---
title: "Father Sergius · Отец Сергий"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Aylmer Maude"
title_ru: "Отец Сергий"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 1 of 8
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/1/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude, Father Sergius · Отец Сергий, section 1. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/1/"
---

# Father Sergius · Отец Сергий

*Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude*

Russian: Отец Сергий, Лев Толстой

A guards officer becomes a famous hermit and finds he is still himself: Tolstoy in Russian and English.

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-father-sergius/1/#p-N

[¶0] In Petersburg in the eighteen-forties a surprising event occurred. An officer of the Cuirassier Life Guards, a handsome prince who everyone predicted would become aide-de-camp to the Emperor Nicholas I and have a brilliant career, left the service, broke off his engagement to a beautiful maid of honour, a favourite of the Empress’s, gave his small estate to his sister, and retired to a monastery to become a monk. This event appeared extraordinary and inexplicable to those who did not know his inner motives, but for Prince Stepan Kasatsky himself it all occurred so naturally that he could not imagine how he could have acted otherwise.

> Russian: В Петербурге в 40-х годах случилось удивившее всех событие: красавец, князь, командир лейб-эскадрона кирасирского полка, которому все предсказывали и флигель-адъютантство и блестящую карьеру при императоре Николае I, за месяц до свадьбы с красавицей фрейлиной, пользовавшейся особой милостью императрицы, подал в отставку, разорвал свою связь с невестой, отдал небольшое имение свое сестре и уехал в монастырь, с намерением поступить в него монахом. Событие казалось необыкновенным и необъяснимым для людей, не знавших внутренних причин его; для самого же князя Степана Касатского всё это сделалось так естественно, что он не мог и представить себе, как бы он мог поступить иначе.

[¶1] His father, a retired colonel of the Guards, had died when Stepan was twelve, and sorry as his mother was to part from her son, she entered him at the Military College as her deceased husband had intended. The widow herself, with her daughter, Varvara, moved to Petersburg to be near her son and have him with her for the holidays.

> Russian: Отец Степана Касатского, отставной полковник гвардии, умер, когда сыну было двенадцать лет. Как ни жаль было матери отдавать сына из дома, она не решилась не исполнить воли покойного мужа, который в случае своей смерти завещал не держать сына дома, а отдать в корпус, и отдала его в корпус. Сама же вдова с дочерью Варварой переехала в Петербург, чтобы жить там же, где сын, и брать его на праздники.

[¶2] The boy was distinguished both by his brilliant ability and by his immense self-esteem. He was first both in his studies--especially in mathematics, of which he was particularly fond--and also in drill and in riding. Though of more than average height, he was handsome and agile, and he would have been an altogether exemplary cadet had it not been for his quick temper. He was remarkably truthful, and was neither dissipated nor addicted to drink. The only faults that marred his conduct were fits of fury to which he was subject and during which he lost control of himself and became like a wild animal. He once nearly threw out of the window another cadet who had begun to tease him about his collection of minerals. On another occasion he came almost completely to grief by flinging a whole dish of cutlets at an officer who was acting as steward, attacking him and, it was said, striking him for having broken his word and told a barefaced lie. He would certainly have been reduced to the ranks had not the Director of the College hushed up the whole matter and dismissed the steward.

> Russian: Мальчик выдавался блестящими способностями и огромным самолюбием, вследствие чего он был первым и по наукам, в особенности по математике, к которой он имел особенное пристрастие, и по фронту и верховой езде. Несмотря на свой выше обыкновенного рост, он был красив и ловок. Кроме того, и по поведению он был бы образцовым кадетом, если бы не его вспыльчивость. Он не пил, не распутничал и был замечательно правдив. Одно, что мешало ему быть образцовым, были находившие на него вспышки гнева, во время которых он совершенно терял самообладание и делался зверем. Один раз он чуть не выкинул из окна кадета, начавшего трунить над его коллекцией минералов. Другой раз он чуть было не погиб: целым блюдом котлет пустил в эконома, бросился на офицера и, говорят, ударил его за то, что тот отрекся от своих слов и прямо в лицо солгал. Его наверно бы разжаловали в солдаты, если бы директор корпуса не скрыл всё дело и не выгнал эконома.

[¶3] By the time he was eighteen he had finished his College course and received a commission as lieutenant in an aristocratic regiment of the Guards. The Emperor Nicholas Pavlovich (Nicholas I) had noticed him while he was still at the College, and continued to take notice of him in the regiment, and it was on this account that people predicted for him an appointment as aide-de-camp to the Emperor. Kasatsky himself strongly desired it, not from ambition only but chiefly because since his cadet days he had been passionately devoted to Nicholas Pavlovich. The Emperor had often visited the Military College and every time Kasatsky saw that tall erect figure, with breast expanded in its military overcoat, entering with brisk step, saw the cropped side-whiskers, the moustache, the aquiline nose, and heard the sonorous voice exchanging greetings with the cadets, he was seized by the same rapture that he experienced later on when he met the woman he loved. Indeed, his passionate adoration of the Emperor was even stronger: he wished to sacrifice something--everything, even himself--to prove his complete devotion. And the Emperor Nicholas was conscious of evoking this rapture and deliberately aroused it. He played with the cadets, surrounded himself with them, treating them sometimes with childish simplicity, sometimes as a friend, and then again with majestic solemnity. After that affair with the officer, Nicholas Pavlovich said nothing to Kasatsky, but when the latter approached he waved him away theatrically, frowned, shook his finger at him, and afterwards when leaving, said: ‘Remember that I know everything. There are some things I would rather not know, but they remain here,’ and he pointed to his heart.

> Russian: Восемнадцати лет он был выпущен офицером в гвардейский аристократический полк. Император Николай Павлович знал его еще в корпусе и отличал его и после в полку, так что ему пророчили флигель-адъютантство. И Касатский сильно желал этого не только из честолюбия, но, главное, потому, что еще со времен корпуса страстно, именно страстно, любил Николая Павловича. Всякий приезд Николая Павловича в корпус, — а он часто езжал к ним, — когда входила бодрым шагом эта высокая, с выпяченной грудью, горбатым носом над усами и с подрезанными бакенбардами фигура в военном сюртуке и могучим голосом здоровалась с кадетами, Касатский испытывал восторг влюбленного, такой же, какой он испытывал после, когда встречал предмет любви. Только влюбленный восторг к Николаю Павловичу был сильнее. Хотелось показать ему свою беспредельную преданность, пожертвовать чем-нибудь, всем собой ему. И Николай Павлович знал, что возбуждает этот восторг, и умышленно вызывал его. Он играл с кадетами, окружал себя ими, то ребячески просто, то дружески, то торжественно-величественно обращаясь с ними. После последней истории Касатского с офицером Николай Павлович ничего не сказал Касатскому, но, когда тот близко подошел к нему, он театрально отстранил его и, нахмурившись, погрозил пальцем и потом, уезжая, сказал: — Знайте, что всё мне известно, но некоторые вещи я не хочу знать. Но они здесь. Он показал на сердце.

[¶4] When on leaving College the cadets were received by the Emperor, he did not again refer to Kasatsky’s offence, but told them all, as was his custom, that they should serve him and the fatherland loyally, that he would always be their best friend, and that when necessary they might approach him direct. All the cadets were as usual greatly moved, and Kasatsky even shed tears, remembering the past, and vowed that he would serve his beloved Tsar with all his soul.

> Russian: Когда же выпущенные кадеты являлись ему, он уже не поминал об этом, сказал, как всегда, что они все могут прямо обращаться к нему, чтоб они верно служили ему и отечеству, а он всегда останется их первым другом. Все, как всегда, были тронуты, а Касатский, помня прошедшее, плакал слезами и дал обет служить любимому царю всеми своими силами.

[¶5] When Kasatsky took up his commission his mother moved with her daughter first to Moscow and then to their country estate. Kasatsky gave half his property to his sister and kept only enough to maintain himself in the expensive regiment he had joined.

> Russian: Когда Касатский вышел в полк, мать его переехала с дочерью сначала в Москву, а потом в деревню. Касатский отдал сестре половину состояния. То, что оставалось у него, было только достаточно для того, чтобы содержать себя в том роскошном полку, в котором он служил.

[¶6] To all appearance he was just an ordinary, brilliant young officer of the Guards making a career for himself; but intense and complex strivings went on within him. From early childhood his efforts had seemed to be very varied, but essentially they were all one and the same. He tried in everything he took up to attain such success and perfection as would evoke praise and surprise. Whether it was his studies or his military exercises, he took them up and worked at them till he was praised and held up as an example to others. Mastering one subject he took up another, and obtained first place in his studies. For example, while still at College he noticed in himself an awkwardness in French conversation, and contrived to master French till he spoke it as well as Russian, and then he took up chess and became an excellent player.

> Russian: С внешней стороны Касатский казался самым обыкновенным молодым блестящим гвардейцем, делающим карьеру, но внутри его шла сложная и напряженная работа. Работа с самого его детства шла, повидимому, самая разнообразная, но в сущности всё одна и та же, состоящая в том, чтобы во всех делах, представлявшихся ему на пути, достигать совершенства и успеха, вызывающего похвалы и удивление людей. Было ли это ученье, науки, он брался за них и работал до тех пор, пока его хвалили и ставили в пример другим. Добившись одного, он брался за другое. Так он добился первого места по наукам, так он, еще будучи в корпусе, заметив раз за собой неловкость в разговоре по-французски, добился до того, чтобы овладеть французским, как русским; так он потом, занявшись шахматами, добился того, что, еще будучи в корпусе, стал отлично играть.

[¶7] Apart from his main vocation, which was the service of his Tsar and the fatherland, he always set himself some particular aim, and however unimportant it was, devoted himself completely to it and lived for it until it was accomplished. And as soon as it was attained another aim would immediately present itself, replacing its predecessor. This passion for distinguishing himself, or for accomplishing something in order to distinguish himself, filled his life. On taking up his commission he set himself to acquire the utmost perfection in knowledge of the service, and very soon became a model officer, though still with the same fault of ungovernable irascibility, which here in the service again led him to commit actions inimical to his success. Then he took to reading, having once in conversation in society felt himself deficient in general education--and again achieved his purpose. Then, wishing to secure a brilliant position in high society, he learnt to dance excellently and very soon was invited to all the balls in the best circles, and to some of their evening gatherings. But this did not satisfy him: he was accustomed to being first, and in this society was far from being so.

> Russian: Кроме общего призвания жизни, которое состояло в служении царю и отечеству, у него всегда была поставлена какая-нибудь цель, и, как бы ничтожна она ни была, он отдавался ей весь и жил только для нее до тех пор, пока не достигал ее. Но как только он достигал назначенной цели, так другая тотчас вырастала в его сознании и сменяла прежнюю. Это-то стремление отличиться и, для того, чтобы отличиться, достигнуть поставленной цели, наполняло его жизнь. Так, по выходе в офицеры, он задался целью наивозможнейшего совершенства в знании службы и очень скоро стал образцовым офицером, хотя и опять с тем недостатком неудержимой вспыльчивости, которая и на службе вовлекла его в дурные и вредные для успеха поступки. Потом, почувствовав раз в светском разговоре свой недостаток общего образования, задался мыслью пополнить его и засел за книги, и добился того, чего хотел. Потом он задался мыслью достигнуть блестящего положения в высшем светском обществе, выучился отлично танцовать и очень скоро достиг того, что был зван на все великосветские балы и на некоторые вечера. Но это положение не удовлетворяло его. Он привык быть первым, а в этом деле он далеко не был им.

[¶8] The highest society then consisted, and I think always consist, of four sorts of people: rich people who are received at Court, people not wealthy but born and brought up in Court circles, rich people who ingratiate themselves into the Court set, and people neither rich nor belonging to the Court but who ingratiate themselves into the first and second sets. Kasatsky did not belong to the first two sets, but was readily welcomed in the others. On entering society he determined to have relations with some society lady, and to his own surprise quickly accomplished this purpose. He soon realized, however, that the circles in which he moved were not the highest, and that though he was received in the highest spheres he did not belong to them. They were polite to him, but showed by their whole manner that they had their own set and that he was not of it. And Kasatsky wished to belong to that inner circle. To attain that end it would be necessary to be an aide-de-camp to the Emperor--which he expected to become--or to marry into that exclusive set, which he resolved to do. And his choice fell on a beauty belonging to the Court, who not merely belonged to the circle into which he wished to be accepted, but whose friendship was coveted by the very highest people and those most firmly established in that highest circle. This was Countess Korotkova. Kasatsky began to pay court to her, and not merely for the sake of his career. She was extremely attractive and he soon fell in love with her. At first she was noticeably cool towards him, but then suddenly changed and became gracious, and her mother gave him pressing invitations to visit them. Kasatsky proposed and was accepted. He was surprised at the facility with which he attained such happiness. But though he noticed something strange and unusual in the behaviour towards him of both mother and daughter, he was blinded by being so deeply in love, and did not realize what almost the whole town knew--namely, that his fiancee had been the Emperor Nicholas’s mistress the previous year.

> Russian: Высшее общество тогда состояло, да, я думаю, всегда и везде состоит из четырех сортов людей: из 1) людей богатых и придворных; из 2) небогатых людей, но родившихся и выросших при дворе; 3) из богатых людей, подделывающихся к придворным, и 4) из небогатых и непридворных людей, подделывающихся к первым и вторым. Касатский не принадлежал к первым. Касатский был охотно принимаем в последние два круга. Даже вступая в свет, он задал себе целью связь с женщиной света — и неожиданно для себя скоро достиг этого. Но очень скоро он увидал, что те круги, в которых он вращался, были круги низшие, а что были высшие круги, и что в этих высших придворных кругах, хотя его и принимали, он был чужой; с ним были учтивы, но всё обращение показывало, что есть свои и он не свой. И Касатский захотел быть там своим. Для этого надо было быть или флигель-адъютантом, — и он дожидался этого, — или жениться в этом кругу. И он решил, что сделает это. И он избрал девушку, красавицу, придворную, не только свою в том обществе, в которое он хотел вступить, но такую, с которой старались сближаться все самые высоко и твердо поставленные в высшем кругу люди. Это была графиня Короткова. Касатский не для одной карьеры стал ухаживать за Коротковой, она была необыкновенно привлекательна, и он скоро влюбился в нее. Сначала она была особенно холодна к нему, но потом вдруг всё изменилось, и она стала ласкова, и ее мать особенно усиленно приглашала его к себе. Касатский сделал предложение, и был принят. Он был удивлен легкости, с которой он достиг такого счастья, и чем-то особенным, странным в обращении и матери и дочери. Он был очень влюблен и ослеплен и потому не заметил того, что знали почти все в городе, что его невеста была за год тому назад любовницей Николая Павловича.