. Особенных болей у него нет, но...

[¶61] ‘Lukerya!’ cried an angry and feeble voice. ‘She is always sent away when I want her. Mamma...’

> Russian: — Лукерья! — послышался его голос, сердитый и слабый. — Всегда ушлют куда-нибудь, когда ее нужно. Мамаша...

[¶62] ‘I’m coming!’ Praskovya Mikhaylovna again interrupted herself. ‘He has not had his dinner yet. He can’t eat with us.’

> Russian: — Сейчас, — опять перебила себя Прасковья Михайловна. — Он не обедал еще. Он не может с нами.

[¶63] She went out and arranged something, and came back wiping her thin dark hands.

> Russian: Она вышла, что-то устроила там и вернулась, обтирая загорелые худые руки.

[¶64] ‘So that is how I live. I always complain and am always dissatisfied, but thank God the grandchildren are all nice and healthy, and we can still live. But why talk about me?’

> Russian: — Так вот и живу. И всё жалуемся, и всё недовольны, а, слава богу, внуки все славные, здоровые, и жить еще можно. Да что про меня говорить.

[¶65] ‘But what do you live on?’

> Russian: — Ну, чем же вы живете?

[¶66] ‘Well, I earn a little. How I used to dislike music, but how useful it is to me now!’ Her small hand lay on the chest of drawers beside which she was sitting, and she drummed an exercise with her thin fingers.

> Russian: — А немножко я вырабатываю. Вот я скучала музыкой, а теперь как она мне пригодилась. Она держала маленькую руку на комодце, у которого сидела, и, как упражнения, перебирала худыми пальцами.

[¶67] ‘How much do you get for a lesson?’

> Russian: — Чтò же вам платят за уроки?

[¶68] ‘Sometimes a ruble, sometimes fifty kopeks, or sometimes thirty. They are all so kind to me.’

> Russian: — Платят и рубль, и пятьдесят копеек, есть и тридцать копеек. Они все такие добрые ко мне.

[¶69] ‘And do your pupils get on well?’ asked Kasatsky with a slight smile.

> Russian: — И что же, успехи делают? — чуть улыбаясь глазами, спросил Касатский.

[¶70] Praskovya Mikhaylovna did not at first believe that he was asking seriously, and looked inquiringly into his eyes.

> Russian: Прасковья Михайловна не поверила сразу серьезности вопроса и вопросительно взглянула ему в глаза.

[¶71] ‘Some of them do. One of them is a splendid girl--the butcher’s daughter--such a good kind girl! If I were a clever woman I ought, of course, with the connexions Papa had, to be able to get an appointment for my son-in-law. But as it is I have not been able to do anything, and have brought them all to this--as you see.’

> Russian: — Делают и успехи. Одна славная девочка есть, мясника дочь. Добрая, хорошая девочка. Вот если бы я была порядочная женщина, то, разумеется, по папашиным связям, я бы могла найти место зятю. А то я ничего не умела и вот довела их всех до этого.

[¶72] ‘Yes, yes,’ said Kasatsky, lowering his head. ‘And how is it, Pashenka--do you take part in Church life?’

> Russian: — Да, да, — говорил Касатский, наклоняя голову. — Ну, а как вы, Пашенька, в церковной жизни участвуете? — спросил он.

[¶73] ‘Oh, don’t speak of it. I am so bad that way, and have neglected it so! I keep the fasts with the children and sometimes go to church, and then again sometimes I don’t go for months. I only send the children.’

> Russian: — Ах, не говорите. Уж так дурно, так запустила, с детьми говею и бываю в церкви, а то по месяцам не бываю. Детей посылаю.

[¶74] ‘But why don’t you go yourself?’

> Russian: — А отчего же не бываете сами?

[¶75] ‘To tell the truth’ (she blushed) ‘I am ashamed, for my daughter’s sake and the children’s, to go there in tattered clothes, and I haven’t anything else. Besides, I am just lazy.’

> Russian: — Да правду сказать, — она покраснела, — да оборванной идти совестно перед дочерью, внучатами, а новенького нет. Да просто ленюсь.

[¶76] ‘And do you pray at home?’

> Russian: — Ну, а дома молитесь?

[¶77] ‘I do. But what sort of prayer is it? Only mechanical. I know it should not be like that, but I lack real religious feeling. The only thing is that I know how bad I am...’

> Russian: — Молюсь, да что за молитва, так, машинально. Знаю, что не так надо, да нет настоящего чувства, только и есть, что знаешь всю свою гадость...

[¶78] ‘Yes, yes, that’s right!’ said Kasatsky, as if approvingly. ‘I’m coming! I’m coming!’ she replied to a call from her son-in-law, and tidying her scanty plait she left the room.

> Russian: — Да, да, так, так, — как бы одобряя, подговаривал Касатский. — Сейчас, сейчас, — ответила она на зов зятя и, поправив на голове косичку, вышла из комнаты.

[¶79] But this time it was long before she returned. When she came back, Kasatsky was sitting in the same position, his elbows resting on his knees and his head bowed. But his wallet was strapped on his back.

> Russian: На этот раз она долго не возвращалась. Когда она вернулась, Касатский сидел в том же положении, опершись локтями на колена и опустив голову. Но сумка его была надета на спину.

[¶80] When she came in, carrying a small tin lamp without a shade, he raised his fine weary eyes and sighed very deeply.

> Russian: Когда она вошла с жестяной, без колпака, лампочкой, он поднял на нее свои прекрасные, усталые глаза и глубоко, глубоко вздохнул.

[¶81] ‘I did not tell them who you are,’ she began timidly. ‘I only said that you are a pilgrim, a nobleman, and that I used to know you. Come into the dining-room for tea.’

> Russian: — Я им не сказала, кто вы, — начала она робко, — а только сказала, что странник из благородных и что я знала. Пойдемте в столовую, чаю.

[¶82] ‘No...’

> Russian: — Нет...

[¶83] ‘Well then, I’ll bring some to you here.’

> Russian: — Ну, я сюда принесу.

[¶84] ‘No, I don’t want anything. God bless you, Pashenka! I am going now. If you pity me, don’t tell anyone that you have seen me. For the love of God don’t tell anyone. Thank you. I would bow to your feet but I know it would make you feel awkward. Thank you, and forgive me for Christ’s sake!’

> Russian: — Нет, ничего не надо. Спаси тебя бог, Пашенька. Я пойду. Если жалеешь, не говори никому, что видела меня. Богом живым заклинаю тебя: не говори никому. Спасибо тебе. Я бы. поклонился тебе в ноги, да знаю, что это смутит тебя. Спасибо, прости Христа ради.

[¶85] ‘Give me your blessing.’

> Russian: — Благословите.

[¶86] ‘God bless you! Forgive me for Christ’s sake!’

> Russian: — Бог благословит. Прости Христа ради.

[¶87] He rose, but she would not let him go until she had given him bread and butter and rusks. He took it all and went away.

> Russian: И он хотел идти, но она не пустила его и принесла ему хлеба, баранок и масла. Он взял всё и вышел.

[¶88] It was dark, and before he had passed the second house he was lost to sight. She only knew he was there because the dog at the priest’s house was barking.

> Russian: Было темно, и не отошел он двух домов, как она потеряла его из вида и узнала, что он идет, только по тому, что Протопопова собака залаяла на него.

[¶89] ‘So that is what my dream meant! Pashenka is what I ought to have been but failed to be. I lived for men on the pretext of living for God, while she lived for God imagining that she lives for men. Yes, one good deed--a cup of water given without thought of reward--is worth more than any benefit I imagined I was bestowing on people. But after all was there not some share of sincere desire to serve God?’ he asked himself, and the answer was: ‘Yes, there was, but it was all soiled and overgrown by desire for human praise. Yes, there is no God for the man who lives, as I did, for human praise. I will now seek Him!’

> Russian: «Так вот что значил мой сон. Пашенька именно то, что я должен был быть и чем я не был. Я жил для людей под предлогом бога, она живет для бога, воображая, что она живет для людей. Да, одно доброе дело, чашка воды, поданная без мысли о награде, дороже облагодетельствованных мною для людей. Но ведь была доля искреннего желания служить богу?» — спрашивал он себя, и ответ был: «Да, но всё это было загажено, заросло славой людской. Да, нет бога для того, кто жил, как я, для славы людской. Буду искать его».

[¶90] And he walked from village to village as he had done on his way to Pashenka, meeting and parting from other pilgrims, men and women, and asking for bread and a night’s rest in Christ’s name. Occasionally some angry housewife scolded him, or a drunken peasant reviled him, but for the most part he was given food and drink and even something to take with him. His noble bearing disposed some people in his favour, while others on the contrary seemed pleased at the sight of a gentleman who had come to beggary. But his gentleness prevailed with everyone.

> Russian: И он пошел, как шел до Пашеньки, от деревни до деревни, сходясь и расходясь с странниками и странницами и прося Христа ради хлеба и ночлега. Изредка его бранила злая хозяйка, ругал выпивший мужик, но большей частью его кормили, поили, давали даже на дорогу. Его господское обличье располагало некоторых в его пользу. Некоторые, напротив, как бы радовались на то, что вот господин дошел также до нищеты. Но кротость его побеждала всех.

[¶91] Often, finding a copy of the Gospels in a hut he would read it aloud, and when they heard him the people were always touched and surprised, as at something new yet familiar.

> Russian: Он часто, находя в доме евангелие, читал его, и люди всегда, везде все умилялись и удивлялись, как новое и вместе с тем давно знакомое слушали его.

[¶92] When he succeeded in helping people, either by advice, or by his knowledge of reading and writing, or by settling some quarrel, he did not wait to see their gratitude but went away directly afterwards. And little by little God began to reveal Himself within him.

> Russian: Если удавалось ему послужить людям или советом, или грамотой, или уговором ссорящихся, он не видел благодарности, потому что уходил. И понемногу бог стал проявляться в нем.

[¶93] Once he was walking along with two old women and a soldier. They were stopped by a party consisting of a lady and gentleman in a gig and another lady and gentleman on horseback. The husband was on horseback with his daughter, while in the gig his wife was driving with a Frenchman, evidently a traveller.

> Russian: Один раз он шел с двумя старушками и солдатом. Барин с барыней на шарабане, запряженном рысаком, и мужчина и дама верховые остановили их. Муж барыни ехал с дочерью верхами, а в шарабане ехала барыня с, очевидно, путешественником-французом.

[¶94] The party stopped to let the Frenchman see the pilgrims who, in accord with a popular Russian superstition, tramped about from place to place instead of working.

> Russian: Они остановили их, чтобы показать ему les pélérins, которые, по свойственному русскому народу суеверию, вместо того чтобы работать, ходят из места в место.

[¶95] They spoke French, thinking that the others would not understand them.

> Russian: Они говорили по-французски, думая, что не понимают их.

[¶96] ‘Demandez-leur,’ said the Frenchman, ‘s’ils sont bien sur de ce que leur pelerinage est agreable a Dieu.’

> Russian: — Demandez leur, — сказал француз, — s’ils sont bien sûrs de ce que leur pélérinage est agréable à Dieu.

[¶97] The question was asked, and one old woman replied:

> Russian: Их спросили. Старушки отвечали:

[¶98] ‘As God takes it. Our feet have reached the holy places, but our hearts may not have done so.’

> Russian: — Как бог примет. Ногами-то были, сердцем будем ли?

[¶99] They asked the soldier. He said that he was alone in the world and had nowhere else to go. They asked Kasatsky who he was.

> Russian: Спросили солдата. Он сказал, что один, деться некуда. Спросили Касатского, кто он?

[¶100] ‘A servant of God.’

> Russian: — Раб божий.

[¶101] ‘Qu’est-ce qu’il dit? Il ne repond pas.’

> Russian: — Qu'est ce qu'il dit? Il ne répond pas.

[¶102] ‘Il dit qu’il est un serviteur de Dieu. Cela doit etre un fils de preetre. Il a de la race. Avez-vous de la petite monnaie?’

> Russian: — Il dit qu’il est un serviteur de Dieu. — Cela doit être un fils de prêtre. Il a de la race. Avez-vous de la petite monnaie?

[¶103] The Frenchman found some small change and gave twenty kopeks to each of the pilgrims.

> Russian: У француза нашлась мелочь. И он всем роздал по двадцать копеек.

[¶104] ‘Mais dites-leur que ce n’est pas pour les cierges que je leur donne, mais pour qu’ils se regalent de the. Chay, chay pour vous, mon vieux!’ he said with a smile. And he patted Kasatsky on the shoulder with his gloved hand.

> Russian: — Mais dites leur que ce n’est pas pour des cierges que je leur donne, mais pour qu’ils se régalent de thé; чай, чай, — улыбаясь, — pour vous, mon vieux, — сказал он, трепля рукой в перчатке Касатского по плечу.

[¶105] ‘May Christ bless you,’ replied Kasatsky without replacing his cap and bowing his bald head.

> Russian: — Спаси Христос, — ответил Касатский, не надевая шапки и кланяясь своей лысой головой.

[¶106] He rejoiced particularly at this meeting, because he had disregarded the opinion of men and had done the simplest, easiest thing--humbly accepted twenty kopeks and given them to his comrade, a blind beggar. The less importance he attached to the opinion of men the more did he feel the presence of God within him.

> Russian: И Касатскому особенно радостна была эта встреча, потому что он презрел людское мнение и сделал самое пустое, легкое — взял смиренно двадцать копеек и отдал их товарищу, слепому нищему. Чем меньше имело значения мнение людей, тем сильнее чувствовался бог.

[¶107] For eight months Kasatsky tramped on in this manner, and in the ninth month he was arrested for not having a passport. This happened at a night-refuge in a provincial town where he had passed the night with some pilgrims. He was taken to the police-station, and when asked who he was and where was his passport, he replied that he had no passport and that he was a servant of God. He was classed as a tramp, sentenced, and sent to live in Siberia.

> Russian: Восемь месяцев проходил так Касатский, на девятом месяце его задержали в губернском городе, в приюте, в котором он ночевал с странниками, и как беспаспортного взяли в часть. На вопросы, где его билет и кто он, он отвечал, что билета у о него нет, а что он раб божий. Его причислили к бродягам, судили и сослали в Сибирь.

[¶108] In Siberia he has settled down as the hired man of a well-to-do peasant, in which capacity he works in the kitchen-garden, teaches children, and attends to the sick.

> Russian: В Сибири он поселился на заимке у богатого мужика и теперь живет там. Он работает у хозяина в огороде, и учит детей, и ходит за больными. Последняя страница первой законченной редакции повести «Отец Сергий» Размер подлинника