---
title: "Master and Man · Хозяин и работник"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Aylmer Maude"
title_ru: "Хозяин и работник"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude, Master and Man · Хозяин и работник. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/"
---

# Master and Man · Хозяин и работник

*Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude*

Russian: Хозяин и работник, Лев Толстой

A merchant and his servant lost in a snowstorm: Tolstoy’s late parable in Russian and English.

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/7.md)
8. [Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/8.md)
9. [Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/9.md)
10. [Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/10.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/1/#p-N

[¶0] It happened in the ‘seventies in winter, on the day after St. Nicholas’s Day. There was a fete in the parish and the innkeeper, Vasili Andreevich Brekhunov, a Second Guild merchant, being a church elder had to go to church, and had also to entertain his relatives and friends at home. But when the last of them had gone he at once began to prepare to drive over to see a neighbouring proprietor about a grove which he had been bargaining over for a long time. He was now in a hurry to start, lest buyers from the town might forestall him in making a profitable purchase. The youthful landowner was asking ten thousand rubles for the grove simply because Vasili Andreevich was offering seven thousand. Seven thousand was, however, only a third of its real value. Vasili Andreevich might perhaps have got it down to his own price, for the woods were in his district and he had a long-standing agreement with the other village dealers that no one should run up the price in another’s district, but he had now learnt that some timber-dealers from town meant to bid for the Goryachkin grove, and he resolved to go at once and get the matter settled. So as soon as the feast was over, he took seven hundred rubles from his strong box, added to them two thousand three hundred rubles of church money he had in his keeping, so as to make up the sum to three thousand; carefully counted the notes, and having put them into his pocket-book made haste to start.

> Russian: Это было в 70-х годах, на другой день после зимнего Николы. В приходе был праздник, и деревенскому дворнику, купцу 2-й гильдии Василию Андреичу Брехунову, нельзя было отлучиться: надо было быть в церкви, — он был церковный староста, — и дома надо было принять и угостить родных и знакомых. Но вот последние гости уехали, и Василий Андреич стал собираться тотчас же ехать к соседнему помещику, для покупки у него давно уже приторговываемой рощи. Василий Андреич торопился ехать, чтобы городские купцы не отбили у него эту выгодную покупку. Молодой помещик просил за рощу десять тысяч только потому, что Василий Андреич давал за нее семь. Семь же тысяч составляли только одну треть настоящей стоимости рощи. Василий Андреич, может быть, выторговал бы и еще, так как лес находился в его округе, и между ним и деревенскими уездными купцами уже давно был установлен порядок, по которому один купец не повышал цены в округе другого, но Василий Андреич узнал, что губернские лесоторговцы хотели ехать торговать Горячкинскую рощу, и он решил тотчас же ехать и покончить дело с помещиком. И потому, как только отошел праздник, он достал из сундука свои 700 рублей, добавил к ним находящихся у него церковных 2300, так чтобы составилось 3000 рублей, и, старательно перечтя их и уложив, в бумажник, собрался ехать.

[¶1] Nikita, the only one of Vasili Andreevich’s labourers who was not drunk that day, ran to harness the horse. Nikita, though an habitual drunkard, was not drunk that day because since the last day before the fast, when he had drunk his coat and leather boots, he had sworn off drink and had kept his vow for two months, and was still keeping it despite the temptation of the vodka that had been drunk everywhere during the first two days of the feast.

> Russian: Работник Никита, один в этот день не пьяный; из работников Василия Андреича, побежал запрягать. Никита, не был пьян в этот день потому, что он был пьяница, и теперь, с заговен, во время которых он пропил с себя поддевку и кожаные сапоги, он зарекся пить и не пил второй месяц; не пил и теперь, несмотря на соблазн везде распиваемого вина в первые два дня праздника.

[¶2] Nikita was a peasant of about fifty from a neighbouring village, ‘not a manager’ as the peasants said of him, meaning that he was not the thrifty head of a household but lived most of his time away from home as a labourer. He was valued everywhere for his industry, dexterity, and strength at work, and still more for his kindly and pleasant temper. But he never settled down anywhere for long because about twice a year, or even oftener, he had a drinking bout, and then besides spending all his clothes on drink he became turbulent and quarrelsome. Vasili Andreevich himself had turned him away several times, but had afterwards taken him back again--valuing his honesty, his kindness to animals, and especially his cheapness. Vasili Andreevich did not pay Nikita the eighty rubles a year such a man was worth, but only about forty, which he gave him haphazard, in small sums, and even that mostly not in cash but in goods from his own shop and at high prices.

> Russian: Никита был 50-летний мужик из ближней деревни, не хозяин, как про него говорили, большую часть своей жизни проживший не дома, а в людях. Везде его ценили за его трудолюбие, ловкость и силу в работе, главное — за добрый, приятный характер; но нигде он не уживался, потому что раза два в год, а то и чаще, запивал, и тогда, кроме того что пропивал всё с себя, становился еще буен и придирчив. Василий Андреич тоже несколько раз прогонял его, но потом опять брал, дорожа его честностью, любовью к животным и, главное, дешевизной. Василий Андреич платил Никите не 80 руб., сколько стоил такой работник, а рублей 40, которые выдавал ему без расчета, по мелочи, да и то большей частью не деньгами, а по дорогой цене товаром из лавки.

[¶3] Nikita’s wife Martha, who had once been a handsome vigorous woman, managed the homestead with the help of her son and two daughters, and did not urge Nikita to live at home: first because she had been living for some twenty years already with a cooper, a peasant from another village who lodged in their house; and secondly because though she managed her husband as she pleased when he was sober, she feared him like fire when he was drunk. Once when he had got drunk at home, Nikita, probably to make up for his submissiveness when sober, broke open her box, took out her best clothes, snatched up an axe, and chopped all her undergarments and dresses to bits. All the wages Nikita earned went to his wife, and he raised no objection to that. So now, two days before the holiday, Martha had been twice to see Vasili Andreevich and had got from him wheat flour, tea, sugar, and a quart of vodka, the lot costing three rubles, and also five rubles in cash, for which she thanked him as for a special favour, though he owed Nikita at least twenty rubles.

> Russian: Жена Никиты, Марфа, когда-то бывшая красивая бойкая баба, хозяйничала дома с подростком малым и двумя девками и не звала Никиту жить домой, во-первых, потому, что уже лет 20 жила с бондарем, мужиком из чужой деревни, который стоял у них в доме; а во-вторых, потому, что, хотя она и помыкала мужем, как хотела, когда он был трезв, она боялась его как огня, когда он напивался. Один раз, напившись пьян дома, Никита, вероятно, чтобы выместить жене за все свое трезвое смиренство, взломал ее сундук, достал самые драгоценные ее наряды и, взяв топор, на обрубке изрубил в мелкую окрошку все ее сарафаны и платья. Зажитое Никитой жалованье всё отдавалось его жене, и Никита не противоречил этому. Так и теперь, за два дня до праздника Марфа приезжала к Василию Андреичу и забрала у него белой муки, чаю, сахару и осьмуху вина, всего рубля на три, да еще взяла пять рублей деньгами и благодарила за это, как за особую милость, тогда как по самой дешевой цене за Василием Андреичем было рублей 20.

[¶4] ‘What agreement did we ever draw up with you?’ said Vasili Andreevich to Nikita. ‘If you need anything, take it; you will work it off. I’m not like others to keep you waiting, and making up accounts and reckoning fines. We deal straight-forwardly. You serve me and I don’t neglect you.’

> Russian: — Мы разве с тобой уговоры какие делали? — говорил Василий Андреич Никите. — Нужно — бери, заживешь. У меня не как у людей: подожди, да расчеты, да штрафы. Мы по чести. Ты мне служишь, и я тебя не оставляю.

[¶5] And when saying this Vasili Andreevich was honestly convinced that he was Nikita’s benefactor, and he knew how to put it so plausibly that all those who depended on him for their money, beginning with Nikita, confirmed him in the conviction that he was their benefactor and did not overreach them.

> Russian: И, говоря это, Василий Андреич был искренно уверен, что он благодетельствует Никите: так убедительно он умел говорить, и так все зависящие от его денег люди, начиная с Никиты, поддерживали его в этом убеждении, что он не обманывает, а благодетельствует их.

[¶6] ‘Yes, I understand, Vasili Andreevich. You know that I serve you and take as much pains as I would for my own father. I understand very well!’ Nikita would reply. He was quite aware that Vasili Andreevich was cheating him, but at the same time he felt that it was useless to try to clear up his accounts with him or explain his side of the matter, and that as long as he had nowhere to go he must accept what he could get.

> Russian: — Да я понимаю, Василий Андреич; кажется, служу, стараюсь, как отцу родному. Я очень хорошо понимаю, — отвечал Никита, очень хорошо понимая, что Василий Андреич обманывает его, но вместе с тем чувствуя, что нечего и пытаться разъяснять с ним свои расчеты, а надо жить, пока нет другого места, и брать, что дают.

[¶7] Now, having heard his master’s order to harness, he went as usual cheerfully and willingly to the shed, stepping briskly and easily on his rather turned-in feet; took down from a nail the heavy tasselled leather bridle, and jingling the rings of the bit went to the closed stable where the horse he was to harness was standing by himself.

> Russian: Теперь, получив приказание хозяина запрягать, Никита, как всегда, весело и охотно, бодрым и легким шагом своих гусем шагающих ног пошел в сарай, снял там с гвоздя тяжелую ременную с кистью узду и, погромыхивая баранчиками удил, пошел к затворенному хлеву, в котором отдельно стояла та лошадь, которую велел запрягать Василий Андреич.

[¶8] ‘What, feeling lonely, feeling lonely, little silly?’ said Nikita in answer to the low whinny with which he was greeted by the good-tempered, medium-sized bay stallion, with a rather slanting crupper, who stood alone in the shed. ‘Now then, now then, there’s time enough. Let me water you first,’ he went on, speaking to the horse just as to someone who understood the words he was using, and having whisked the dusty, grooved back of the well-fed young stallion with the skirt of his coat, he put a bridle on his handsome head, straightened his ears and forelock, and having taken off his halter led him out to water.

> Russian: — Что, соскучился, соскучился, дурачок? — говорил Никита, отвечая на слабое приветственное ржанье, с которым встретил его среднего роста ладный, несколько вислозадый, караковый, мухортый жеребец, стоявший один в хлевушке. — Но, но! поспеешь, дай прежде напою, — говорил он с лошадью совершенно так, как говорят с понимающими слова существами, и, обмахнув полой жирную с желобком посредине, разъеденную и засыпанную пылью спину, он надел на красивую молодую голову жеребца узду, выпростал ему уши и чолку и, скинув оброть, повел поить.

[¶9] Picking his way out of the dung-strewn stable, Mukhorty frisked, and making play with his hind leg pretended that he meant to kick Nikita, who was running at a trot beside him to the pump.

> Russian: Осторожно выбравшись из высоко занавоженного хлева, Мухортый заиграл и взбрыкнул, притворяясь, что хочет задней ногой ударить рысью бежавшего с ним к колодцу Никиту.

[¶10] ‘Now then, now then, you rascal!’ Nikita called out, well knowing how carefully Mukhorty threw out his hind leg just to touch his greasy sheepskin coat but not to strike him--a trick Nikita much appreciated.

> Russian: — Балуй, балуй, шельмец! — приговаривал Никита, знавший ту осторожность, с которой Мухортый вскидывал задней ногой только так, чтобы коснуться его засаленного полушубка, но не ударить, и особенно любивший эту замашку.

[¶11] After a drink of the cold water the horse sighed, moving his strong wet lips, from the hairs of which transparent drops fell into the trough; then standing still as if in thought, he suddenly gave a loud snort.

> Russian: Напившись студеной воды, лошадь вздохнула, пошевеливая мокрыми крепкими губами, с которых капали с усов в корыто прозрачные капли, и замерла, как будто задумавшись; потом вдруг громко фыркнула.

[¶12] ‘If you don’t want any more, you needn’t. But don’t go asking for any later,’ said Nikita quite seriously and fully explaining his conduct to Mukhorty. Then he ran back to the shed pulling the playful young horse, who wanted to gambol all over the yard, by the rein.

> Russian: — Не хочешь, не надо, так и знать будем; уж больше не проси, — сказал Никита, совершенно серьезно и обстоятельно разъясняя свое поведение Мухортому; и опять побежал к сараю, подергивая за повод взбрыкивающую и на весь двор потрескивающую веселую молодую лошадь.

[¶13] There was no one else in the yard except a stranger, the cook’s husband, who had come for the holiday.

> Russian: Работников никого не было; был только один чужой, пришедший на праздник кухаркин муж.

[¶14] ‘Go and ask which sledge is to be harnessed--the wide one or the small one--there’s a good fellow!’

> Russian: — Поди, спроси, душа милая, — сказал ему Никита, — какие сани велить запрягать: пошевни али махонькие?

[¶15] The cook’s husband went into the house, which stood on an iron foundation and was iron-roofed, and soon returned saying that the little one was to be harnessed. By that time Nikita had put the collar and brass-studded belly-band on Mukhorty and, carrying a light, painted shaft-bow in one hand, was leading the horse with the other up to two sledges that stood in the shed.

> Russian: Кухаркин муж пошел в железом крытый на высоком фундаменте дом и скоро вернулся с известием, что велено впрягать махонькие. Никита в это время уже надел хомут, подвязал седелку, обитую гвоздиками, и, в одной руке неся легкую крашеную дугу, а в другой ведя лошадь, подходил к двум стоявшим под сараем саням.

[¶16] ‘All right, let it be the little one!’ he said, backing the intelligent horse, which all the time kept pretending to bite him, into the shafts, and with the aid of the cook’s husband he proceeded to harness. When everything was nearly ready and only the reins had to be adjusted, Nikita sent the other man to the shed for some straw and to the barn for a drugget.

> Russian: — В махонькие так в махонькие, — сказал он и ввел в оглобли умную лошадь, все время притворявшуюся, что она хочет кусать его, и с помощью кухаркина мужа стал запрягать. Когда всё было почти готово и оставалось только завожжать, Никита послал кухаркина мужа в сарай за соломой и в амбар за веретьем.

[¶17] ‘There, that’s all right! Now, now, don’t bristle up!’ said Nikita, pressing down into the sledge the freshly threshed oat straw the cook’s husband had brought. ‘And now let’s spread the sacking like this, and the drugget over it. There, like that it will be comfortable sitting,’ he went on, suiting the action to the words and tucking the drugget all round over the straw to make a seat.

> Russian: — Вот и ладно. Но, но, не топырься! — говорил Никита, уминая в санях принесенную кухаркиным мужем свеже-обмолоченную овсяную солому. — А теперь вот давай дерюжку так постелим, а сверху веретье. Вот так-то, вот так-то и хорошо будет сидеть, — говорил он, делая то, что говорил, — подтыкая веретье сверх соломы со всех сторон вокруг сиденья.

[¶18] ‘Thank you, dear man. Things always go quicker with two working at it!’ he added. And gathering up the leather reins fastened together by a brass ring, Nikita took the driver’s seat and started the impatient horse over the frozen manure which lay in the yard, towards the gate.

> Russian: — Вот спасибо, душа милая, — сказал Никита кухаркину мужу, — вдвоем все спорее. — И, разобрав ременные с кольцом на соединенном конце вожжи, Никита присел на облучок и тронул просившую хода добрую лошадь по мерзлому навозу двора к воротам.

[¶19] ‘Uncle Nikita! I say, Uncle, Uncle!’ a high-pitched voice shouted, and a seven-year-old boy in a black sheepskin coat, new white felt boots, and a warm cap, ran hurriedly out of the house into the yard. ‘Take me with you!’ he cried, fastening up his coat as he ran.

> Russian: — Дядя Микит, дядюшка, а дядюшка! — закричал сзади его тоненьким голоском торопливо выбежавший из сеней на двор семилетний мальчик в черном полушубочке, новых белых валенках и теплой шапке. — Меня посади, — просил он, на ходу застегивая свой полушубок.

[¶20] ‘All right, come along, darling!’ said Nikita, and stopping the sledge he picked up the master’s pale thin little son, radiant with joy, and drove out into the road.

> Russian: — Ну, ну, беги, голубок, — сказал Никита и, остановив, посадил просиявшего от радости хозяйского бледного, худенького мальчика и выехал на улицу.

[¶21] It was past two o’clock and the day was windy, dull, and cold, with more than twenty degrees Fahrenheit of frost. Half the sky was hidden by a lowering dark cloud. In the yard it was quiet, but in the street the wind was felt more keenly. The snow swept down from a neighbouring shed and whirled about in the corner near the bath-house. Hardly had Nikita driven out of the yard and turned the horse’s head to the house, before Vasili Andreevich emerged from the high porch in front of the house with a cigarette in his mouth and wearing a cloth-covered sheep-skin coat tightly girdled low at his waist, and stepped onto the hard-trodden snow which squeaked under the leather soles of his felt boots, and stopped. Taking a last whiff of his cigarette he threw it down, stepped on it, and letting the smoke escape through his moustache and looking askance at the horse that was coming up, began to tuck in his sheepskin collar on both sides of his ruddy face, clean-shaven except for the moustache, so that his breath should not moisten the collar.

> Russian: Был час третий. Было морозно — градусов 10, пасмурно и ветрено. Половина неба была закрыта низкой темной тучей. Но на дворе было тихо. На улице же ветер был заметнее: с крыши соседнего сарая мело снег и на углу, у бани, крутило. Едва только Никита выехал в ворота и завернул лошадь к крыльцу, как и Василий Андреич, с папироской во рту, в крытом овчинном тулупе, туго и низко подпоясанный кушаком, вышел из сеней на повизгивающее под его кожей обшитыми валенками, утоптанное снегом, высокое крыльцо и остановился. Затянувшись остатком папироски, он бросил ее под ноги и наступил на нее и, выпуская через усы дым и косясь на выезжавшую лошадь, стал заправлять с обеих сторон своего румяного, бритого, кроме усов, лица углы воротника тулупа мехом внутрь, так чтобы мех не потел от дыханья.

[¶22] ‘See now! The young scamp is there already!’ he exclaimed when he saw his little son in the sledge. Vasili Andreevich was excited by the vodka he had drunk with his visitors, and so he was even more pleased than usual with everything that was his and all that he did. The sight of his son, whom he always thought of as his heir, now gave him great satisfaction. He looked at him, screwing up his eyes and showing his long teeth.

> Russian: — Вишь ты, прокурат какой, поспел уж! — сказал он, увидав сынишку в санях. Василий Андреич был возбужден выпитым с гостями вином и потому еще более, чем обыкновенно, доволен всем тем, что ему принадлежало, и всем тем, что он делал. Вид своего сына, которого он всегда в мыслях называл наследником, доставлял ему теперь большое удовольствие; он, щурясь и оскаливая длинные зубы, смотрел на него.

[¶23] His wife--pregnant, thin and pale, with her head and shoulders wrapped in a shawl so that nothing of her face could be seen but her eyes--stood behind him in the vestibule to see him off.

> Russian: Закутанная по голове и плечам шерстяным платком, так что только глаза ее были видны, беременная, бледная и худая жена Василия Андреича, провожая его, стояла за ним в сенях.

[¶24] ‘Now really, you ought to take Nikita with you,’ she said timidly, stepping out from the doorway.

> Russian: — Право, Никиту бы взял, — говорила она, робко выступая из-за двери.

[¶25] Vasili Andreevich did not answer. Her words evidently annoyed him and he frowned angrily and spat.

> Russian: Василий Андреич ничего не отвечал и на слова ее, которые были ему, очевидно, неприятны, сердито нахмурился и плюнул.

[¶26] ‘You have money on you,’ she continued in the same plaintive voice. ‘What if the weather gets worse! Do take him, for goodness’ sake!’ ‘Why? Don’t I know the road that I must needs take a guide?’ exclaimed Vasili Andreevich, uttering every word very distinctly and compressing his lips unnaturally, as he usually did when speaking to buyers and sellers.

> Russian: — С деньгами поедешь, — продолжала тем же жалобным голосом жена. — Да и погода не поднялась бы, право, ей-богу. — Что ж я, иль дороги не знаю, что мне беспременно провожатого нужно? — проговорил Василий Андреич с тем неестественным напряжением губ, с которым он обыкновенно говорил с продавцами и покупателями, с особенной отчетливостью выговаривая каждый слог.

[¶27] ‘Really you ought to take him. I beg you in God’s name!’ his wife repeated, wrapping her shawl more closely round her head.

> Russian: — Ну, право, взял бы. Богом тебя прошу! — повторила жена, перекутывая платок на другую сторону.

[¶28] ‘There, she sticks to it like a leech!... Where am I to take him?’

> Russian: — Вот как банный лист пристала... Ну куда я его возьму?

[¶29] ‘I’m quite ready to go with you, Vasili Andreevich,’ said Nikita cheerfully. ‘But they must feed the horses while I am away,’ he added, turning to his master’s wife.

> Russian: — Что ж, Василий Андреич, я готов, — весело сказал Никита. — Только лошадям корма бы без меня дали, — прибавил он, обращаясь к хозяйке.

[¶30] ‘I’ll look after them, Nikita dear. I’ll tell Simon,’ replied the mistress.

> Russian: — Я посмотрю, Никитушка, Семену велю, — сказала хозяйка.

[¶31] ‘Well, Vasili Andreevich, am I to come with you?’ said Nikita, awaiting a decision.

> Russian: — Так что ж, ехать, что ли, Василий Андреич? — сказал Никита ожидая.

[¶32] ‘It seems I must humour my old woman. But if you’re coming you’d better put on a warmer cloak,’ said Vasili Andreevich, smiling again as he winked at Nikita’s short sheepskin coat, which was torn under the arms and at the back, was greasy and out of shape, frayed to a fringe round the skirt, and had endured many things in its lifetime.

> Russian: — Да уж, видно, уважить старуху. Только коли ехать, поди одень дипломат какой потеплее, — выговорил Василий Андреич, опять улыбаясь и подмигивая глазом на прорванный подмышками и в спине и в подоле бахромой разорванный, засаленный и свалявшийся, всего видавший полушубок Никиты.

[¶33] ‘Hey, dear man, come and hold the horse!’ shouted Nikita to the cook’s husband, who was still in the yard.

> Russian: — Эй, душа милая, выдь подержи лошадь! — крикнул Никита во двор кухаркину мужу.

[¶34] ‘No, I will myself, I will myself!’ shrieked the little boy, pulling his hands, red with cold, out of his pockets, and seizing the cold leather reins.

> Russian: — Я сам, я сам! — запищал мальчик, вынимая зазябшие красные ручонки из карманов и хватаясь ими за холодные ременные вожжи.

[¶35] ‘Only don’t be too long dressing yourself up. Look alive!’ shouted Vasili Andreevich, grinning at Nikita.

> Russian: — Только не больно охорашивай дипломат-то свой, поживей! — крикнул Василий Андреич, зубоскаля на Никиту.

[¶36] ‘Only a moment, Father, Vasili Andreevich!’ replied Nikita, and running quickly with his inturned toes in his felt boots with their soles patched with felt, he hurried across the yard and into the workmen’s hut.

> Russian: — Одним пыхом, батюшка Василий Андреич, — проговорил Никита и, быстро мелькая носками внутрь своими старыми, подшитыми войлочными подметками валенками, побежал во двор и в рабочую избу.

[¶37] ‘Arinushka! Get my coat down from the stove. I’m going with the master,’ he said, as he ran into the hut and took down his girdle from the nail on which it hung.

> Russian: — Ну-ка, Аринушка, халат давай мой с печи — с хозяином ехать! — проговорил Никита, вбегая в избу и снимая кушак с гвоздя.

[¶38] The workmen’s cook, who had had a sleep after dinner and was now getting the samovar ready for her husband, turned cheerfully to Nikita, and infected by his hurry began to move as quickly as he did, got down his miserable worn-out cloth coat from the stove where it was drying, and began hurriedly shaking it out and smoothing it down.

> Russian: Работница, выспавшаяся после обеда и теперь ставившая самовар для мужа, весело встретила Никиту и, зараженная его поспешностью, так же, как он, быстро зашевелилась и достала с печи сушившийся там плохонький, проношенный суконный кафтан и начала поспешно отряхивать и разминать его.

[¶39] ‘There now, you’ll have a chance of a holiday with your good man,’ said Nikita, who from kindhearted politeness always said something to anyone he was alone with.

> Russian: — То-то тебе с хозяином просторно гулять будет, — сказал Никита кухарке, всегда из добродушной учтивости что-нибудь да говоривший человеку, когда оставался с ним с глазу на глаз.

[¶40] Then, drawing his worn narrow girdle round him, he drew in his breath, pulling in his lean stomach still more, and girdled himself as tightly as he could over his sheepskin.

> Russian: И, обведя вокруг себя узенький свалявшийся кушачок, он втянул в себя и так тощее брюхо и затянулся по полушубку что было силы.

[¶41] ‘There now,’ he said addressing himself no longer to the cook but the girdle, as he tucked the ends in at the waist, ‘now you won’t come undone!’ And working his shoulders up and down to free his arms, he put the coat over his sheepskin, arched his back more strongly to ease his arms, poked himself under the armpits, and took down his leather-covered mittens from the shelf. ‘Now we’re all right!’ ‘You ought to wrap your feet up, Nikita. Your boots are very bad.’

> Russian: — Вот так-то, — сказал он после этого, обращаясь уже не к кухарке, а к кушаку, засовывая его концы за пояс, — так не выскочишь, — и, приподняв и опустив плечи, чтобы была развязность в руках, он надел сверху халат, тоже напружил спину, чтобы рукам вольно было, подбил подмышками и достал с полки рукавицы. — Ну вот и ладно. — Ты бы, Степаныч, ноги-то перебул, — сказала кухарка, — а то сапоги худые.

[¶42] Nikita stopped as if he had suddenly realized this.

> Russian: Никита остановился, как бы вспомнив.

[¶43] ‘Yes, I ought to.... But they’ll do like this. It isn’t far!’ and he ran out into the yard.

> Russian: — Надо бы... Ну да сойдеть и так, недалече! И он побежал на двор.

[¶44] ‘Won’t you be cold, Nikita?’ said the mistress as he came up to the sledge. ‘Cold? No, I’m quite warm,’ answered Nikita as he pushed some straw up to the forepart of the sledge so that it should cover his feet, and stowed away the whip, which the good horse would not need, at the bottom of the sledge.

> Russian: — Не холодно тебе будет, Никитушка? — сказала хозяйка, когда он подошел к саням. — Чего холодно, тепло вовсе, — отвечал Никита, оправляя солому в головашках саней, чтобы закрыть ею ноги, и засовывая ненужный для доброй лошади кнут под солому.

[¶45] Vasili Andreevich, who was wearing two fur-lined coats one over the other, was already in the sledge, his broad back filling nearly its whole rounded width, and taking the reins he immediately touched the horse. Nikita jumped in just as the sledge started, and seated himself in front on the left side, with one leg hanging over the edge.

> Russian: Василий Андреич уже сидел в санях, наполняя своей одетою в двух шубах спиною почти весь гнутый задок саней, и тотчас же, взяв вожжи, тронул лошадь. Никита на ходу примостился спереди с левой стороны и высунул одну ногу.

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/2/#p-N

[¶0] The good stallion took the sledge along at a brisk pace over the smooth-frozen road through the village, the runners squeaking slightly as they went.

> Russian: Добрый жеребец с легким скрипом полозьев сдвинул сани и бойкой ходою тронулся по накатанной в поселке морозной дороге.

[¶1] ‘Look at him hanging on there! Hand me the whip, Nikita!’ shouted Vasili Andreevich, evidently enjoying the sight of his ‘heir,’ who standing on the runners was hanging on at the back of the sledge. ‘I’ll give it you! Be off to mamma, you dog!’

> Russian: — Ты куда прицепился? Дай сюда кнут, Микита! — крикнул Василий Андреич, очевидно радуясь на наследника, который примостился было сзади на полозьях. — Я тебя! Беги к мамаше, сукин сын!

[¶2] The boy jumped down. The horse increased his amble and, suddenly changing foot, broke into a fast trot.

> Russian: Мальчик соскочил. Мухортый прибавил иноходи и, заёкав, перешел на рысь.

[¶3] The Crosses, the village where Vasili Andreevich lived, consisted of six houses. As soon as they had passed the blacksmith’s hut, the last in the village, they realized that the wind was much stronger than they had thought. The road could hardly be seen. The tracks left by the sledge-runners were immediately covered by snow and the road was only distinguished by the fact that it was higher than the rest of the ground. There was a swirl of snow over the fields and the line where sky and earth met could not be seen. The Telyatin forest, usually clearly visible, now only loomed up occasionally and dimly through the driving snowy dust. The wind came from the left, insistently blowing over to one side the mane on Mukhorty’s sleek neck and carrying aside even his fluffy tail, which was tied in a simple knot. Nikita’s wide coat-collar, as he sat on the windy side, pressed close to his cheek and nose.

> Russian: Кресты, в которых стоял дом Василия Андреича, состояли из шести домов. Как только они выехали за последнюю Кузнецову избу, они тотчас же заметили, что ветер гораздо сильнее, чем они думали. Дороги уже почти не видно было. След полозьев тотчас же заметало, и дорогу можно было отличить только по тому, что она была выше остального места. По всему полю кружило, и не видно было той черты, где сходится земля с небом. Телятинский лес, всегда хорошо видный, теперь изредка смутно чернел через снежную пыль. Ветер дул с левой стороны, заворачивая упорно в одну сторону гриву на крутой, наеденной шее Мухортого, и сворачивал набок его простым узлом подвязанный пушистый хвост. Длинный воротник Никиты, сидевшего со стороны ветра, прижимался к его лицу и носу.

[¶4] ‘This road doesn’t give him a chance--it’s too snowy,’ said Vasili Andreevich, who prided himself on his good horse. ‘I once drove to Pashutino with him in half an hour.’

> Russian: — Бегу ей настоящего нет, снежно, — сказал Василий Андреич, гордясь своей хорошей лошадью. — Я раз в Пашутино ездил на нем же, так он в полчаса доставил.

[¶5] ‘What?’ asked Nikita, who could not hear on account of his collar.

> Russian: — Чаго? — спросил, не расслышав из-за воротника, Никита.

[¶6] ‘I say I once went to Pashutino in half an hour,’ shouted Vasili Andreevich.

> Russian: — В Пашутино, говорю, в полчаса доехал, — прокричал Василий Андреич.

[¶7] ‘It goes without saying that he’s a good horse,’ replied Nikita.

> Russian: — Что и говорить, лошадь добрая! — сказал Никита.

[¶8] They were silent for a while. But Vasili Andreevich wished to talk.

> Russian: Они помолчали. Но Василию Андреичу хотелось говорить.

[¶9] ‘Well, did you tell your wife not to give the cooper any vodka?’ he began in the same loud tone, quite convinced that Nikita must feel flattered to be talking with so clever and important a person as himself, and he was so pleased with his jest that it did not enter his head that the remark might be unpleasant to Nikita.

> Russian: — Что ж, хозяйке-то, я чай, наказывал бондаря не поить? — заговорил тем же громким голосом Василий Андреич, столь уверенный в том, что Никите должно быть лестно поговорить с таким значительным и умным человеком, как он, и столь довольный своей шуткой, что ему и в голову не приходило, что разговор этот может быть неприятен Никите.

[¶10] The wind again prevented Nikita’s hearing his master’s words.

> Russian: Никита опять не расслышал относимый ветром звук слов хозяина.

[¶11] Vasili Andreevich repeated the jest about the cooper in his loud, clear voice.

> Russian: Василий Андреич повторил своим громким, отчетливым голосом свою шутку о бондаре.

[¶12] ‘That’s their business, Vasili Andreevich. I don’t pry into their affairs. As long as she doesn’t ill-treat our boy--God be with them.’

> Russian: — Бог с ними, Василий Андреич, я не вникаю в эти дела. Мне чтобы малого она не обижала, а то бог с ней.

[¶13] ‘That’s so,’ said Vasili Andreevich. ‘Well, and will you be buying a horse in spring?’ he went on, changing the subject.

> Russian: — Это так, — сказал Василий Андреич. — Ну, а что ж, лошадь-то будешь покупать к весне? — начал он новый предмет разговора.

[¶14] ‘Yes, I can’t avoid it,’ answered Nikita, turning down his collar and leaning back towards his master.

> Russian: — Да не миновать, — отвечал Никита, отворотив воротник кафтана и перегнувшись к хозяину.

[¶15] The conversation now became interesting to him and he did not wish to lose a word.

> Russian: Теперь уж разговор был интересен Никите, и он желал всё слышать.

[¶16] ‘The lad’s growing up. He must begin to plough for himself, but till now we’ve always had to hire someone,’ he said.

> Russian: — Малый возрос, надо самому пахать, и то всё наймали, — сказал он.

[¶17] ‘Well, why not have the lean-cruppered one. I won’t charge much for it,’ shouted Vasili Andreevich, feeling animated, and consequently starting on his favourite occupation--that of horse-dealing--which absorbed all his mental powers.

> Russian: — Что же, берите бескостречного, дорого не положу! — прокричал Василий Андреич, чувствуя себя возбужденным и вследствие этого нападая на любимое, поглощавшее все его умственные силы, занятие — барышничество.

[¶18] ‘Or you might let me have fifteen rubles and I’ll buy one at the horse-market,’ said Nikita, who knew that the horse Vasili Andreevich wanted to sell him would be dear at seven rubles, but that if he took it from him it would be charged at twenty-five, and then he would be unable to draw any money for half a year.

> Russian: — А то рубликов пятнадцать дадите, я на конной куплю, — сказал Никита, знавший, что красная цена бескостречному, которого хочет ему сбыть Василий Андреич, рублей семь, а что Василий Андреич, отдав ему эту лошадь, будет считать ее рублей в двадцать пять, и тогда за полгода не увидишь от него денег.

[¶19] ‘It’s a good horse. I think of your interest as of my own--according to conscience. Brekhunov isn’t a man to wrong anyone. Let the loss be mine. I’m not like others. Honestly!’ he shouted in the voice in which he hypnotized his customers and dealers. ‘It’s a real good horse.’

> Russian: — Лошадь хорошая. Я тебе желаю, как самому себе. По совести. Брехунов никакого человека не обидит. Пускай мое пропадает, а не то чтобы как другие. По чести, — прокричал он своим тем голосом, которым он заговаривал зубы своим продавцам и покупателям. — Лошадь настоящая!

[¶20] ‘Quite so!’ said Nikita with a sigh, and convinced that there was nothing more to listen to, he again released his collar, which immediately covered his ear and face.

> Russian: — Как есть, — сказал Никита, вздохнув, и, убедившись, что слушать больше нечего, пустил рукой воротник, который тотчас же закрыл ему ухо и лицо.

[¶21] They drove on in silence for about half an hour. The wind blew sharply onto Nikita’s side and arm where his sheepskin was torn.

> Russian: С полчаса они ехали молча. Ветер продувал Никите бок и руку, где шуба была прорвана.

[¶22] He huddled up and breathed into the collar which covered his mouth, and was not wholly cold.

> Russian: Он пожимался и дышал в воротник, закрывавший ему рот, и ему всему было нехолодно.

[¶23] ‘What do you think--shall we go through Karamyshevo or by the straight road?’ asked Vasili Andreevich.

> Russian: — Что, как думаешь, на Карамышево поедем, али прямо? — спросил Василий Андреич.

[¶24] The road through Karamyshevo was more frequented and was well marked with a double row of high stakes. The straight road was nearer but little used and had no stakes, or only poor ones covered with snow.

> Russian: На Карамышево езда была по более бойкой дороге, уставленной хорошими вешками в два ряда, но — дальше. Прямо было ближе, но дорога была мало езжена, и вешек не было или были плохонькие, занесенные.

[¶25] Nikita thought awhile.

> Russian: Никита подумал немного.

[¶26] ‘Though Karamyshevo is farther, it is better going,’ he said.

> Russian: — На Карамышево хоть и подальше, да ездовитее, — проговорил он.

[¶27] ‘But by the straight road, when once we get through the hollow by the forest, it’s good going--sheltered,’ said Vasili Andreevich, who wished to go the nearest way.

> Russian: — Да ведь прямо только лощинку проехать не сбиться, а там лесом хорошо, — сказал Василий Андреич, которому хотелось ехать прямо.

[¶28] ‘Just as you please,’ said Nikita, and again let go of his collar.

> Russian: — Воля ваша, — сказал Никита и опять пустил воротник.

[¶29] Vasili Andreevich did as he had said, and having gone about half a verst came to a tall oak stake which had a few dry leaves still dangling on it, and there he turned to the left.

> Russian: Василий Андреич так и сделал и, отъехав с полверсты, у высокой мотавшейся от ветра дубовой ветки с сухими, кой-где державшимися на ней листьями, свернул влево.

[¶30] On turning they faced directly against the wind, and snow was beginning to fall. Vasili Andreevich, who was driving, inflated his cheeks, blowing the breath out through his moustache. Nikita dozed.

> Russian: Ветер с поворота стал им почти встречный. И сверху пошел снежок. Василий Андреич правил, надувал щеки и пускал дух себе снизу в усы. Никита дремал.

[¶31] So they went on in silence for about ten minutes. Suddenly Vasili Andreevich began saying something.

> Russian: Они молча проехали так минут десять. Вдруг Василий Андреич заговорил что-то.

[¶32] ‘Eh, what?’ asked Nikita, opening his eyes.

> Russian: — Чаго? — спросил Никита, открывая глаза.

[¶33] Vasili Andreevich did not answer, but bent over, looking behind them and then ahead of the horse. The sweat had curled Mukhorty’s coat between his legs and on his neck. He went at a walk.

> Russian: Василий Андреич не отвечал и изгибался, оглядываясь назад и вперед перед лошадью. Лошадь, закурчавившаяся от пота в пахах и на шее, шла шагом.

[¶34] ‘What is it?’ Nikita asked again.

> Russian: — Чаго ты, говорю? — повторил Никита.

[¶35] ‘What is it? What is it?’ Vasili Andreevich mimicked him angrily. ‘There are no stakes to be seen! We must have got off the road!’

> Russian: — Чаго, чаго! — передразнил его Василий Андреич сердито. — Вешек не видать! Должно, сбились!

[¶36] ‘Well, pull up then, and I’ll look for it,’ said Nikita, and jumping down lightly from the sledge and taking the whip from under the straw, he went off to the left from his own side of the sledge.

> Russian: — Так стой же, я дорогу погляжу, — сказал Никита и, легко соскочив с саней и достав кнут из-под соломы, пошел влево и с той стороны, с которой сидел.

[¶37] The snow was not deep that year, so that it was possible to walk anywhere, but still in places it was knee-deep and got into Nikita’s boots. He went about feeling the ground with his feet and the whip, but could not find the road anywhere.

> Russian: Снег в этом году был не глубокий, так что везде была дорога, но все-таки кое-где он был по колено и засыпался Никите в сапог. Никита ходил, щупал ногами и кнутом, но дороги нигде не было.

[¶38] ‘Well, how is it?’ asked Vasili Andreevich when Nikita came back to the sledge.

> Russian: — Ну что? — сказал Василий Андреич, когда Никита подошел опять к саням.

[¶39] ‘There is no road this side. I must go to the other side and try there,’ said Nikita.

> Russian: — С этой стороны нету дороги. Надо в ту сторону пойти походить.

[¶40] ‘There’s something there in front. Go and have a look.’

> Russian: — Вон что-то впереди чернеет, ты туда пойди погляди, — сказал Василий Андреич.

[¶41] Nikita went to what had appeared dark, but found that it was earth which the wind had blown from the bare fields of winter oats and had strewn over the snow, colouring it. Having searched to the right also, he returned to the sledge, brushed the snow from his coat, shook it out of his boots, and seated himself once more.

> Russian: Никита пошел и туда, подошел к тому, что чернелось, — это чернелась земля, насыпавшаяся с оголенных озимей сверх снега и окрасившая снег черным. Походив и справа, Никита вернулся к саням, обил с себя снег, вытряхнул его из сапога и сел в сани.

[¶42] ‘We must go to the right,’ he said decidedly. ‘The wind was blowing on our left before, but now it is straight in my face. Drive to the right,’ he repeated with decision.

> Russian: — Вправо ехать надо, — сказал он решительно. — Ветер мне в левый бок был, а теперь прямо в морду. Пошел вправо! — решительно сказал он.

[¶43] Vasili Andreevich took his advice and turned to the right, but still there was no road. They went on in that direction for some time. The wind was as fierce as ever and it was snowing lightly.

> Russian: Василий Андреич послушал его и взял вправо. Но дороги всё не было. Они проехали так несколько времени. Ветер не уменьшался, и пошел снежок.

[¶44] ‘It seems, Vasili Andreevich, that we have gone quite astray,’ Nikita suddenly remarked, as if it were a pleasant thing. ‘What is that?’ he added, pointing to some potato vines that showed up from under the snow.

> Russian: — А мы, Василий Андреич, видно, вовсе сбились, — вдруг сказал как будто с удовольствием Никита. — Это что? — сказал он, указывая на черную картофельную ботву, торчавшую из-под снега.

[¶45] Vasili Andreevich stopped the perspiring horse, whose deep sides were heaving heavily.

> Russian: Василий Андреич остановил уже вспотевшую и тяжело водившую крутыми боками лошадь.

[¶46] ‘What is it?’

> Russian: — А что? — спросил он.

[¶47] ‘Why, we are on the Zakharov lands. See where we’ve got to!’

> Russian: — А то, что мы на Захаровском поле. Вон куда заехали!

[¶48] ‘Nonsense!’ retorted Vasili Andreevich.

> Russian: — Вре? — откликнулся Василий Андреич.

[¶49] ‘It’s not nonsense, Vasili Andreevich. It’s the truth,’ replied Nikita. ‘You can feel that the sledge is going over a potato-field, and there are the heaps of vines which have been carted here. It’s the Zakharov factory land.’

> Russian: — Не вру я, Василий Андреич, а правду говорю, — сказал Никита, — и по саням слышно — по картофелищу едем; а вон и кучи, — ботву свозили. Захаровское заводское поле.

[¶50] ‘Dear me, how we have gone astray!’ said Vasili Andreevich. ‘What are we to do now?’

> Russian: — Вишь ты, куда сбились! — сказал Василий Андреич. — Как же быть-то?

[¶51] ‘We must go straight on, that’s all. We shall come out somewhere--if not at Zakharova, then at the proprietor’s farm,’ said Nikita.

> Russian: — А надо прямо брать, вот и всё, куда-нибудь да выедем, — сказал Никита. — Не в Захаровку, так на барский хутор выедем.

[¶52] Vasili Andreevich agreed, and drove as Nikita had indicated. So they went on for a considerable time. At times they came onto bare fields and the sledge-runners rattled over frozen lumps of earth. Sometimes they got onto a winter-rye field, or a fallow field on which they could see stalks of wormwood, and straws sticking up through the snow and swaying in the wind; sometimes they came onto deep and even white snow, above which nothing was to be seen.

> Russian: Василий Андреич послушался и пустил лошадь, как велел Никита. Они ехали так довольно долго. Иногда они выезжали на оголенные зеленя, и сани гремели по колчам мерзлой земли. Иногда выезжали на жнивье, то на озимое, то на яровое, по которым из-под снега виднелись мотавшиеся от ветра полыни и соломины; иногда въезжали в глубокий и везде одинаково белый, ровный снег, сверху которого уже ничего не было видно.

[¶53] The snow was falling from above and sometimes rose from below. The horse was evidently exhausted, his hair had all curled up from sweat and was covered with hoar-frost, and he went at a walk. Suddenly he stumbled and sat down in a ditch or water-course. Vasili Andreevich wanted to stop, but Nikita cried to him:

> Russian: Снег шел сверху и иногда поднимался снизу. Лошадь, очевидно, уморилась, вся закурчавилась и заиндевела от пота и шла шагом. Вдруг она оборвалась и села в водомоину или канаву. Василий Андреич хотел остановить, но Никита закричал на него:

[¶54] ‘Why stop? We’ve got in and must get out. Hey, pet! Hey, darling! Gee up, old fellow!’ he shouted in a cheerful tone to the horse, jumping out of the sledge and himself getting stuck in the ditch.

> Russian: — Чего держать! Заехали — выезжать надо. Но, миленький! но! но, родной! — закричал он веселым голосом на лошадь, выскакивая из саней и сам увязая в канаве.

[¶55] The horse gave a start and quickly climbed out onto the frozen bank. It was evidently a ditch that had been dug there.

> Russian: Лошадь рванулась и тотчас же выбралась на мерзлую насыпь. Очевидно, это была копаная канава.

[¶56] ‘Where are we now?’ asked Vasili Andreevich.

> Russian: — Где же это мы? — сказал Василий Андреич.

[¶57] ‘We’ll soon find out!’ Nikita replied. ‘Go on, we’ll get somewhere.’

> Russian: — А вот узнаем! — отвечал Никита. — Трогай знай, куда-нибудь выедем.

[¶58] ‘Why, this must be the Goryachkin forest!’ said Vasili Andreevich, pointing to something dark that appeared amid the snow in front of them.

> Russian: — А ведь это, должно, Горячкинский лес? — сказал Василий Андреич, указывая на что-то черное, показавшееся из-за снега впереди их.

[¶59] ‘We’ll see what forest it is when we get there,’ said Nikita.

> Russian: — Вот подъедем, увидим, какой такой лес, — сказал Никита.

[¶60] He saw that beside the black thing they had noticed, dry, oblong willow-leaves were fluttering, and so he knew it was not a forest but a settlement, but he did not wish to say so. And in fact they had not gone twenty-five yards beyond the ditch before something in front of them, evidently trees, showed up black, and they heard a new and melancholy sound. Nikita had guessed right: it was not a wood, but a row of tall willows with a few leaves still fluttering on them here and there. They had evidently been planted along the ditch round a threshing-floor. Coming up to the willows, which moaned sadly in the wind, the horse suddenly planted his forelegs above the height of the sledge, drew up his hind legs also, pulling the sledge onto higher ground, and turned to the left, no longer sinking up to his knees in snow. They were back on a road.

> Russian: Никита видел, что со стороны черневшегося чего-то неслись сухие продолговатые листья лозины, и потому знал, что это не лес, а жилье, но не хотел говорить. И действительно, не проехали они еще и десяти саженей после канавы, как перед ними зачернелись, очевидно, деревья и послышался какой-то новый унылый звук. Никита угадал верно: это был не лес, а ряд высоких лозин с кое-где трепавшимися еще на них листьями. Лозины, очевидно, были обсажены по канаве гумна. Подъехав к уныло гудевшим на ветру лозинам, лошадь вдруг поднялась передними ногами выше саней, выбралась и задними на возвышенье, повернула влево и перестала утопать в снегу по колена. Это была дорога.

[¶61] ‘Well, here we are, but heaven only knows where!’ said Nikita.

> Russian: — Вот и приехали, — сказал Никита, — а незнамо куда.

[¶62] The horse kept straight along the road through the drifted snow, and before they had gone another hundred yards the straight line of the dark wattle wall of a barn showed up black before them, its roof heavily covered with snow which poured down from it. After passing the barn the road turned to the wind and they drove into a snow-drift. But ahead of them was a lane with houses on either side, so evidently the snow had been blown across the road and they had to drive through the drift. And so in fact it was. Having driven through the snow they came out into a street. At the end house of the village some frozen clothes hanging on a line--shirts, one red and one white, trousers, leg-bands, and a petticoat--fluttered wildly in the wind. The white shirt in particular struggled desperately, waving its sleeves about.

> Russian: Лошадь, не сбиваясь, пошла по занесенной дороге, и не проехали они по ней сорока саженей, как зачернелась прямая полоса плетня риги под толсто засыпанной снегом крышей, с которой не переставая сыпался снег. Миновав ригу, дорога повернула по ветру, и они въехали в сугроб. Но впереди виднелся проулок между двумя домами, так что, очевидно, сугроб надуло на дороге, и надо было переехать его. И действительно, переехав сугроб, они выехали на улицу. У крайнего двора на веревке отчаянно трепалось от ветра развешенное замерзшее белье: рубахи, одна красная, одна белая, портки, онучи и юбка. Белая рубаха особенно отчаянно рвалась, махая своими рукавами.

[¶63] ‘There now, either a lazy woman or a dead one has not taken her clothes down before the holiday,’ remarked Nikita, looking at the fluttering shirts.

> Russian: — Вишь, баба ленивая, а либо умираеть, — белье к празднику не собрала, — сказал Никита, глядя на мотавшиеся рубахи.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/3/#p-N

[¶0] At the entrance to the street the wind still raged and the road was thickly covered with snow, but well within the village it was calm, warm, and cheerful. At one house a dog was barking, at another a woman, covering her head with her coat, came running from somewhere and entered the door of a hut, stopping on the threshold to have a look at the passing sledge. In the middle of the village girls could be heard singing.

> Russian: В начале улицы еще было ветрено, и дорога была заметна, но в середине деревни стало тихо, тепло и весело. У одного двора лаяла собака, у другого баба, закрывшись с головой поддевкой, прибежала откуда-то и зашла в дверь избы, остановившись на пороге, чтобы поглядеть на проезжающих. Из середины деревни слышались песни девок.

[¶1] Here in the village there seemed to be less wind and snow, and the frost was less keen.

> Russian: В деревне, казалось, и ветра, и снега, и мороза было меньше.

[¶2] ‘Why, this is Grishkino,’ said Vasili Andreevich.

> Russian: — А ведь это Гришкино, — сказал Василий Андреич.

[¶3] ‘So it is,’ responded Nikita.

> Russian: — Оно и есть, — отвечал Никита.

[¶4] It really was Grishkino, which meant that they had gone too far to the left and had travelled some six miles, not quite in the direction they aimed at, but towards their destination for all that. From Grishkino to Goryachkin was about another four miles.

> Russian: И действительно, это было Гришкино. Выходило так, что они сбились влево и проехали верст восемь не совсем в том направлении, которое им нужно было, но все-таки подвинулись к месту своего назначения. До Горячкина от Гришкина было верст пять.

[¶5] In the middle of the village they almost ran into a tall man walking down the middle of the street.

> Russian: В середине деревни они наткнулись на высокого человека, шедшего посередине улицы.

[¶6] ‘Who are you?’ shouted the man, stopping the horse, and recognizing Vasili Anereevich he immediately took hold of the shaft, went along it hand over hand till he reached the sledge, and placed himself on the driver’s seat.

> Russian: — Кто едет? — крикнул этот человек, останавливая лошадь, и, тотчас же узнав Василия Андреича, схватился за оглоблю и, перебирая по ней руками, дошел до саней и сел на облучок.

[¶7] He was Isay, a peasant of Vasili Andreevich’s acquaintance, and well known as the principal horse-thief in the district. ‘Ah, Vasili Andreevich! Where are you off to?’ said Isay, enveloping Nikita in the odour of the vodka he had drunk.

> Russian: Это был знакомый Василию Андреичу мужик Исай, известный в округе за первого конокрада. — A! Василий Андреич! Куда же это вас бог несет? — сказал Исай, обдавая Никиту запахом выпитой водки.

[¶8] ‘We were going to Goryachkin.’

> Russian: — Да мы в Горячкино было.

[¶9] ‘And look where you’ve got to! You should have gone through Molchanovka.’

> Russian: — Вона куда заехали! Вам бы на Малахово надо.

[¶10] ‘Should have, but didn’t manage it,’ said Vasili Andreevich, holding in the horse.

> Russian: — Мало, что надо, да не потрафили, — сказал Василий Андреич, останавливая лошадь.

[¶11] ‘That’s a good horse,’ said Isay, with a shrewd glance at Mukhorty, and with a practised hand he tightened the loosened knot high in the horse’s bushy tail.

> Russian: — Лошадка-то добрая, — сказал Исай, оглядывая лошадь и затягивая ей привычным движением под самую репицу ослабший узел завязанного густого хвоста.

[¶12] ‘Are you going to stay the night?’

> Russian: — Что же, ночевать, что ли?

[¶13] ‘No, friend. I must get on.’

> Russian: — Не, брат, обязательно ехать надо.

[¶14] ‘Your business must be pressing. And who is this? Ah, Nikita Stepanych!’

> Russian: — Нужно, видно. А это чей? А! Никита Степаныч!

[¶15] ‘Who else?’ replied Nikita. ‘But I say, good friend, how are we to avoid going astray again?’

> Russian: — А то кто же? — отвечал Никита. — А вот как бы, душа милая, нам тут не сбиться опять.

[¶16] ‘Where can you go astray here? Turn back straight down the street and then when you come out keep straight on. Don’t take to the left. You will come out onto the high road, and then turn to the right.’

> Russian: — Где же тут сбиться! Поворачивай назад, по улице прямо, а там, как выедешь, всё прямо. Влево не бери. Выедешь на большак, а тогда — вправо.

[¶17] ‘And where do we turn off the high road? As in summer, or the winter way?’ asked Nikita.

> Russian: — Поворот-то с большака где? По летнему или по зимнему? — спросил Никита.

[¶18] ‘The winter way. As soon as you turn off you’ll see some bushes, and opposite them there is a way-mark--a large oak, one with branches--and that’s the way.’

> Russian: — По зимнему. Сейчас, как выедешь, кустики, насупротив кустиков еще вешка большая, дубовая, кудрявая стоит, — тут и есть.

[¶19] Vasili Andreevich turned the horse back and drove through the outskirts of the village.

> Russian: Василий Андреич повернул лошадь назад и поехал слободой.

[¶20] ‘Why not stay the night?’ Isay shouted after them.

> Russian: — А то ночевали бы! — прокричал им сзади Исай.

[¶21] But Vasili Andreevich did not answer and touched up the horse. Four miles of good road, two of which lay through the forest, seemed easy to manage, especially as the wind was apparently quieter and the snow had stopped.

> Russian: Но Василий Андреич не отвечал ему и потрогивал лошадь; пять верст ровной дороги, из которых две были лесом, казалось, легко проехать, тем более, что ветер как будто затих и снег переставал.

[¶22] Having driven along the trodden village street, darkened here and there by fresh manure, past the yard where the clothes hung out and where the white shirt had broken loose and was now attached only by one frozen sleeve, they again came within sound of the weird moan of the willows, and again emerged on the open fields. The storm, far from ceasing, seemed to have grown yet stronger. The road was completely covered with drifting snow, and only the stakes showed that they had not lost their way. But even the stakes ahead of them were not easy to see, since the wind blew in their faces.

> Russian: Проехав опять улицей по накатанной и черневшей кое-где свежим навозом дороге и миновав двор с бельем, у которого белая рубаха уже сорвалась и висела на одном мерзлом рукаве, они опять выехали к страшно гудевшим лозинам и опять очутились в открытом поле. Метель не только не стихала, но, казалось, еще усилилась. Дорога вся была заметена, и можно было знать, что не сбился, только по вешкам. Но и вешки впереди трудно было рассматривать, потому что ветер был встречный.

[¶23] Vasili Andreevich screwed up his eyes, bent down his head, and looked out for the way-marks, but trusted mainly to the horse’s sagacity, letting it take its own way. And the horse really did not lose the road but followed its windings, turning now to the right and now to the left and sensing it under his feet, so that though the snow fell thicker and the wind strengthened they still continued to see way-marks now to the left and now to the right of them.

> Russian: Василий Андреич щурился, нагибал голову и разглядывал вешки, но больше пускал лошадь, надеясь на нее. И лошадь действительно не сбивалась и шла, поворачивая то вправо, то влево по извилинам дороги, которую она чуяла под ногами, так что, несмотря на то, что снег сверху усилился и усилился ветер, вешки продолжали быть видны то справа, то слева.

[¶24] So they travelled on for about ten minutes, when suddenly, through the slanting screen of wind-driven snow, something black showed up which moved in front of the horse. This was another sledge with fellow-travellers. Mukhorty overtook them, and struck his hoofs against the back of the sledge in front of them.

> Russian: Так проехали они минут десять, как вдруг прямо перед лошадью показалось что-то черное, двигавшееся в косой сетке гонимого ветром снега. Это были попутчики. Мухортый совсем догнал их и стукал ногами об кресла впереди едущих саней.

[¶25] ‘Pass on... hey there... get in front!’ cried voices from the sledge.

> Russian: — Объезжай... а-а-й... передом! — кричали из саней.

[¶26] Vasili Andreevich swerved aside to pass the other sledge. In it sat three men and a woman, evidently visitors returning from a feast. One peasant was whacking the snow-covered croup of their little horse with a long switch, and the other two sitting in front waved their arms and shouted something. The woman, completely wrapped up and covered with snow, sat drowsing and bumping at the back.

> Russian: Василий Андреич стал объезжать. В санях сидели три мужика и баба. Очевидно, это ехали гости с праздника. Один мужик хлестал засыпанный снегом зад лошаденки хворостиной. Двое, махая руками, кричали что-то в передке. Укутанная баба, вся засыпанная снегом, не шевелясь сидела, нахохлившись, в задке саней.

[¶27] ‘Who are you?’ shouted Vasili Andreevich.

> Russian: — Чьи будете? — закричал Василий Андреич.

[¶28] ‘From A-a-a...’ was all that could be heard.

> Russian: — А-а-а... ские! — только слышно было.

[¶29] ‘I say, where are you from?’

> Russian: — Чьи, говорю?

[¶30] ‘From A-a-a-a!’ one of the peasants shouted with all his might, but still it was impossible to make out who they were.

> Russian: — А-а-а-ские! — изо всех сил закричал один из мужиков, но все-таки нельзя было расслышать, какие.

[¶31] ‘Get along! Keep up!’ shouted another, ceaselessly beating his horse with the switch.

> Russian: — Вали! Не сдавай! — кричал другой, не переставая молотить хворостиной по лошаденке.

[¶32] ‘So you’re from a feast, it seems?’

> Russian: — От праздника, видно?

[¶33] ‘Go on, go on! Faster, Simon! Get in front! Faster!’

> Russian: — Пошел, пошел! Вали, Семка! Объезжай! Вали!

[¶34] The wings of the sledges bumped against one another, almost got jammed but managed to separate, and the peasants’ sledge began to fall behind.

> Russian: Сани стукнулись друг о друга отводами, чуть не зацепились, расцепились, и мужицкие сани стали отставать.

[¶35] Their shaggy, big-bellied horse, all covered with snow, breathed heavily under the low shaft-bow and, evidently using the last of its strength, vainly endeavoured to escape from the switch, hobbling with its short legs through the deep snow which it threw up under itself. Its muzzle, young-looking, with the nether lip drawn up like that of a fish, nostrils distended and ears pressed back from fear, kept up for a few seconds near Nikita’s shoulder and then began to fall behind.

> Russian: Косматая, вся засыпанная снегом, брюхастая лошаденка, тяжело дыша под низкой дугой, очевидно из последних сил тщетно стараясь убежать от ударявшей ее хворостины, ковыляла своими коротенькими ногами по глубокому снегу, подкидывая их под себя. Морда, очевидно молодая, с подтянутой, как у рыбы, нижней губой, с расширенными ноздрями и прижатыми от страха ушами, подержалась несколько секунд подле плеча Никиты, потом стала отставать.

[¶36] ‘Just see what liquor does!’ said Nikita. ‘They’ve tired that little horse to death. What pagans!’

> Russian: — Вино-то что делает, — сказал Никита. — На отделку замучили лошаденку. Азиаты как есть!

[¶37] For a few minutes they heard the panting of the tired little horse and the drunken shouting of the peasants. Then the panting and the shouts died away, and around them nothing could be heard but the whistling of the wind in their ears and now and then the squeak of their sledge-runners over a windswept part of the road.

> Russian: Несколько минут слышны были сопенье ноздрей замученной лошаденки и пьяные крики мужиков, потом затихло сопенье, потом замолкли и крики. И кругом опять ничего не стало слышно, кроме свистящего около ушей ветра и изредка слабого скрипа полозьев по сдутым местам дороги.

[¶38] This encounter cheered and enlivened Vasili Andreevich, and he drove on more boldly without examining the way-marks, urging on the horse and trusting to him. Nikita had nothing to do, and as usual in such circumstances he drowsed, making up for much sleepless time. Suddenly the horse stopped and Nikita nearly fell forward onto his nose.

> Russian: Встреча эта развеселила и ободрила Василия Андреича, и он смелее, не разбирая вешек, погнал лошадь, надеясь на нее. Никите делать было нечего, и как всегда, когда он находился в таком положении, он дремал, наверстывая много недоспанного времени. Вдруг лошадь остановилась, и Никита чуть не упал, клюнув вперед носом.

[¶39] ‘You know we’re off the track again!’ said Vasili Andreevich.

> Russian: — А ведь мы опять неладно едем, — сказал Василий Андреич.

[¶40] ‘How’s that?’

> Russian: — А что?

[¶41] ‘Why, there are no way-marks to be seen. We must have got off the road again.’

> Russian: — Да вешек не видать. Должно, опять сбились с дороги.

[¶42] ‘Well, if we’ve lost the road we must find it,’ said Nikita curtly, and getting out and stepping lightly on his pigeon-toed feet he started once more going about on the snow.

> Russian: — А сбились с дороги, поискать надо, — коротко сказал Никита, встал и опять, легко шагая своими внутрь вывернутыми ступнями, пошел ходить по снегу.

[¶43] He walked about for a long time, now disappearing and now reappearing, and finally he came back.

> Russian: Он долго ходил, скрываясь из вида, опять показываясь и опять скрываясь, и, наконец, вернулся.

[¶44] ‘There is no road here. There may be farther on,’ he said, getting into the sledge.

> Russian: — Нет тут дороги, может впереди где, — сказал он, садясь на сани.

[¶45] It was already growing dark. The snow-storm had not increased but had also not subsided.

> Russian: Начинало уже заметно смеркаться. Метель не усиливалась, но и не слабела.

[¶46] ‘If we could only hear those peasants!’ said Vasili Andreevich.

> Russian: — Хоть бы тех мужиков услыхать, — сказал Василий Андреич.

[¶47] ‘Well they haven’t caught us up. We must have gone far astray. Or maybe they have lost their way too.’

> Russian: — Да, вишь, не догнали, должно, далеко сбились. А може, и они сбились, — сказал Никита.

[¶48] ‘Where are we to go then?’ asked Vasili Andreevich.

> Russian: — Куда же ехать-то? — сказал Василий Андреич.

[¶49] ‘Why, we must let the horse take its own way,’ said Nikita. ‘He will take us right. Let me have the reins.’

> Russian: — А пустить лошадь надо, — сказал Никита. — Он приведеть. Давай вожжи.

[¶50] Vasili Andreevich gave him the reins, the more willingly because his hands were beginning to feel frozen in his thick gloves.

> Russian: Василий Андреич отдал вожжи тем более охотно, что руки его в теплых перчатках начинали зябнуть.

[¶51] Nikita took the reins, but only held them, trying not to shake them and rejoicing at his favourite’s sagacity. And indeed the clever horse, turning first one ear and then the other now to one side and then to the other, began to wheel round.

> Russian: Никита взял вожжи и только держал их, стараясь не шевелить ими, радуясь на ум своего любимца. Действительно, умная лошадь, повертывая то в одну, то в другую сторону то одно, то другое ухо, стала поворачивать.

[¶52] ‘The one thing he can’t do is to talk,’ Nikita kept saying. ‘See what he is doing! Go on, go on! You know best. That’s it, that’s it!’

> Russian: — Только не говорить! — приговаривал Никита. — Вишь, что делает! Иди, иди знай! Так, так.

[¶53] The wind was now blowing from behind and it felt warmer.

> Russian: Ветер стал дуть взад, стало теплее.

[¶54] ‘Yes, he’s clever,’ Nikita continued, admiring the horse. ‘A Kirgiz horse is strong but stupid. But this one--just see what he’s doing with his ears! He doesn’t need any telegraph. He can scent a mile off.’ Before another half-hour had passed they saw something dark ahead of them--a wood or a village--and stakes again appeared to the right. They had evidently come out onto the road.

> Russian: — И умен же, — продолжал радоваться на лошадь Никита. — Киргизенок — тот силен, а глуп. А этот, гляди, что ушами делаеть. Никакого телеграфа не надо, за версту чуеть. И не прошло еще получаса, как впереди действительно зачернело что-то: лес ли, деревня, и с правой стороны показались опять вешки. Очевидно, они опять выехали на дорогу.

[¶55] ‘Why, that’s Grishkino again!’ Nikita suddenly exclaimed.

> Russian: — А ведь это опять Гришкино, — вдруг проговорил Никита.

[¶56] And indeed, there on their left was that same barn with the snow flying from it, and farther on the same line with the frozen washing, shirts and trousers, which still fluttered desperately in the wind.

> Russian: Действительно, теперь слева у них была та самая рига, с которой несло снег, и даже та же веревка с замерзшим бельем, рубахами и портками, которые всё так же отчаянно трепались от ветра.

[¶57] Again they drove into the street and again it grew quiet, warm, and cheerful, and again they could see the manure-stained street and hear voices and songs and the barking of a dog. It was already so dark that there were lights in some of the windows.

> Russian: Опять они выехали на улицу, опять стало тихо, тепло, весело, опять стала видна навозная дорога, опять послышались голоса, песни, опять залаяла собака. Уже настолько смерклось, что в некоторых окнах засветились огни.

[¶58] Half-way through the village Vasili Andreevich turned the horse towards a large double-fronted brick house and stopped at the porch.

> Russian: Посередине улицы Василий Андреич повернул лошадь к большому, в две кирпичные связи, дому и остановил ее у крыльца.

[¶59] Nikita went to the lighted snow-covered window, in the rays of which flying snow-flakes glittered, and knocked at it with his whip.

> Russian: Никита подошел к занесенному освещенному окну, в свете которого блестели перепархивающие снежинки, и постучал кнутовищем.

[¶60] ‘Who is there?’ a voice replied to his knock.

> Russian: — Кто там? — откликнулся голос на призыв Никиты.

[¶61] ‘From Kresty, the Brekhunovs, dear fellow,’ answered Nikita. ‘Just come out for a minute.’

> Russian: — С Крестов, Брехуновы, милый человек, — отвечал Никита. — Выдь-ка на час!

[¶62] Someone moved from the window, and a minute or two later there was the sound of the passage door as it came unstuck, then the latch of the outside door clicked and a tall white-bearded peasant, with a sheepskin coat thrown over his white holiday shirt, pushed his way out holding the door firmly against the wind, followed by a lad in a red shirt and high leather boots.

> Russian: От окна отошли, и через минуты две — слышно было — отлипла дверь в сенях, потом стукнула щеколда в наружной двери, и, придерживая дверь от ветра, высунулся высокий старый с белой бородой мужик в накинутом полушубке сверх белой праздничной рубахи и за ним малый в красной рубахе и кожаных сапогах.

[¶63] ‘Is that you, Andreevich?’ asked the old man.

> Russian: — Ты, что ли, Андреич? — сказал старик.

[¶64] ‘Yes, friend, we’ve gone astray,’ said Vasili Andreevich. ‘We wanted to get to Goryachkin but found ourselves here. We went a second time but lost our way again.’

> Russian: — Да вот заплутали, брат, — сказал Василий Андреич, — хотели в Горячкино, да вот к вам попали. Отъехали, опять заплутали.

[¶65] ‘Just see how you have gone astray!’ said the old man. ‘Petrushka, go and open the gate!’ he added, turning to the lad in the red shirt.

> Russian: — Вишь, как сбились, — сказал старик. — Петрушка, поди отвори ворота! — обратился он к малому в красной рубахе.

[¶66] ‘All right,’ said the lad in a cheerful voice, and ran back into the passage.

> Russian: — Это можно, — отвечал малый веселым голосом и побежал в сени.

[¶67] ‘But we’re not staying the night,’ said Vasili Andreevich.

> Russian: — Да мы, брат, не ночевать, — сказал Василий Андреич.

[¶68] ‘Where will you go in the night? You’d better stay!’ ‘I’d be glad to, but I must go on. It’s business, and it can’t be helped.’

> Russian: — Куда ехать — ночное время, ночуй! — И рад бы ночевать, да ехать надо. Дела, брат, нельзя.

[¶69] ‘Well, warm yourself at least. The samovar is just ready.’

> Russian: — Ну, погрейся по крайности, прямо к самовару, — сказал старик.

[¶70] ‘Warm myself? Yes, I’ll do that,’ said Vasili Andreevich. ‘It won’t get darker. The moon will rise and it will be lighter. Let’s go in and warm ourselves, Nikita.’ ‘Well, why not? Let us warm ourselves,’ replied Nikita, who was stiff with cold and anxious to warm his frozen limbs.

> Russian: — Погреться — это можно, — сказал Василий Андреич, — темнее не будет, а месяц взойдет — посветлеет. Зайдем, что ль, погреемся, Микит? — Ну, что ж, и погреться можно, — сказал Никита, сильно перезябший и очень желавший отогреть в тепле свои зазябшие члены.

[¶71] Vasili Andreevich went into the room with the old man, and Nikita drove through the gate opened for him by Petrushka, by whose advice he backed the horse under the penthouse. The ground was covered with manure and the tall bow over the horse’s head caught against the beam. The hens and the cock had already settled to roost there, and clucked peevishly, clinging to the beam with their claws. The disturbed sheep shied and rushed aside trampling the frozen manure with their hooves. The dog yelped desperately with fright and anger and then burst out barking like a puppy at the stranger.

> Russian: Василий Андреич пошел со стариком в избу, а Никита въехал в отворенные Петрушкой ворота и, по указанию его, вдвинул лошадь под навес сарая. Сарай был поднавоженный, и высокая дуга зацепила за перемет. Уж усевшиеся на перемете куры с петухом что-то недовольно заквахтали и поцапались лапками по перемету. Встревоженные овцы, топая копытами по мерзлому навозу, шарахнулись в сторону. Собака, отчаянно взвизгивая, с испугом и злостью по-щенячьи заливалась-лаяла на чужого.

[¶72] Nikita talked to them all, excused himself to the fowls and assured them that he would not disturb them again, rebuked the sheep for being frightened without knowing why, and kept soothing the dog, while he tied up the horse.

> Russian: Никита поговорил со всеми: извинился перед курами, успокоил их, что больше не потревожит, упрекнул овец за то, что они пугаются, сами не зная чего, и не переставая усовещивал собачонку, в то время как привязывал лошадь.

[¶73] ‘Now that will be all right,’ he said, knocking the snow off his clothes. ‘Just hear how he barks!’ he added, turning to the dog. ‘Be quiet, stupid! Be quiet. You are only troubling yourself for nothing. We’re not thieves, we’re friends....’

> Russian: — Вот так-то и ладно будеть, — сказал он, охлопывая с себя снег. — Вишь, заливается! — прибавил он на собаку. — Да будеть тебе! Ну, буде, глупая, буде. Только себя беспокоишь, — говорил он. — Не воры, свои...

[¶74] ‘And these are, it’s said, the three domestic counsellors,’ remarked the lad, and with his strong arms he pushed under the pent-roof the sledge that had remained outside.

> Russian: — А это, как сказано, три домашние советника, — сказал малый, закидывая сильной рукой под навес оставшиеся снаружи санки.

[¶75] ‘Why counsellors?’ asked Nikita.

> Russian: — Это как же советники? — сказал Никита.

[¶76] ‘That’s what is printed in Paulson. A thief creeps to a house--the dog barks, that means “Be on your guard!” The cock crows, that means, “Get up!” The cat licks herself--that means, “A welcome guest is coming. Get ready to receive him!”’ said the lad with a smile.

> Russian: — А так в Пульсоне напечатывано: вор подкрадывается к дому, собака лает, — не зевай, значит, смотри. Петух поет — значит, вставай. Кошка умывается — значит, дорогой гость, приготовься угостить его, — проговорил малый улыбаясь.

[¶77] Petrushka could read and write and knew Paulson’s primer, his only book, almost by heart, and he was fond of quoting sayings from it that he thought suited the occasion, especially when he had had something to drink, as to-day.

> Russian: Петруха был грамотный и знал почти наизусть имевшуюся у него единственную книгу Паульсона и любил, особенно когда он был немного выпивши, как нынче, приводить из нее казавшиеся ему подходящими к случаю изречения.

[¶78] ‘That’s so,’ said Nikita.

> Russian: — Это точно, — сказал Никита.

[¶79] ‘You must be chilled through and through,’ said Petrushka.

> Russian: — Прозяб, я чай, дядюшка? — прибавил Петруха.

[¶80] ‘Yes, I am rather,’ said Nikita, and they went across the yard and the passage into the house.

> Russian: — Да, есть-таки, — сказал Никита, и они пошли через двор и сени в избу.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/4/#p-N

[¶0] The household to which Vasili Andreevich had come was one of the richest in the village. The family had five allotments, besides renting other land. They had six horses, three cows, two calves, and some twenty sheep. There were twenty-two members belonging to the homestead: four married sons, six grandchildren (one of whom, Petrushka, was married), two great-grandchildren, three orphans, and four daughters-in-law with their babies. It was one of the few homesteads that remained still undivided, but even here the dull internal work of disintegration which would inevitably lead to separation had already begun, starting as usual among the women. Two sons were living in Moscow as water-carriers, and one was in the army. At home now were the old man and his wife, their second son who managed the homestead, the eldest who had come from Moscow for the holiday, and all the women and children. Besides these members of the family there was a visitor, a neighbour who was godfather to one of the children.

> Russian: Двор, в который заехал Василий Андреич, был один из самых богатых в деревне. Семья держала пять наделов и принанимала еще землю на стороне. Лошадей во дворе было шесть, три коровы, два подтелка, штук двадцать овец. Всех семейных во дворе было 22 души: четыре сына женатых, шестеро внуков, из которых один Петруха был женатый, два правнука, трое сирот и четыре снохи с ребятами. Это был один из редких домов, оставшихся еще неделенными; но и в нем уже шла глухая внутренняя, как всегда начавшаяся между баб, работа раздора, которая неминуемо должна была скоро привести к разделу. Два сына жили в Москве в водовозах, один был в солдатах. Дома теперь были старик, старуха, второй сын-хозяин и старший сын, приехавший из Москвы на праздник, и все бабы и дети; кроме домашних, был еще гость-сосед и кум.

[¶1] Over the table in the room hung a lamp with a shade, which brightly lit up the tea-things, a bottle of vodka, and some refreshments, besides illuminating the brick walls, which in the far corner were hung with icons on both sides of which were pictures. At the head of the table sat Vasili Andreevich in a black sheepskin coat, sucking his frozen moustache and observing the room and the people around him with his prominent hawk-like eyes. With him sat the old, bald, white-bearded master of the house in a white homespun shirt, and next him the son home from Moscow for the holiday--a man with a sturdy back and powerful shoulders and clad in a thin print shirt--then the second son, also broad-shouldered, who acted as head of the house, and then a lean red-haired peasant--the neighbour.

> Russian: Над столом в избе висела с верхним щитком лампа, ярко освещавшая под собой чайную посуду, бутылку с водкой, закуску и кирпичные стены, в красном углу увешанные иконами и по обе стороны их картинами. На первом месте сидел за столом в одном черном полушубке Василий Андреич, обсасывая свои замерзшие усы и оглядывая кругом народ и избу своими выпуклыми и ястребиными глазами. Кроме Василия Андреича, за столом сидел лысый, белобородый старик-хозяин в белой домотканной рубахе; рядом с ним, в тонкой ситцевой рубахе, с здоровенной спиной и плечами — сын, приехавший из Москвы на праздник, и еще другой сын, широкоплечий — старший брат, хозяйничавший в доме, и худощавый рыжий мужик — сосед.

[¶2] Having had a drink of vodka and something to eat, they were about to take tea, and the samovar standing on the floor beside the brick oven was already humming. The children could be seen in the top bunks and on the top of the oven. A woman sat on a lower bunk with a cradle beside her. The old housewife, her face covered with wrinkles which wrinkled even her lips, was waiting on Vasili Andreevich.

> Russian: Мужики, выпив и закусив, только что собирались пить чай, и самовар уже гудел, стоя на полу у печки. На полатях и на печке виднелись ребята. На нарах сидела баба над люлькою. Старушка-хозяйка, с покрытым во всех направлениях мелкими морщинками, морщившими даже ее губы, лицом, ухаживала за Василием Андреичем.

[¶3] As Nikita entered the house she was offering her guest a small tumbler of thick glass which she had just filled with vodka.

> Russian: В то время как Никита входил в избу, она, налив в толстого стекла стаканчик водки, подносила его гостю.

[¶4] ‘Don’t refuse, Vasili Andreevich, you mustn’t! Wish us a merry feast. Drink it, dear!’ she said.

> Russian: — Не обессудь, Василий Андреич, нельзя, проздравить надо, — говорила она. — Выкушай, касатик.

[¶5] The sight and smell of vodka, especially now when he was chilled through and tired out, much disturbed Nikita’s mind. He frowned, and having shaken the snow off his cap and coat, stopped in front of the icons as if not seeing anyone, crossed himself three times, and bowed to the icons. Then, turning to the old master of the house and bowing first to him, then to all those at table, then to the women who stood by the oven, and muttering: ‘A merry holiday!’ he began taking off his outer things without looking at the table.

> Russian: Вид и запах водки, особенно теперь, когда он перезяб и уморился, сильно смутили Никиту. Он нахмурился и, отряхнув шапку и кафтан от снега, стал против образов и, как бы не видя никого, три раза перекрестился и поклонился образам, потом, обернувшись к хозяину-старику, поклонился сперва ему, потом всем бывшим за столом, потом бабам, стоявшим около печки, и, проговоря: «С праздником», стал раздеваться, не глядя на стол.

[¶6] ‘Why, you’re all covered with hoar-frost, old fellow!’ said the eldest brother, looking at Nikita’s snow-covered face, eyes, and beard.

> Russian: — Ну, и заиндевел же ты, дядя, — сказал старший брат, глядя на запушенное снегом лицо, глаза и бороду Никиты.

[¶7] Nikita took off his coat, shook it again, hung it up beside the oven, and came up to the table. He too was offered vodka. He went through a moment of painful hesitation and nearly took up the glass and emptied the clear fragrant liquid down his throat, but he glanced at Vasili Andreevich, remembered his oath and the boots that he had sold for drink, recalled the cooper, remembered his son for whom he had promised to buy a horse by spring, sighed, and declined it.

> Russian: Никита снял кафтан, еще отряхнул его, повесил к печи и подошел к столу. Ему тоже предложили водки. Была минута мучительной борьбы: он чуть не взял стаканчик и не опрокинул в рот душистую светлую влагу; но он взглянул на Василия Андреича, вспомнил зарок, вспомнил пропитые сапоги, вспомнил бондаря, вспомнил малого, которому он обещал к весне купить лошадь, вздохнул и отказался.

[¶8] ‘I don’t drink, thank you kindly,’ he said frowning, and sat down on a bench near the second window.

> Russian: — Не пью, благодарим покорно, — сказал он, нахмурившись, и присел ко второму окну на лавку.

[¶9] ‘How’s that?’ asked the eldest brother.

> Russian: — Что ж так? — сказал старший брат.

[¶10] ‘I just don’t drink,’ replied Nikita without lifting his eyes but looking askance at his scanty beard and moustache and getting the icicles out of them.

> Russian: — Не пью, да и не пью, — сказал Никита, не поднимая глаз, косясь на свои жиденькие усы и бороду и оттаивая с них сосульки.

[¶11] ‘It’s not good for him,’ said Vasili Andreevich, munching a cracknel after emptying his glass.

> Russian: — Ему не годится, — сказал Василий Андреич, закусывая баранкой выпитый стаканчик.

[¶12] ‘Well, then, have some tea,’ said the kindly old hostess. ‘You must be chilled through, good soul. Why are you women dawdling so with the samovar?’

> Russian: — Ну, так чайку, — сказала ласковая старушка. — Я чай, иззяб, сердечный. Что вы, бабы, с самоваром копаетесь?

[¶13] ‘It is ready,’ said one of the young women, and after flicking with her apron the top of the samovar which was now boiling over, she carried it with an effort to the table, raised it, and set it down with a thud.

> Russian: — Готов, — отвечала молодайка и, обмахнув занавеской уходивший прикрытый самовар, с трудом донесла его, подняла и стукнула на стол.

[¶14] Meanwhile Vasili Andreevich was telling how he had lost his way, how they had come back twice to this same village, and how they had gone astray and had met some drunken peasants. Their hosts were surprised, explained where and why they had missed their way, said who the tipsy people they had met were, and told them how they ought to go.

> Russian: Между тем Василий Андреич рассказывал, как они сбились, как два раза возвращались в ту же деревню, как плутали, как встретили пьяных. Хозяева дивились, объясняли, где и почему они сбились и кто были пьяные, которых они встретили, и учили, как надо ехать.

[¶15] ‘A little child could find the way to Molchanovka from here. All you have to do is to take the right turning from the high road. There’s a bush you can see just there. But you didn’t even get that far!’ said the neighbour.

> Russian: — Тут до Молчановки малый ребенок доедет, только потрафить на повороте с большака, — куст тут видать. А вы не доехали! — говорил сосед.

[¶16] ‘You’d better stay the night. The women will make up beds for you,’ said the old woman persuasively.

> Russian: — А то ночевали бы. Бабы постелют, — уговаривала старушка.

[¶17] ‘You could go on in the morning and it would be pleasanter,’ said the old man, confirming what his wife had said.

> Russian: — Утречком поехали бы, разлюбезное дело, — подтверждал старик.

[¶18] ‘I can’t, friend. Business!’ said Vasili Andreevich. ‘Lose an hour and you can’t catch it up in a year,’ he added, remembering the grove and the dealers who might snatch that deal from him. ‘We shall get there, shan’t we?’ he said, turning to Nikita. Nikita did not answer for some time, apparently still intent on thawing out his beard and moustache.

> Russian: — Нельзя, брат, дела! — сказал Василий Андреич. — Час упустишь, годом не наверстаешь, — добавил он, вспоминая о роще и о купцах, которые могли перебить у него эту покупку. — Доедем ведь? — обратился он к Никите.

[¶19] ‘If only we don’t go astray again,’ he replied gloomily. He was gloomy because he passionately longed for some vodka, and the only thing that could assuage that longing was tea and he had not yet been offered any.

> Russian: — Не сбиться бы опять, — сказал он мрачно. Никита был мрачен потому, что ему страстно хотелось водки, и одно, что могло затушить это желание, был чай, а чая еще ему не предлагали.

[¶20] ‘But we have only to reach the turning and then we shan’t go wrong. The road will be through the forest the whole way,’ said Vasili Andreevich.

> Russian: — Да ведь только до поворота бы доехать, а там уж не собьемся; лесом до самого места, — сказал Василий Андреич.

[¶21] ‘It’s just as you please, Vasili Andreevich. If we’re to go, let us go,’ said Nikita, taking the glass of tea he was offered.

> Russian: — Дело ваше, Василий Андреич; ехать так ехать, — сказал Никита, принимая подаваемый ему стакан чаю.

[¶22] ‘We’ll drink our tea and be off.’

> Russian: — Напьемся чайку, да и марш.

[¶23] Nikita said nothing but only shook his head, and carefully pouring some tea into his saucer began warming his hands, the fingers of which were always swollen with hard work, over the steam. Then, biting off a tiny bit of sugar, he bowed to his hosts, said, ‘Your health!’ and drew in the steaming liquid.

> Russian: Никита ничего не сказал, но только покачал головой и, осторожно вылив чай на блюдечко, стал греть о пар свои, с всегда напухшими от работы пальцами, руки. Потом, откусив крошечный кусочек сахару, он поклонился хозяевам и проговорил: — Будьте здоровы, — и потянул в себя согревающую жидкость.

[¶24] ‘If somebody would see us as far as the turning,’ said Vasili Andreevich.

> Russian: — Кабы проводил кто до поворота, — сказал Василий Андреич.

[¶25] ‘Well, we can do that,’ said the eldest son. ‘Petrushka will harness and go that far with you.’

> Russian: — Что же, это можно, — сказал старший сын. — Петруха запряжет да и проводит до поворота.

[¶26] ‘Well, then, put in the horse, lad, and I shall be thankful to you for it.’

> Russian: — Так запрягай, брат. А уж я поблагодарю.

[¶27] ‘Oh, what for, dear man?’ said the kindly old woman. ‘We are heartily glad to do it.’

> Russian: — И, чего ты, касатик! — сказала ласковая старушка. — Мы рады душой.

[¶28] ‘Petrushka, go and put in the mare,’ said the eldest brother.

> Russian: — Петруха, иди запряги кобылу, — сказал старший брат.

[¶29] ‘All right,’ replied Petrushka with a smile, and promptly snatching his cap down from a nail he ran away to harness.

> Russian: — Это можно, — сказал Петруха, улыбаясь, и тотчас же, сорвав с гвоздя шапку, побежал запрягать.

[¶30] While the horse was being harnessed the talk returned to the point at which it had stopped when Vasili Andreevich drove up to the window. The old man had been complaining to his neighbour, the village elder, about his third son who had not sent him anything for the holiday though he had sent a French shawl to his wife.

> Russian: Пока закладывали лошадь, разговор перешел на то, на чем он остановился в то время, как Василий Андреич подъехал к окну. Старик жаловался соседу-старосте на третьего сына, не приславшего ему ничего к празднику, а жене приславшего французский платок.

[¶31] ‘The young people are getting out of hand,’ said the old man.

> Russian: — Отбивается народ молодой от рук, — говорил старик.

[¶32] ‘And how they do!’ said the neighbour. ‘There’s no managing them! They know too much. There’s Demochkin now, who broke his father’s arm. It’s all from being too clever, it seems.’

> Russian: — Как отбивается-то, — сказал кум-сосед, — сладу нет! Больно умны стали. Вон Демочкин — так отцу руку сломал. Всё от большого ума, видно.

[¶33] Nikita listened, watched their faces, and evidently would have liked to share in the conversation, but he was too busy drinking his tea and only nodded his head approvingly. He emptied one tumbler after another and grew warmer and warmer and more and more comfortable. The talk continued on the same subject for a long time--the harmfulness of a household dividing up--and it was clearly not an abstract discussion but concerned the question of a separation in that house; a separation demanded by the second son who sat there morosely silent. It was evidently a sore subject and absorbed them all, but out of propriety they did not discuss their private affairs before strangers. At last, however, the old man could not restrain himself, and with tears in his eyes declared that he would not consent to a break-up of the family during his lifetime, that his house was prospering, thank God, but that if they separated they would all have to go begging.

> Russian: Никита вслушивался, всматривался в лица и, очевидно, желал тоже принять участие в разговоре, но был весь поглощен чаем и только одобрительно кивал головой. Он выпивал стакан за стаканом, и ему становилось всё теплее и теплее, и приятнее и приятнее. Разговор продолжался долго всё об одном и том же, о вреде разделов; и разговор, очевидно, был не отвлеченный, а дело шло о разделе в этом доме, — разделе, которого требовал второй сын, тут же сидевший и угрюмо молчавший. Очевидно, это было больное место, и вопрос этот занимал всех домашних, но они из приличия при чужих не разбирали своего частного дела. Но, наконец, старик не выдержал и со слезами в голосе заговорил о том, что делиться он не даст, пока жив, что дом у него слава богу, а разделить — все по миру пойдут.

[¶34] ‘Just like the Matveevs,’ said the neighbour. ‘They used to have a proper house, but now they’ve split up none of them has anything.’

> Russian: — Вот, как Матвеевы, — сказал сосед. — Был дом настоящий, а разделили — ни у кого ничего нет.

[¶35] ‘And that is what you want to happen to us,’ said the old man, turning to his son.

> Russian: — Так-то и ты хочешь, — обратился старик к сыну.

[¶36] The son made no reply and there was an awkward pause. The silence was broken by Petrushka, who having harnessed the horse had returned to the hut a few minutes before this and had been listening all the time with a smile.

> Russian: Сын ничего не отвечал, и наступило неловкое молчание. Молчание это перервал Петруха, уже заложивший лошадь и вернувшийся за несколько минут перед этим в избу и всё время улыбавшийся.

[¶37] ‘There’s a fable about that in Paulson,’ he said. ‘A father gave his sons a broom to break. At first they could not break it, but when they took it twig by twig they broke it easily. And it’s the same here,’ and he gave a broad smile. ‘I’m ready!’ he added.

> Russian: — Так-то у Пульпсона есть басня, — сказал он: — дал родитель сыновьям веник сломать. Сразу не сломали, а по прутику — лёгко. Так и это, — сказал он, улыбаясь во весь рот. — Готово! — прибавил он.

[¶38] ‘If you’re ready, let’s go,’ said Vasili Andreevich. ‘And as to separating, don’t you allow it, Grandfather. You got everything together and you’re the master. Go to the Justice of the Peace. He’ll say how things should be done.’

> Russian: — А готово, так поедем, — сказал Василий Андреич. — А насчет дележу ты, дедушка, не сдавайся. Ты наживал, ты и хозяин. Мировому подай. Он порядок укажет.

[¶39] ‘He carries on so, carries on so,’ the old man continued in a whining tone. ‘There’s no doing anything with him. It’s as if the devil possessed him.’

> Russian: — Так фордыбачить, так фордыбачить, — плаксивым голосом говорил всё свое старик, — что нет с ним ладов. Как осатанел, ровно!

[¶40] Nikita having meanwhile finished his fifth tumbler of tea laid it on its side instead of turning it upside down, hoping to be offered a sixth glass. But there was no more water in the samovar, so the hostess did not fill it up for him. Besides, Vasili Andreevich was putting his things on, so there was nothing for it but for Nikita to get up too, put back into the sugar-basin the lump of sugar he had nibbled all round, wipe his perspiring face with the skirt of his sheepskin, and go to put on his overcoat.

> Russian: Никита между тем, допив пятый стакан чаю, все-таки не перевернул его, а положил боком, надеясь, что ему нальют еще шестой. Но воды в самоваре уже не было, и хозяйка не налила ему еще, да и Василий Андреич стал одеваться. Нечего было делать. Никита тоже встал, положил назад в сахарницу свой обкусанный со всех сторон кусочек сахару, обтер полою мокрое от пота лицо и пошел надевать халат.

[¶41] Having put it on he sighed deeply, thanked his hosts, said good-bye, and went out of the warm bright room into the cold dark passage, through which the wind was howling and where snow was blowing through the cracks of the shaking door, and from there into the yard.

> Russian: Одевшись, он тяжело вздохнул и, поблагодарив хозяев и простившись с ними, вышел из теплой, светлой горницы в темные, холодные, гудевшие от рвавшегося в них ветра и занесенные снегом через щели дрожавших дверей сени и оттуда — на темный двор.

[¶42] Petrushka stood in his sheepskin in the middle of the yard by his horse, repeating some lines from Paulson’s primer. He said with a smile: ‘Storms with mist the sky conceal, Snowy circles wheeling wild. Now like savage beast ‘twill howl, And now ‘tis wailing like a child.’

> Russian: Петруха в шубе стоял с своею лошадью посередине двора и говорил, улыбаясь, стихи из Паульсона. Он говорил: «Буря с мглою небо скроить, вихри снежные крутять, аж как зверь, она завоить, аж заплачеть как дитё».

[¶43] Nikita nodded approvingly as he arranged the reins.

> Russian: Никита одобрительно покачивал головой и разбирал вожжи.

[¶44] The old man, seeing Vasili Andreevich off, brought a lantern into the passage to show him a light, but it was blown out at once. And even in the yard it was evident that the snowstorm had become more violent.

> Russian: Старик, провожая Василия Андреича, вынес фонарь в сени и хотел посветить ему, но фонарь тотчас же задуло. И на дворе даже заметно было, что метель разыгралась еще сильнее.

[¶45] ‘Well, this is weather!’ thought Vasili Andreevich. ‘Perhaps we may not get there after all. But there is nothing to be done. Business! Besides, we have got ready, our host’s horse has been harnessed, and we’ll get there with God’s help!’

> Russian: «Ну, уж погодка, — подумал Василий Андреич, — пожалуй, и не доедешь, да нельзя, дела! Да и собрался уж, и лошадь хозяйская запряжена. Доедем, бог даст!»

[¶46] Their aged host also thought they ought not to go, but he had already tried to persuade them to stay and had not been listened to. ‘It’s no use asking them again. Maybe my age makes me timid. They’ll get there all right, and at least we shall get to bed in good time and without any fuss,’ he thought. Petrushka did not think of danger. He knew the road and the whole district so well, and the lines about ‘snowy circles wheeling wild’ described what was happening outside so aptly that it cheered him up. Nikita did not wish to go at all, but he had been accustomed not to have his own way and to serve others for so long that there was no one to hinder the departing travellers.

> Russian: Хозяин-старик тоже думал, что не следовало ехать, но он уже уговаривал остаться, его не послушали. Больше просить нечего. «Может, я от старости так робею, а они доедут, — думал он. — Да и по крайности спать ляжем во-время. Без хлопот». Петруха же и не думал об опасности: он так знал дорогу и всю местность, а кроме того, стишок о том, что «вихри снежные крутять», бодрил его тем, что совершенно выражал то, что происходило на дворе. Никите же вовсе не хотелось ехать, но он уже давно привык не иметь своей воли и служить другим, так что никто не удержал отъезжающих.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/5/#p-N

[¶0] Vasili Andreevich went over to his sledge, found it with difficulty in the darkness, climbed in and took the reins.

> Russian: Василий Андреич подошел к саням, с трудом разбирая в темноте, где они, влез в них и взял вожжи.

[¶1] ‘Go on in front!’ he cried.

> Russian: — Пошел передом! — крикнул он.

[¶2] Petrushka kneeling in his low sledge started his horse. Mukhorty, who had been neighing for some time past, now scenting a mare ahead of him started after her, and they drove out into the street. They drove again through the outskirts of the village and along the same road, past the yard where the frozen linen had hung (which, however, was no longer to be seen), past the same barn, which was now snowed up almost to the roof and from which the snow was still endlessly pouring past the same dismally moaning, whistling, and swaying willows, and again entered into the sea of blustering snow raging from above and below. The wind was so strong that when it blew from the side and the travellers steered against it, it tilted the sledges and turned the horses to one side. Petrushka drove his good mare in front at a brisk trot and kept shouting lustily. Mukhorty pressed after her.

> Russian: Петруха, стоя на коленках в розвальнях, пустил свою лошадь. Мухортый, уже давно ржавший, чуя впереди себя кобылу, рванулся за нею, и они выехали на улицу. Опять поехали слободой и той же дорогой, мимо того же двора с развешанным замерзшим бельем, которого теперь уже не видно было; мимо того же сарая, который уже был занесен почти до крыши и с которого сыпался бесконечный снег; мимо тех же мрачно шумящих, свистящих и гнущихся лозин и опять въехали в то снежное, сверху и снизу бушевавшее море. Ветер был так силен, что когда он был вбок и седоки парусили против него, то он накренивал набок санки и сбивал лошадь в сторону. Петруха ехал развалистой рысцой своей доброй кобылы впереди и бодро покрикивал. Мухортый рвался за нею.

[¶3] After travelling so for about ten minutes, Petrushka turned round and shouted something. Neither Vasili Andreevich nor Nikita could hear anything because of the wind, but they guessed that they had arrived at the turning. In fact Petrushka had turned to the right, and now the wind that had blown from the side blew straight in their faces, and through the snow they saw something dark on their right. It was the bush at the turning.

> Russian: Проехав так минут десять, Петруха обернулся и что-то прокричал. Ни Василий Андреич, ни Никита не слышали от ветра, но догадались, что они приехали к повороту. Действительно, Петруха поворотил направо, и ветер, бывший вбок, опять стал навстречу, и справа, сквозь снег, завиднелось что-то черное. Это был кустик на повороте.

[¶4] ‘Well now, God speed you!’

> Russian: — Ну, с богом!

[¶5] ‘Thank you, Petrushka!’

> Russian: — Спасибо, Петруха!

[¶6] ‘Storms with mist the sky conceal!’ shouted Petrushka as he disappeared.

> Russian: — Буря небо мглою скроить, — прокричал Петруха и скрылся.

[¶7] ‘There’s a poet for you!’ muttered Vasili Andreevich, pulling at the reins.

> Russian: — Вишь, стихотворец какой, — проговорил Василий Андреич и тронул вожжами.

[¶8] ‘Yes, a fine lad--a true peasant,’ said Nikita.

> Russian: — Да, молодец хороший, мужик настоящий, — сказал Никита.

[¶9] They drove on.

> Russian: Поехали дальше.

[¶10] Nikita, wrapping his coat closely about him and pressing his head down so close to his shoulders that his short beard covered his throat, sat silently, trying not to lose the warmth he had obtained while drinking tea in the house. Before him he saw the straight lines of the shafts which constantly deceived him into thinking they were on a well-travelled road, and the horse’s swaying crupper with his knotted tail blown to one side, and farther ahead the high shaft-bow and the swaying head and neck of the horse with its waving mane. Now and then he caught sight of a way-sign, so that he knew they were still on a road and that there was nothing for him to be concerned about.

> Russian: Никита, укутавшись и вжав голову в плечи, так что небольшая борода его облегала ему шею, сидел молча, стараясь не потерять набранное в избе за чаем тепло. Перед собой он видел прямые линии оглобель, беспрестанно обманывавшие его и казавшиеся ему накатанной дорогой, колеблющийся зад лошади с заворачиваемым в одну сторону подвязанным узлом хвостом и дальше, впереди, высокую дугу и качавшуюся голову и шею лошади с развевающейся гривой. Изредка ему попадались в глаза вешки, так что он знал, что ехали пока по дороге, и ему делать было нечего.

[¶11] Vasili Andreevich drove on, leaving it to the horse to keep to the road. But Mukhorty, though he had had a breathing-space in the village, ran reluctantly, and seemed now and then to get off the road, so that Vasili Andreevich had repeatedly to correct him.

> Russian: Василий Андреич правил, предоставляя лошади самой держаться дороги. Но Мухортый, несмотря на то, что вздохнул в деревне, бежал неохотно и как будто сворачивал с дороги, так что Василий Андреич несколько раз поправлял его.

[¶12] ‘Here’s a stake to the right, and another, and here’s a third,’ Vasili Andreevich counted, ‘and here in front is the forest,’ thought he, as he looked at something dark in front of him. But what had seemed to him a forest was only a bush. They passed the bush and drove on for another hundred yards but there was no fourth way-mark nor any forest. ‘We must reach the forest soon,’ thought Vasili Andreevich, and animated by the vodka and the tea he did not stop but shook the reins, and the good obedient horse responded, now ambling, now slowly trotting in the direction in which he was sent, though he knew that he was not going the right way. Ten minutes went by, but there was still no forest.

> Russian: «Вот справа одна вешка, вот другая, вот и третья, — считал Василий Андреич, — а вот впереди и лес», — подумал он, вглядываясь во что-то чернеющее впереди его. Но то, что показалось ему лесом, был только куст. Куст проехали, проехали еще сажен 20, — четвертой вешки не было, и леса не было. «Должен сейчас быть лес», — думал Василий Андреич и, возбужденный вином и чаем, не останавливаясь, потрогивал вожжами, и покорное, доброе животное слушалось и то иноходью, то небольшою рысцой бежало туда, куда его посылали, хотя и знало, что его посылают совсем не туда, куда надо. Прошло минут десять, леса всё не было.

[¶13] ‘There now, we must be astray again,’ said Vasili Andreevich, pulling up.

> Russian: — А ведь мы опять сбились! — сказал Василий Андреич, останавливая лошадь.

[¶14] Nikita silently got out of the sledge and holding his coat, which the wind now wrapped closely about him and now almost tore off, started to feel about in the snow, going first to one side and then to the other. Three or four times he was completely lost to sight. At last he returned and took the reins from Vasili Andreevich’s hand.

> Russian: Никита молча вылез из саней и, придерживая свой халат, то липнувший к нему по ветру, то отворачивающийся и слезающий с него, пошел лазить по снегу; пошел в одну сторону, пошел в другую. Раза три он скрывался совсем из вида. Наконец он вернулся и взял вожжи из рук Василия Андреича.

[¶15] ‘We must go to the right,’ he said sternly and peremptorily, as he turned the horse.

> Russian: — Вправо ехать надо, — сказал он строго и решительно, поворачивая лошадь.

[¶16] ‘Well, if it’s to the right, go to the right,’ said Vasili Andreevich, yielding up the reins to Nikita and thrusting his freezing hands into his sleeves.

> Russian: — Ну, вправо, так вправо пошел, — сказал Василий Андреич, отдавая вожжи и засовывая озябшие руки в рукава.

[¶17] Nikita did not reply.

> Russian: Никита не отвечал.

[¶18] ‘Now then, friend, stir yourself!’ he shouted to the horse, but in spite of the shake of the reins Mukhorty moved only at a walk.

> Russian: — Ну, дружок, потрудись! — крикнул он на лошадь; но лошадь, несмотря на потряхивание вожжей, шла только шагом.

[¶19] The snow in places was up to his knees, and the sledge moved by fits and starts with his every movement.

> Russian: Снег был кое-где по колено, и сани подергивались рывом с каждым движением лошади.

[¶20] Nikita took the whip that hung over the front of the sledge and struck him once. The good horse, unused to the whip, sprang forward and moved at a trot, but immediately fell back into an amble and then to a walk. So they went on for five minutes. It was dark and the snow whirled from above and rose from below, so that sometimes the shaft-bow could not be seen. At times the sledge seemed to stand still and the field to run backwards. Suddenly the horse stopped abruptly, evidently aware of something close in front of him. Nikita again sprang lightly out, throwing down the reins, and went ahead to see what had brought him to a standstill, but hardly had he made a step in front of the horse before his feet slipped and he went rolling down an incline.

> Russian: Никита достал кнут, висевший на передке, и стегнул. Добрая, непривычная к кнуту лошадь рванулась, пошла рысью, но тотчас же опять перешла на иноходь и шаг. Так проехали минут пять. Было так темно и так курило сверху и снизу, что дуги иногда не было видно. Сани, казалось иногда, стояли на месте, и поле бежало назад. Вдруг лошадь круто остановилась, очевидно чуя что-то неладное перед собой. Никита опять легко выскочил, бросая вожжи, и пошел вперед лошади, чтобы посмотреть, чего она остановилась; но только что он хотел ступить шаг перед лошадью, как ноги его поскользнулись и он покатился под какую-то кручь.

[¶21] ‘Whoa, whoa, whoa!’ he said to himself as he fell, and he tried to stop his fall but could not, and only stopped when his feet plunged into a thick layer of snow that had drifted to the bottom of the hollow.

> Russian: — Тпру, тпру, тпру, — говорил он себе, падая и стараясь остановиться, но не мог удержаться и остановился, только врезавшись ногами в нанесенный внизу оврага толстый слой снега.

[¶22] The fringe of a drift of snow that hung on the edge of the hollow, disturbed by Nikita’s fall, showered down on him and got inside his collar.

> Russian: Нависший с края кручи сугроб, растревоженный падением Никиты, насыпался на него и засыпал ему снегу за шиворот...

[¶23] ‘What a thing to do!’ said Nikita reproachfully, addressing the drift and the hollow and shaking the snow from under his collar.

> Russian: — Эко ты как! — укоризненно проговорил Никита, обращаясь к сугробу и оврагу и вытряхивая снег из-за воротника.

[¶24] ‘Nikita! Hey, Nikita!’ shouted Vasili Andreevich from above.

> Russian: — Микит, а Микит! — кричал Василии Андреич сверху.

[¶25] But Nikita did not reply. He was too occupied in shaking out the snow and searching for the whip he had dropped when rolling down the incline. Having found the whip he tried to climb straight up the bank where he had rolled down, but it was impossible to do so: he kept rolling down again, and so he had to go along at the foot of the hollow to find a way up. About seven yards farther on he managed with difficulty to crawl up the incline on all fours, then he followed the edge of the hollow back to the place where the horse should have been. He could not see either horse or sledge, but as he walked against the wind he heard Vasili Andreevich’s shouts and Mukhorty’s neighing, calling him.

> Russian: Но Никита не откликался. Ему некогда было: он отряхался, потом отыскивал кнут, который выронил, когда скатился под кручу. Найдя кнут, он полез было прямо назад, где скатился, но влезть не было возможности; он скатывался назад, так что должен был низом пойти искать выхода кверху. Сажени на три от того места, где он скатился, он с трудом вылез на четвереньках на гору и пошел по краю оврага к тому месту, где должна была быть лошадь. Лошади и саней он не видал; но так как он шел на ветер, он, прежде чем увидал их, услыхал крики Василия Андреича и ржанье Мухортого, звавших его.

[¶26] ‘I’m coming! I’m coming! What are you cackling for?’ he muttered.

> Russian: — Иду, иду, чего гогочешь! — проговорил он.

[¶27] Only when he had come up to the sledge could he make out the horse, and Vasili Andreevich standing beside it and looking gigantic.

> Russian: Только совсем уже дойдя до саней, он увидал лошадь и стоявшего возле них Василия Андреича, казавшегося огромным.

[¶28] ‘Where the devil did you vanish to? We must go back, if only to Grishkino,’ he began reproaching Nikita.

> Russian: — Куда, к дьяволу, запропастился? Назад ехать надо. Хоть в Гришкино вернемся, — сердито стал выговаривать Никите хозяин.

[¶29] ‘I’d be glad to get back, Vasili Andreevich, but which way are we to go? There is such a ravine here that if we once get in it we shan’t get out again. I got stuck so fast there myself that I could hardly get out.’

> Russian: — И рад бы вернулся, Василий Андреич, да куда ехать-то? Тут овражище такой, что попади туда — и не выберешься. Я туда засветил так, что насилу выдрался.

[¶30] ‘What shall we do, then? We can’t stay here! We must go somewhere!’ said Vasili Andreevich.

> Russian: — Что же, не стоять же тут? Куда-нибудь надо же ехать, — сказал Василий Андреич.

[¶31] Nikita said nothing. He seated himself in the sledge with his back to the wind, took off his boots, shook out the snow that had got into them, and taking some straw from the bottom of the sledge, carefully plugged with it a hole in his left boot.

> Russian: Никита ничего не отвечал. Он сел на сани задом к ветру, разулся и вытряхнул снег, набившийся ему в сапоги, и, достав соломки, старательно заткнул ею изнутри дыру в левом сапоге.

[¶32] Vasili Andreevich remained silent, as though now leaving everything to Nikita. Having put his boots on again, Nikita drew his feet into the sledge, put on his mittens and took up the reins, and directed the horse along the side of the ravine. But they had not gone a hundred yards before the horse again stopped short. The ravine was in front of him again.

> Russian: Василий Андреич молчал, как бы предоставив теперь уже всё Никите. Переобувшись, Никита убрал ноги в сани, надел опять рукавицы, взял вожжи и повернул лошадь вдоль оврага. Но не проехали они и ста шагов, как лошадь опять уперлась. Перед ней опять был овраг.

[¶33] Nikita again climbed out and again trudged about in the snow. He did this for a considerable time and at last appeared from the opposite side to that from which he had started.

> Russian: Никита опять вылез и опять пошел лазить по снегу. Довольно долго он ходил. Наконец появился с противоположной стороны, с которой он пошел.

[¶34] ‘Vasili Andreevich, are you alive?’ he called out.

> Russian: — Андреич, жив? — крикнул он.

[¶35] ‘Here!’ replied Vasili Andreevich. ‘Well, what now?’

> Russian: — Здесь! — откликнулся Василий Андреич. — Ну, что?

[¶36] ‘I can’t make anything out. It’s too dark. There’s nothing but ravines. We must drive against the wind again.’

> Russian: — Да не разберешь никак. Темно, овраги какие-то. Надо опять на ветер ехать.

[¶37] They set off once more. Again Nikita went stumbling through the snow, again he fell in, again climbed out and trudged about, and at last quite out of breath he sat down beside the sledge.

> Russian: Опять поехали, опять ходил Никита, лазяя по снегу. Опять садился, опять лазил и, наконец, запыхавшись, остановился у саней.

[¶38] ‘Well, how now?’ asked Vasili Andreevich.

> Russian: — Ну, что? — спросил Василий Андреич.

[¶39] ‘Why, I am quite worn out and the horse won’t go.’

> Russian: — Да что, вымотался я весь! Да и лошадь становится.

[¶40] ‘Then what’s to be done?’

> Russian: — Так что же делать?

[¶41] ‘Why, wait a minute.’

> Russian: — Да вот, постой.

[¶42] Nikita went away again but soon returned.

> Russian: Никита опять ушел и скоро вернулся.

[¶43] ‘Follow me!’ he said, going in front of the horse.

> Russian: — Держи за мной, — сказал он, заходя перед лошадью.

[¶44] Vasili Andreevich no longer gave orders but implicitly did what Nikita told him.

> Russian: Василий Андреич уже не приказывал ничего, а покорно делал то, что говорил ему Никита.

[¶45] ‘Here, follow me!’ Nikita shouted, stepping quickly to the right, and seizing the rein he led Mukhorty down towards a snow-drift.

> Russian: — Сюда, за мной! — закричал Никита, отходя быстро вправо и хватая за вожжу Мухортого и направляя его куда-то книзу в сугроб.

[¶46] At first the horse held back, then he jerked forward, hoping to leap the drift, but he had not the strength and sank into it up to his collar.

> Russian: Лошадь сначала уперлась, но потом рванулась, надеясь проскочить сугроб, но не осилила и села в него по хомут.

[¶47] ‘Get out!’ Nikita called to Vasili Andreevich who still sat in the sledge, and taking hold of one shaft he moved the sledge closer to the horse. ‘It’s hard, brother!’ he said to Mukhorty, ‘but it can’t be helped. Make an effort! Now, now, just a little one!’ he shouted.

> Russian: — Вылезай! — закричал Никита на Василия Андреича, продолжавшего сидеть в санях, и, подхватив под одну оглоблю, стал надвигать сани на лошадь. — Трудненько, брат, — обратился он к Мухортому, — да что же делать, понатужься! Но, но, немного! — крикнул он.

[¶48] The horse gave a tug, then another, but failed to clear himself and settled down again as if considering something.

> Russian: Лошадь рванулась раз, другой, но все-таки не выбралась и опять села, как бы что-то обдумывала.

[¶49] ‘Now, brother, this won’t do!’ Nikita admonished him. ‘Now once more!’

> Russian: — Что же, брат, так неладно, — усовещивал Никита Мухортого. — Ну, еще!

[¶50] Again Nikita tugged at the shaft on his side, and Vasili Andreevich did the same on the other. Mukhorty lifted his head and then gave a sudden jerk. ‘That’s it! That’s it!’ cried Nikita. ‘Don’t be afraid--you won’t sink!’

> Russian: Опять Никита потащил за оглоблю с своей стороны; Василий Андреич делал то же с другой. Лошадь пошевелила головой, потом вдруг рванулась. — Ну! но! не потонешь, небось! — кричал Никита.

[¶51] One plunge, another, and a third, and at last Mukhorty was out of the snow-drift, and stood still, breathing heavily and shaking the snow off himself. Nikita wished to lead him farther, but Vasili Andreevich, in his two fur coats, was so out of breath that he could not walk farther and dropped into the sledge.

> Russian: Прыжок, другой, третий, и, наконец, лошадь выбралась из сугроба и остановилась, тяжело дыша и отряхиваясь. Никита хотел вести дальше, но Василий Андреич так запыхался в своих двух шубах, что не мог итти и повалился в сани.

[¶52] ‘Let me get my breath!’ he said, unfastening the kerchief with which he had tied the collar of his fur coat at the village.

> Russian: — Дай вздохнуть, — сказал он, распуская платок, которым он повязал в деревне, воротник шубы.

[¶53] ‘It’s all right here. You lie there,’ said Nikita. ‘I will lead him along.’ And with Vasili Andreevich in the sledge he led the horse by the bridle about ten paces down and then up a slight rise, and stopped.

> Russian: — Тут ничего, ты лежи, — сказал Никита, — я проведу, — и с Васильем Андреичем в санях провел лошадь под уздцы вниз шагов десять и потом немного вверх и остановился.

[¶54] The place where Nikita had stopped was not completely in the hollow where the snow sweeping down from the hillocks might have buried them altogether, but still it was partly sheltered from the wind by the side of the ravine. There were moments when the wind seemed to abate a little, but that did not last long and as if to make up for that respite the storm swept down with tenfold vigour and tore and whirled the more fiercely. Such a gust struck them at the moment when Vasili Andreevich, having recovered his breath, got out of the sledge and went up to Nikita to consult him as to what they should do. They both bent down involuntarily and waited till the violence of the squall should have passed. Mukhorty too laid back his ears and shook his head discontentedly. As soon as the violence of the blast had abated a little, Nikita took off his mittens, stuck them into his belt, breathed onto his hands, and began to undo the straps of the shaft-bow.

> Russian: Место, на котором остановился Никита, было не в лощине, где бы снег, сметаемый с бугров и оставаясь, мог совсем засыпать их, но оно все-таки отчасти было защищено краем оврага от ветра. Были минуты, когда ветер как будто немного стихал, но это продолжалось недолго, и как будто для того, чтобы наверстать этот отдых, буря налетала после этого с удесятеренной силой, еще злее рвала и крутила. Такой порыв ветра ударил в ту минуту, как Василий Андреич, отдышавшись, вылез из саней и подошел к Никите, чтобы поговорить о том, что делать». Оба невольно пригнулись и подождали говорить, пока пройдет ярость порыва. Мухортый тоже недовольно прижимал уши и тряс головой. Как только немного прошел порыв ветра, Никита, сняв рукавицы и заткнув их за кушак, подышав в руки, стал отвязывать с дуги поводок.

[¶55] ‘What’s that you are doing there?’ asked Vasili Andreevich.

> Russian: — Ты что ж это делаешь? — спросил Василий Андреич.

[¶56] ‘Unharnessing. What else is there to do? I have no strength left,’ said Nikita as though excusing himself.

> Russian: — Отпрягаю, что ж еще делать? Мочи моей нет, — как бы извиняясь, отвечал Никита.

[¶57] ‘Can’t we drive somewhere?’

> Russian: — А разве не выедем куда?

[¶58] ‘No, we can’t. We shall only kill the horse. Why, the poor beast is not himself now,’ said Nikita, pointing to the horse, which was standing submissively waiting for what might come, with his steep wet sides heaving heavily. ‘We shall have to stay the night here,’ he said, as if preparing to spend the night at an inn, and he proceeded to unfasten the collar-straps. The buckles came undone.

> Russian: — Не выедем, только лошадь замучаем. Ведь он, сердечный, не в себе стал, — сказал Никита, указывая на покорно стоящую, на всё готовую и тяжело носившую крутыми и мокрыми боками лошадь. — Ночевать надо, — повторил он, точно как будто собирался ночевать на постоялом дворе, и стал развязывать супонь. Клещи расскочились.

[¶59] ‘But shan’t we be frozen?’ remarked Vasili Andreevich.

> Russian: — А не замерзнем мы? — сказал Василий Андреич.

[¶60] ‘Well, if we are we can’t help it,’ said Nikita.

> Russian: — Что ж? И замерзнешь — не откажешься, — сказал Никита.

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/6/#p-N

[¶0] Although Vasili Andreevich felt quite warm in his two fur coats, especially after struggling in the snow-drift, a cold shiver ran down his back on realizing that he must really spend the night where they were. To calm himself he sat down in the sledge and got out his cigarettes and matches.

> Russian: Василию Андреичу в своих двух шубах было совсем тепло, особенно после того, как он повозился в сугробе; но мороз пробежал у него по спине, когда он понял, что действительно надо ночевать здесь. Чтобы успокоиться, он сел в сани и стал доставать папиросы и спички.

[¶1] Nikita meanwhile unharnessed Mukhorty. He unstrapped the belly-band and the back-band, took away the reins, loosened the collar-strap, and removed the shaft-bow, talking to him all the time to encourage him.

> Russian: Никита между тем распрягал лошадь. Он развязал подбрюшник, чресседельник, развожжал, снял гуж, вывернул дугу и, не переставая разговаривать с лошадью, ободрял ее.

[¶2] ‘Now come out! come out!’ he said, leading him clear of the shafts. ‘Now we’ll tie you up here and I’ll put down some straw and take off your bridle. When you’ve had a bite you’ll feel more cheerful.’

> Russian: — Ну, выходи, выходи, — говорил он, выводя ее из оглобель. — Да вот привяжем тебя тут. Соломки подложу да размуздаю, — говорил он, делая то, что говорил. — Закусишь, тебе всё веселее будет.

[¶3] But Mukhorty was restless and evidently not comforted by Nikita’s remarks. He stepped now on one foot and now on another, and pressed close against the sledge, turning his back to the wind and rubbing his head on Nikita’s sleeve. Then, as if not to pain Nikita by refusing his offer of the straw he put before him, he hurriedly snatched a wisp out of the sledge, but immediately decided that it was now no time to think of straw and threw it down, and the wind instantly scattered it, carried it away, and covered it with snow.

> Russian: Но Мухортый, очевидно, не успокаивался речами Никиты и был тревожен; он переступал с ноги на ногу, жался к саням, становясь задом к ветру, и терся головой о рукав Никиты. Как будто только для того, чтобы не отказать Никите в его угощении соломой, которую Никита подсунул ему под храп, Мухортый раз порывисто схватил пук соломы из саней, но тотчас же решил, что теперь дело не до соломы, бросил ее, и ветер мгновенно растрепал солому, унес ее и засыпал снегом.

[¶4] ‘Now we will set up a signal,’ said Nikita, and turning the front of the sledge to the wind he tied the shafts together with a strap and set them up on end in front of the sledge. ‘There now, when the snow covers us up, good folk will see the shafts and dig us out,’ he said, slapping his mittens together and putting them on. ‘That’s what the old folk taught us!’ Vasili Andreevich meanwhile had unfastened his coat, and holding its skirts up for shelter, struck one sulphur match after another on the steel box. But his hands trembled, and one match after another either did not kindle or was blown out by the wind just as he was lifting it to the cigarette. At last a match did burn up, and its flame lit up for a moment the fur of his coat, his hand with the gold ring on the bent forefinger, and the snow-sprinkled oat-straw that stuck out from under the drugget. The cigarette lighted, he eagerly took a whiff or two, inhaled the smoke, let it out through his moustache, and would have inhaled again, but the wind tore off the burning tobacco and whirled it away as it had done the straw.

> Russian: — Теперь примету сделаем, — сказал Никита, повернув сани лицом к ветру, и, связав оглобли чресседельником, он поднял их вверх и притянул к передку. — Вот как занесет нас, добрые люди по оглоблям увидять, откопають, — сказал Никита, похлопывая рукавицами и надевая их. — Так-то старики учили. Василий Андреич между тем, распустив шубу и закрываясь полами ее, тер одну серную спичку за другой о стальную коробку, но руки у него дрожали, и загоравшиеся спички одна за другою, то еще не разгоревшись, то в самую ту минуту, как он подносил ее к папиросе, задувались ветром. Наконец одна спичка вся загорелась и осветила на мгновение мех его шубы, его руку с золотым перстнем на загнутом внутрь указательном пальце и засыпанную снегом, выбившуюся из-под веретья овсяную солому, и папироса загорелась. Раза два он жадно потянул, проглотил, выпустил сквозь усы дым, хотел еще затянуться, но табак с огнем сорвало и унесло туда же, куда и солому.

[¶5] But even these few puffs had cheered him.

> Russian: Но и эти несколько глотков табачного дыма развеселили Василия Андреича.

[¶6] ‘If we must spend the night here, we must!’ he said with decision. ‘Wait a bit, I’ll arrange a flag as well,’ he added, picking up the kerchief which he had thrown down in the sledge after taking it from round his collar, and drawing off his gloves and standing up on the front of the sledge and stretching himself to reach the strap, he tied the handkerchief to it with a tight knot.

> Russian: — Ночевать — так ночевать! — сказал он решительно. — Погоди же ты, я еще флаг сделаю, — сказал он, поднимая платок, который он, сняв с воротника, бросил было в сани, и, сняв перчатки, стал в передке саней и, вытягиваясь, чтоб достать до чресседельника, тугим узлом привязал к нему платок подле оглобли.

[¶7] The kerchief immediately began to flutter wildly, now clinging round the shaft, now suddenly streaming out, stretching and flapping.

> Russian: Платок тотчас же отчаянно затрепался, то прилипая к оглобле, то вдруг отдуваясь, натягиваясь и щелкая.

[¶8] ‘Just see what a fine flag!’ said Vasili Andreevich, admiring his handiwork and letting himself down into the sledge. ‘We should be warmer together, but there’s not room enough for two,’ he added.

> Russian: — Вишь, как ловко, — сказал Василий Андреич, любуясь на свою работу, опускаясь в сани. — Теплее бы вместе, да вдвоем не усядемся, — сказал он.

[¶9] ‘I’ll find a place,’ said Nikita. ‘But I must cover up the horse first--he sweated so, poor thing. Let go!’ he added, drawing the drugget from under Vasili Andreevich.

> Russian: — Я место найду, — отвечал Никита, — только лошадь укрыть надо, а то взопрел, сердечный. Пусти-ка, — прибавил он и, подойдя к саням, потянул из-под Василия Андреича веретье.

[¶10] Having got the drugget he folded it in two, and after taking off the breechband and pad, covered Mukhorty with it.

> Russian: И, достав веретье, он сложил его вдвое и, скинув прежде шлею и сняв седелку, покрыл им Мухортого.

[¶11] ‘Anyhow it will be warmer, silly!’ he said, putting back the breechband and the pad on the horse over the drugget. Then having finished that business he returned to the sledge, and addressing Vasili Andreevich, said: ‘You won’t need the sackcloth, will you? And let me have some straw.’

> Russian: — Всё теплее тебе будеть, дурачок, — говорил он, надевая опять на лошадь сверх веретья седелку и шлею. — А не нужна вам дерюжка будет? Да соломки мне дайте, — сказал Никита, окончив это дело и опять подойдя к саням.

[¶12] And having taken these things from under Vasili Andreevich, Nikita went behind the sledge, dug out a hole for himself in the snow, put straw into it, wrapped his coat well round him, covered himself with the sackcloth, and pulling his cap well down seated himself on the straw he had spread, and leant against the wooden back of the sledge to shelter himself from the wind and the snow.

> Russian: И, забрав и то и другое из-под Василия Андреича, Никита зашел за спинку саней, выкопал себе там, в снегу, ямку, положил в нее соломы и, нахлобучив шапку и закутавшись кафтаном и сверху покрывшись дерюжкой, сел на постланную солому, прислонясь к лубочному задку саней, защищавшему его от ветра и снега.

[¶13] Vasili Andreevich shook his head disapprovingly at what Nikita was doing, as in general he disapproved of the peasant’s stupidity and lack of education, and he began to settle himself down for the night.

> Russian: Василий Андреич неодобрительно покачал головой на то, что делал Никита, как он вообще не одобрял необразованность и глупость мужицкую, и стал устраиваться на ночь.

[¶14] He smoothed the remaining straw over the bottom of the sledge, putting more of it under his side. Then he thrust his hands into his sleeves and settled down, sheltering his head in the corner of the sledge from the wind in front.

> Russian: Он разровнял оставшуюся солому по санкам, подложил погуще себе под бок и, засунув руки в рукава, приладился головой в угол саней, к передку, защищавшему его от ветра.

[¶15] He did not wish to sleep. He lay and thought: thought ever of the one thing that constituted the sole aim, meaning, pleasure, and pride of his life--of how much money he had made and might still make, of how much other people he knew had made and possessed, and of how those others had made and were making it, and how he, like them, might still make much more. The purchase of the Goryachkin grove was a matter of immense importance to him. By that one deal he hoped to make perhaps ten thousand rubles. He began mentally to reckon the value of the wood he had inspected in autumn, and on five acres of which he had counted all the trees.

> Russian: Спать ему не хотелось. Он лежал и думал: думал всё о том же одном, что составляло единственную цель, смысл, радость и гордость его жизни, — о том, сколько он нажил и может еще нажить денег; сколько другие, ему известные люди, нажили и имеют денег, и как эти другие наживали и наживают деньги, и как он, так же как и они, может нажить еще очень много денег. Покупка Горячкинского леса составляла для него дело огромной важности. Он надеялся на этом лесе поживиться сразу, может быть, десятком тысяч. И он стал в мыслях расценивать виденную им осенью рощу, в которой он на двух десятинах пересчитал все деревья.

[¶16] ‘The oaks will go for sledge-runners. The undergrowth will take care of itself, and there’ll still be some thirty sazheens of fire-wood left on each desyatin,’ said he to himself. ‘That means there will be at least two hundred and twenty-five rubles’ worth left on each desyatin. Fifty-six desyatiins means fifty-six hundreds, and fifty-six hundreds, and fifty-six tens, and another fifty-six tens, and then fifty-six fives....’ He saw that it came out to more than twelve thousand rubles, but could not reckon it up exactly without a counting-frame. ‘But I won’t give ten thousand, anyhow. I’ll give about eight thousand with a deduction on account of the glades. I’ll grease the surveyor’s palm--give him a hundred rubles, or a hundred and fifty, and he’ll reckon that there are some five desyatins of glade to be deducted. And he’ll let it go for eight thousand. Three thousand cash down. That’ll move him, no fear!’ he thought, and he pressed his pocket-book with his forearm. ‘God only knows how we missed the turning. The forest ought to be there, and a watchman’s hut, and dogs barking. But the damned things don’t bark when they’re wanted.’ He turned his collar down from his ear and listened, but as before only the whistling of the wind could be heard, the flapping and fluttering of the kerchief tied to the shafts, and the pelting of the snow against the woodwork of the sledge. He again covered up his ear.

> Russian: «Дуб на полозья пойдет. Срубы сами собой. Да дров сажен 30 всё станет на десятине, — говорил он себе. — С десятины на худой конец по 200 с четвертной останется. 56 десятин, 56 сотен, да 56 сотен, да 56 десятков, да еще 56 десятков, да 56 пятков». Он видел, что выходило за 12 тысяч, но без счетов не мог смекнуть ровно сколько. «Десяти тысяч все-таки не дам, а тысяч восемь, да чтоб за вычетом полян. Землемера помажу — сотню, а то полторы; он мне десятин пять полян намеряет. И за восемь отдаст. Сейчас 3000 в зубы. Небось, размякнет, — думал он, ощупывая предплечьем руки бумажник в кармане. — И как сбились с поворота, бог ее знает! Должен бы тут быть лес и сторожка. Собак бы слышно. Так не лают, проклятые, когда их нужно». Он отстранил воротник от уха и стал прислушиваться; слышен был всё тот же свист ветра, в оглоблях трепанье и щелканье платка и стеганье по лубку саней падающего снега. Он закрылся опять.

[¶17] ‘If I had known I would have stayed the night. Well, no matter, we’ll get there to-morrow. It’s only one day lost. And the others won’t travel in such weather.’ Then he remembered that on the 9th he had to receive payment from the butcher for his oxen. ‘He meant to come himself, but he won’t find me, and my wife won’t know how to receive the money. She doesn’t know the right way of doing things,’ he thought, recalling how at their party the day before she had not known how to treat the police-officer who was their guest. ‘Of course she’s only a woman! Where could she have seen anything? In my father’s time what was our house like? Just a rich peasant’s house: just an oatmill and an inn--that was the whole property. But what have I done in these fifteen years? A shop, two taverns, a flour-mill, a grain-store, two farms leased out, and a house with an iron-roofed barn,’ he thought proudly. ‘Not as it was in Father’s time! Who is talked of in the whole district now? Brekhunov! And why? Because I stick to business. I take trouble, not like others who lie abed or waste their time on foolishness while I don’t sleep of nights. Blizzard or no blizzard I start out. So business gets done. They think money-making is a joke. No, take pains and rack your brains! You get overtaken out of doors at night, like this, or keep awake night after night till the thoughts whirling in your head make the pillow turn,’ he meditated with pride. ‘They think people get on through luck. After all, the Mironovs are now millionaires. And why? Take pains and God gives. If only He grants me health!’

> Russian: «Кабы знать, ночевать бы остаться. Ну, да всё одно, доедем и завтра. Только день лишний. В такую погоду и те не поедут». И он вспомнил, что к 9-му надо получить за валухов с мясника деньги. «Хотел сам приехать; не застанет меня — жена не сумеет деньги взять. Очень уж необразована. Обхождения настоящего не знает», — продолжал он думать, вспоминая, как она не умела обойтись со становым, бывшим вчера на празднике у него в гостях. «Известно — женщина! Где она что видала? При родителях какой наш дом был? Так себе, деревенский мужик богатый: рушка да постоялый двор — и всё имущество в том. А я что в 15 лет сделал? Лавка, два кабака, мельница, ссыпка, два именья в аренде, дом с амбаром под железной крышей, — вспоминал он с гордостью. — Не то, что при родителе! Нынче кто в округе гремит? Брехунов. А почему так? Потому — дело помню, стараюсь, не так, как другие — лежни али глупостями занимаются. А я ночи не сплю. Метель не метель — еду. Ну и дело делается. Они думают, так, шутя денежки наживают. Нет, ты потрудись да голову поломай. Вот так-то заночуй в поле да ночи не спи. Как подушка от думы в головах ворочается, — размышлял он с гордостью. — Думают, что в люди выходят по счастью. Вон Мироновы в миллионах теперь. А почему? Трудись. Бог и даст. Только бы дал бог здоровья».

[¶18] The thought that he might himself be a millionaire like Mironov, who began with nothing, so excited Vasili Andreevich that he felt the need of talking to somebody. But there was no one to talk to.... If only he could have reached Goryachkin he would have talked to the landlord and shown him a thing or two.

> Russian: И мысль о том, что и он может быть таким же миллионщиком, как Миронов, который взялся с ничего, так взволновала Василия Андреича, что он почувствовал потребность поговорить с кем-нибудь. Но говорить не с кем было... Кабы доехать до Горячкина, он бы поговорил с помещиком, вставил бы ему очки.

[¶19] ‘Just see how it blows! It will snow us up so deep that we shan’t be able to get out in the morning!’ he thought, listening to a gust of wind that blew against the front of the sledge, bending it and lashing the snow against it. He raised himself and looked round. All he could see through the whirling darkness was Mukhorty’s dark head, his back covered by the fluttering drugget, and his thick knotted tail; while all round, in front and behind, was the same fluctuating whity darkness, sometimes seeming to get a little lighter and sometimes growing denser still.

> Russian: «Ишь ты, дует как! Занесет так, что и не выберемся утром!» — подумал он, прислушиваясь к порыву ветра, который дул в передок, нагибая его, и сек его лубок снегом. Он приподнялся и оглянулся: в белой колеблющейся темноте видна была только чернеющая голова Мухортого и его спина, покрытая развевающимся веретьем, и густой завязанный хвост; кругом же со всех сторон, спереди, сзади, была везде одна и та же однообразная, белая, колеблющаяся тьма, иногда как будто чуть-чуть просветляющаяся, иногда еще больше сгущающаяся.

[¶20] ‘A pity I listened to Nikita,’ he thought. ‘We ought to have driven on. We should have come out somewhere, if only back to Grishkino and stayed the night at Taras’s. As it is we must sit here all night. But what was I thinking about? Yes, that God gives to those who take trouble, but not to loafers, lie-abeds, or fools. I must have a smoke!’ He sat down again, got out his cigarette-case, and stretched himself flat on his stomach, screening the matches with the skirt of his coat. But the wind found its way in and put out match after match. At last he got one to burn and lit a cigarette. He was very glad that he had managed to do what he wanted, and though the wind smoked more of the cigarette than he did, he still got two or three puffs and felt more cheerful. He again leant back, wrapped himself up, started reflecting and remembering, and suddenly and quite unexpectedly lost consciousness and fell asleep.

> Russian: «И напрасно послушался я Никиту», — думал он. — «Ехать бы надо, всё бы выехали куда-нибудь. Хоть назад бы доехали в Гришкино, ночевали бы у Тараса. А то вот сиди ночь целую. Да что, бишь, хорошего было? Да, что за труды бог дает, а не лодырям, лежебокам али дуракам. Да и покурить надо!» Он сел, достал папиросочницу, лег брюхом вниз, закрывая полой от ветра огонь, но ветер находил ход и тушил спички одну за другой. Наконец он ухитрился зажечь одну и закурил. То, что он добился своего, очень обрадовало его. Хотя папироску выкурил больше ветер, чем он, он все-таки затянулся раза три, и ему опять стало веселей. Он опять привалился к задку, укутался и опять начал вспоминать, мечтать и совершенно неожиданно вдруг потерял сознание и задремал.

[¶21] Suddenly something seemed to give him a push and awoke him. Whether it was Mukhorty who had pulled some straw from under him, or whether something within him had startled him, at all events it woke him, and his heart began to beat faster and faster so that the sledge seemed to tremble under him. He opened his eyes. Everything around him was just as before. ‘It looks lighter,’ he thought. ‘I expect it won’t be long before dawn.’ But he at once remembered that it was lighter because the moon had risen. He sat up and looked first at the horse. Mukhorty still stood with his back to the wind, shivering all over. One side of the drugget, which was completely covered with snow, had been blown back, the breeching had slipped down and the snow-covered head with its waving forelock and mane were now more visible. Vasili Andreevich leant over the back of the sledge and looked behind. Nikita still sat in the same position in which he had settled himself. The sacking with which he was covered, and his legs, were thickly covered with snow. ‘If only that peasant doesn’t freeze to death! His clothes are so wretched. I may be held responsible for him. What shiftless people they are--such a want of education,’ thought Vasili Andreevich, and he felt like taking the drugget off the horse and putting it over Nikita, but it would be very cold to get out and move about and, moreover, the horse might freeze to death. ‘Why did I bring him with me? It was all her stupidity!’ he thought, recalling his unloved wife, and he rolled over into his old place at the front part of the sledge. ‘My uncle once spent a whole night like this,’ he reflected, ‘and was all right.’ But another case came at once to his mind. ‘But when they dug Sebastian out he was dead--stiff like a frozen carcass. If I’d only stopped the night in Grishkino all this would not have happened!’ And wrapping his coat carefully round him so that none of the warmth of the fur should be wasted but should warm him all over, neck, knees, and feet, he shut his eyes and tried to sleep again. But try as he would he could not get drowsy, on the contrary he felt wide awake and animated. Again he began counting his gains and the debts due to him, again he began bragging to himself and feeling pleased with himself and his position, but all this was continually disturbed by a stealthily approaching fear and by the unpleasant regret that he had not remained in Grishkino. ‘How different it would be to be lying warm on a bench!’ He turned over several times in his attempts to get into a more comfortable position more sheltered from the wind, he wrapped up his legs closer, shut his eyes, and lay still. But either his legs in their strong felt boots began to ache from being bent in one position, or the wind blew in somewhere, and after lying still for a short time he again began to recall the disturbing fact that he might now have been lying quietly in the warm hut at Grishkino. He again sat up, turned about, muffled himself up, and settled down once more.

> Russian: Но вдруг точно что-то толкнуло и разбудило его. Мухортый ли это дернул из-под него солому, или это внутри его что-то всколыхнуло его — только он проснулся, и сердце у него стало стучать так быстро и так сильно, что ему показалось, что сани трясутся под ним. Он открыл глаза. Вокруг него было всё то же, но только казалось светлее. «Светает, — подумал он, — должно, и до утра недолго». Но тотчас же он вспомнил, что светлее стало только от того, что месяц взошел. Он приподнялся, оглядел сначала лошадь. Мухортый стоял всё задом к ветру и весь трясся. Засыпанное снегом веретье заворотилось одной стороной, шлея съехала на бок, и засыпанная снегом голова с развевающимися чолкой и гривой были теперь виднее. Василий Андреич перегнулся к задку и заглянул за него. Никита сидел всё в том же положении, в каком он сел. Дерюжка, которою он прикрывался, и ноги его были густо засыпаны снегом. «Не замерз бы мужик; плоха одежонка на нем. Еще ответишь за него. То-то народ бестолковый. Истинно необразованность», — подумал Василий Андреич и хотел было снять с лошади веретье и накрыть Никиту, но холодно было вставать и ворочаться, и лошадь, боялся, как бы не застыла. «И на что я его взял? Всё ее глупость одна!» — подумал Василий Андреич, вспоминая немилую жену, и опять перевалился на свое прежнее место к передку саней. «Так-то дядюшка раз всю ночь в снегу просидел, — вспомнил он, — и ничего. Ну, a Севастьяна-то откопали, — тут же представился ему другой случай, — так тот помер, закоченел весь, как туша мороженая. Остался бы в Гришкином ночевать, ничего бы не было». И, старательно запахнувшись, так чтобы тепло меха нигде не пропадало даром, а везде — и в шее, и в коленях, и в ступнях — грело его, он закрыл глаза, стараясь опять заснуть. Но сколько он ни старался теперь, он не мог уже забыться, а, напротив, чувствовал себя совершенно бодрым и оживленным. Опять он начал считать барыши, долги за людьми, опять стал хвастаться сам перед собой и радоваться на себя и на свое положение, — но всё теперь постоянно прерывалось подкрадывающимся страхом и досадной мыслью о том, зачем он не остался ночевать в Гришкином. «То ли дело: лежал бы на лавке, тепло». Он несколько раз переворачивался, укладывался, стараясь найти более ловкое и защищенное от ветра положение, но всё ему казалось неловко; он опять приподнимался, переменял положение, укутывал ноги, закрывал глаза и затихал. Но или скрюченные ноги в крепких валеных сапогах начинали ныть, или продувало где-нибудь, и он, полежав недолго, опять с досадой на себя вспоминал о том, как бы он теперь мог спокойно лежать в теплой избе в Гришкином, и опять поднимался, ворочался, кутался, и опять укладывался.

[¶22] Once he fancied that he heard a distant cock-crow. He felt glad, turned down his coat-collar and listened with strained attention, but in spite of all his efforts nothing could be heard but the wind whistling between the shafts, the flapping of the kerchief, and the snow pelting against the frame of the sledge.

> Russian: Раз Василью Андреичу почудилось, что он слышит дальний крик петухов. Он обрадовался, отворотил шубу и стал напряженно слушать, но сколько он ни напрягал слух, ничего не слышно было, кроме звука ветра, свиставшего в оглоблях и трепавшего платок, и снега, стегавшего об лубок саней.

[¶23] Nikita sat just as he had done all the time, not moving and not even answering Vasili Andreevich who had addressed him a couple of times. ‘He doesn’t care a bit--he’s probably asleep!’ thought Vasili Andreevich with vexation, looking behind the sledge at Nikita who was covered with a thick layer of snow.

> Russian: Никита, как сел с вечера, так и сидел все время, не шевелясь и даже не отвечая на обращения Василия Андреича, который раза два окликал его. «Ему и горюшка мало, спит, должно», — с досадой думал Василий Андреич, заглядывая через задок саней на густо засыпанного снегом Никиту.

[¶24] Vasili Andreevich got up and lay down again some twenty times. It seemed to him that the night would never end. ‘It must be getting near morning,’ he thought, getting up and looking around. ‘Let’s have a look at my watch. It will be cold to unbutton, but if I only know that it’s getting near morning I shall at any rate feel more cheerful. We could begin harnessing.’ In the depth of his heart Vasili Andreevich knew that it could not yet be near morning, but he was growing more and more afraid, and wished both to get to know and yet to deceive himself. He carefully undid the fastening of his sheepskin, pushed in his hand, and felt about for a long time before he got to his waistcoat. With great difficulty he managed to draw out his silver watch with its enamelled flower design, and tried to make out the time. He could not see anything without a light. Again he went down on his knees and elbows as he had done when he lighted a cigarette, got out his matches, and proceeded to strike one. This time he went to work more carefully, and feeling with his fingers for a match with the largest head and the greatest amount of phosphorus, lit it at the first try. Bringing the face of the watch under the light he could hardly believe his eyes.... It was only ten minutes past twelve. Almost the whole night was still before him.

> Russian: Василий Андреич вставал и ложился раз двадцать. Ему казалось, что конца не будет этой ночи. «Теперь уже, должно быть, близко к утру, — подумал он раз, поднимаясь и оглядываясь. — Дай посмотрю на часы. Озябнешь раскрываться. Ну, да коли узнаю, что к утру дело, всё веселее будет. Запрягать станем». Василий Андреич в глубине души знал, что не может быть еще утро, но он всё сильнее и сильнее начинал робеть и хотел в одно и то же время и проверить и обмануть себя. Он осторожно распустил крючки полушубка и, засунув руку за пазуху, долго копался, пока достал до жилетки. Насилу-насилу вытащил он свои серебряные с эмалевыми цветками часы и стал смотреть. Без огня ничего не видно было. Он опять лег ничком на локти и на коленки, так же, как когда закуривал, достал спички и стал зажигать. Теперь он аккуратнее взялся за дело и, ощупав пальцами спичку с самым большим количеством фосфора, он с первого раза зажег ее. Подсунув циферблат под свет, он взглянул и глазам своим не верил... Было всего десять минут первого. Еще вся ночь была впереди.

[¶25] ‘Oh, how long the night is!’ he thought, feeling a cold shudder run down his back, and having fastened his fur coats again and wrapped himself up, he snuggled into a corner of the sledge intending to wait patiently. Suddenly, above the monotonous roar of the wind, he clearly distinguished another new and living sound. It steadily strengthened, and having become quite clear diminished just as gradually. Beyond all doubt it was a wolf, and he was so near that the movement of his jaws as he changed his cry was brought down the wind. Vasili Andreevich turned back the collar of his coat and listened attentively. Mukhorty too strained to listen, moving his ears, and when the wolf had ceased its howling he shifted from foot to foot and gave a warning snort. After this Vasili Andreevich could not fall asleep again or even calm himself. The more he tried to think of his accounts, his business, his reputation, his worth and his wealth, the more and more was he mastered by fear, and regrets that he had not stayed the night at Grishkino dominated and mingled in all his thoughts.

> Russian: «Ох, длинна ночь!» — подумал Василий Андреич, чувствуя, как мороз пробежал ему по спине, и, застегнувшись опять и укрывшись, он прижался к углу саней, собираясь терпеливо ждать. Вдруг из-за однообразного шума ветра он явственно услышал какой-то новый, живой звук. Звук равномерно усиливался и, дойдя до совершенной явственности, так же равномерно стал ослабевать. Не было никакого сомнения, что это был волк. И волк этот выл так недалеко, что по ветру ясно было слышно, как он, ворочая челюстями, изменял звуки своего голоса. Василий Андреич откинул воротник и внимательно слушал. Мухортый также напряженно слушал, поводя ушами, и, когда волк кончил свое колено, переставил ноги и предостерегающе фыркнул. После этого Василий Андреич уж никак не мог не только заснуть, но и успокоиться. Сколько он ни старался думать о своих расчетах, делах и о своей славе и своем достоинстве и богатстве, страх всё больше и больше завладевал им, и над всеми мыслями преобладала и ко всем мыслям примешивалась мысль о том, зачем он не остался ночевать в Гришкине.

[¶26] ‘Devil take the forest! Things were all right without it, thank God. Ah, if we had only put up for the night!’ he said to himself. ‘They say it’s drunkards that freeze,’ he thought, ‘and I have had some drink.’ And observing his sensations he noticed that he was beginning to shiver, without knowing whether it was from cold or from fear. He tried to wrap himself up and lie down as before, but could no longer do so. He could not stay in one position. He wanted to get up, to do something to master the gathering fear that was rising in him and against which he felt himself powerless. He again got out his cigarettes and matches, but only three matches were left and they were bad ones. The phosphorus rubbed off them all without lighting.

> Russian: «Бог с ним, с лесом, без него дел, славу богу. Эх, ночевать бы! — говорил он себе. — Говорят, пьяные-то замерзают, — подумал он. — А я выпил». И, прислушиваясь к своему ощущению, он чувствовал, что начинал дрожать, сам не зная, отчего он дрожит — от холода или от страха. Он пробовал закрыться и лежать, как прежде, но уже не мог этого сделать. Он не мог оставаться на месте, ему хотелось встать, предпринять что-нибудь, с тем чтобы заглушить поднимающийся в нем страх, против которого он чувствовал себя бессильным. Он опять достал папироски и спички, но спичек уже оставалось только три, и все худшие. Все три ошмурыгались, не загоревшись.

[¶27] ‘The devil take you! Damned thing! Curse you!’ he muttered, not knowing whom or what he was cursing, and he flung away the crushed cigarette. He was about to throw away the matchbox too, but checked the movement of his hand and put the box in his pocket instead. He was seized with such unrest that he could no longer remain in one spot. He climbed out of the sledge and standing with his back to the wind began to shift his belt again, fastening it lower down in the waist and tightening it.

> Russian: «А, чорт тебя дери, проклятая, провались ты!» — обругал он сам не зная кого и швырнул смятую папироску. Хотел швырнуть и спичечницу, но остановил движение руки и сунул ее в карман. На него нашло такое беспокойство, что он не мог больше оставаться на месте. Он вылез из саней и, став задом к ветру, начал туго и низко вновь перепоясываться.

[¶28] ‘What’s the use of lying and waiting for death? Better mount the horse and get away!’ The thought suddenly occurred to him. ‘The horse will move when he has someone on his back. As for him,’ he thought of Nikita--‘it’s all the same to him whether he lives or dies. What is his life worth? He won’t grudge his life, but I have something to live for, thank God.’

> Russian: «Что лежать-то, смерти дожидаться! Сесть верхом — да и марш», — вдруг пришло ему в голову. «Верхом лошадь не станет. Ему, — подумал он на Никиту, — все равно умирать. Какая его жизнь! Ему и жизни не жалко, а мне, слава богу, есть чем пожить...»

[¶29] He untied the horse, threw the reins over his neck and tried to mount, but his coats and boots were so heavy that he failed. Then he clambered up in the sledge and tried to mount from there, but the sledge tilted under his weight, and he failed again. At last he drew Mukhorty nearer to the sledge, cautiously balanced on one side of it, and managed to lie on his stomach across the horse’s back. After lying like that for a while he shifted forward once and again, threw a leg over, and finally seated himself, supporting his feet on the loose breeching-straps. The shaking of the sledge awoke Nikita. He raised himself, and it seemed to Vasili Andreevich that he said something.

> Russian: И он, отвязав лошадь, перекинул ей поводья на шею и хотел вскочить на нее, но шубы и сапоги были так тяжелы, что он сорвался. Тогда он встал на сани и хотел с саней сесть. Но сани покачнулись под его тяжестью, и он опять оборвался. Наконец в третий раз он подвинул лошадь к саням и, осторожно став на край их, добился-таки того, что лег брюхом поперек спины лошади. Полежав так, он посунулся вперед раз, два и, наконец, перекинул ногу через спину лошади и уселся, упираясь ступнями ног на долевой ремень шлеи. Толчок пошатнувшихся саней разбудил Никиту, и он приподнялся, и Василию Андреичу показалось, что он говорит что-то.

[¶30] ‘Listen to such fools as you! Am I to die like this for nothing?’ exclaimed Vasili Andreevich. And tucking the loose skirts of his fur coat in under his knees, he turned the horse and rode away from the sledge in the direction in which he thought the forest and the forester’s hut must be.

> Russian: — Слушай вас, дураков! Что ж, пропадать так, ни за что? — крикнул Василий Андреич и, подправляя под колена развевающиеся полы шубы, повернул лошадь и погнал ее прочь от саней по тому направлению, в котором он предполагал, что должен быть лес и сторожка.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/7/#p-N

[¶0] From the time he had covered himself with the sackcloth and seated himself behind the sledge, Nikita had not stirred. Like all those who live in touch with nature and have known want, he was patient and could wait for hours, even days, without growing restless or irritable. He heard his master call him, but did not answer because he did not want to move or talk. Though he still felt some warmth from the tea he had drunk and from his energetic struggle when clambering about in the snowdrift, he knew that this warmth would not last long and that he had no strength left to warm himself again by moving about, for he felt as tired as a horse when it stops and refuses to go further in spite of the whip, and its master sees that it must be fed before it can work again. The foot in the boot with a hole in it had already grown numb, and he could no longer feel his big toe. Besides that, his whole body began to feel colder and colder. The thought that he might, and very probably would, die that night occurred to him, but did not seem particularly unpleasant or dreadful. It did not seem particularly unpleasant, because his whole life had been not a continual holiday, but on the contrary an unceasing round of toil of which he was beginning to feel weary. And it did not seem particularly dreadful, because besides the masters he had served here, like Vasili Andreevich, he always felt himself dependent on the Chief Master, who had sent him into this life, and he knew that when dying he would still be in that Master’s power and would not be ill-used by Him. ‘It seems a pity to give up what one is used to and accustomed to. But there’s nothing to be done, I shall get used to the new things.’

> Russian: Никита, с тех пор как сел, покрывшись дерюжкой, за задком саней, сидел неподвижно. Он, как и все люди, живущие с природой и знающие нужду, был терпелив, и мог спокойно ждать часы, дни даже, не испытывая ни беспокойства, ни раздражения. Он слышал, как хозяин звал его, но не откликался, потому что не хотел шевелиться и откликаться. Хотя ему еще было тепло от выпитого чая и оттого, что он много двигался, лазяя по сугробам, он знал, что тепла этого хватит не надолго, а что согреваться движением он уже будет не в силах, потому что чувствовал себя так же усталым, как чувствует себя лошадь, когда она становится, не может, несмотря ни на какой кнут, итти дальше, и хозяин видит, что надо кормить, чтобы она вновь могла работать. Одна нога его в прорванном сапоге остыла, и он уже не чуял на ней большого пальца. И кроме того, всему телу его становилось всё холоднее и холоднее. Мысль о том, что он может и даже по всем вероятиям должен умереть в эту ночь, пришла ему, но мысль эта показалась ему ни особенно неприятной, ни особенно страшной. Не особенно неприятна показалась ему эта мысль потому, что вся его жизнь не была постоянным праздником, а, напротив, была неперестающей службой, от которой он начинал уставать. Не особенно же страшна была эта мысль потому, что, кроме тех хозяев, как Василий Андреич, которым он служил здесь, он чувствовал себя всегда в этой жизни в зависимости от главного хозяина, того, который послал его в эту жизнь, и знал, что и умирая он останется во власти этого же хозяина, а что хозяин этот не обидит. «Жаль бросать обжитое, привычное? Ну, да что же делать, и к новому привыкать надо».

[¶1] ‘Sins?’ he thought, and remembered his drunkenness, the money that had gone on drink, how he had offended his wife, his cursing, his neglect of church and of the fasts, and all the things the priest blamed him for at confession. ‘Of course they are sins. But then, did I take them on of myself? That’s evidently how God made me. Well, and the sins? Where am I to escape to?’

> Russian: «Грехи? — подумал он и вспомнил свое пьянство, пропитые деньги, обиды жене, ругательства, нехождение в церковь, несоблюдение постов и всё то, за что выговаривал ему поп на исповеди. — Известно, грехи. Да что же, разве я сам их на себя напустил? Таким, видно, меня бог сделал. Ну, и грехи! Куда ж денешься?»

[¶2] So at first he thought of what might happen to him that night, and then did not return to such thoughts but gave himself up to whatever recollections came into his head of themselves. Now he thought of Martha’s arrival, of the drunkenness among the workers and his own renunciation of drink, then of their present journey and of Taras’s house and the talk about the breaking-up of the family, then of his own lad, and of Mukhorty now sheltered under the drugget, and then of his master who made the sledge creak as he tossed about in it. ‘I expect you’re sorry yourself that you started out, dear man,’ he thought. ‘It would seem hard to leave a life such as his! It’s not like the likes of us.’ Then all these recollections began to grow confused and got mixed in his head, and he fell asleep.

> Russian: Так он подумал сначала о том, что может случиться с ним в эту ночь, и потом уже не возвращался к этим мыслям и отдался тем воспоминаниям, которые сами собой приходили ему в голову. То он вспоминал приезд Марфы, и пьянство рабочих, и свои отказы от вина, то теперешнюю поездку, и Тарасову избу, и разговоры о дележах, то о своем малом, и о Мухортом, который угреется теперь под попоной, то о хозяине, который скрипит теперь санями, ворочаясь в них. «Тоже, я чай, сердечный, сам не рад, что поехал, — думал он. — От такого житья помирать не хочется. Не то, что наш брат». И все эти воспоминания стали переплетаться, мешаться в его голове, и он заснул.

[¶3] But when Vasili Andreevich, getting on the horse, jerked the sledge, against the back of which Nikita was leaning, and it shifted away and hit him in the back with one of its runners, he awoke and had to change his position whether he liked it or not. Straightening his legs with difficulty and shaking the snow off them he got up, and an agonizing cold immediately penetrated his whole body. On making out what was happening he called to Vasili Andreevich to leave him the drugget which the horse no longer needed, so that he might wrap himself in it.

> Russian: Когда же Василий Андреич, садясь на лошадь, покачнул сани, и задок, на который Никита упирался спиной, совсем отдернулся и его полозом ударило в спину, он проснулся и волей-неволей принужден был изменить свое положение. С трудом выпрямляя ноги и осыпая с них снег, он поднялся, и тотчас же мучительный холод пронизал всё его тело. Поняв, в чем дело, он хотел, чтобы Василий Андреич оставил ему ненужное теперь для лошади веретье, чтобы укрыться им, и закричал ему об этом.

[¶4] But Vasili Andreevich did not stop, but disappeared amid the powdery snow.

> Russian: Но Василий Андреич не остановился и скрылся в снежной пыли.

[¶5] Left alone Nikita considered for a moment what he should do. He felt that he had not the strength to go off in search of a house. It was no longer possible to sit down in his old place--it was by now all filled with snow. He felt that he could not get warmer in the sledge either, for there was nothing to cover himself with, and his coat and sheepskin no longer warmed him at all. He felt as cold as though he had nothing on but a shirt. He became frightened. ‘Lord, heavenly Father!’ he muttered, and was comforted by the consciousness that he was not alone but that there was One who heard him and would not abandon him. He gave a deep sigh, and keeping the sackcloth over his head he got inside the sledge and lay down in the place where his master had been.

> Russian: Оставшись один, Никита задумался на минуту, что ему делать. Итти искать жилья он чувствовал себя не в силах. Сесть на старое место уже нельзя было, — оно всё было засыпано снегом. И в санях, он чувствовал, что не согреется, потому что ему нечем было покрыться, его же кафтан и шуба теперь совсем не грели его. Ему было так холодно, как будто он был в одной рубахе. Ему стало жутко. «Батюшка, отец небесный!» — проговорил он, и сознание того, что он не один, а кто-то слышит его и не оставит, успокоило его. Он глубоко вздохнул и, не снимая с головы дерюжки, влез в сани и лег в них на место хозяина.

[¶6] But he could not get warm in the sledge either. At first he shivered all over, then the shivering ceased and little by little he began to lose consciousness. He did not know whether he was dying or falling asleep, but felt equally prepared for the one as for the other.

> Russian: Но и в санях он никак не мог согреться. Сначала он дрожал всем телом, потом дрожь прошла, и он понемногу стал терять сознание. Умирал он или засыпал — он не знал, но чувствовал себя одинаково готовым на то и на другое.

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/8/#p-N

[¶0] Meanwhile Vasili Andreevich, with his feet and the ends of the reins, urged the horse on in the direction in which for some reason he expected the forest and forester’s hut to be. The snow covered his eyes and the wind seemed intent on stopping him, but bending forward and constantly lapping his coat over and pushing it between himself and the cold harness pad which prevented him from sitting properly, he kept urging the horse on. Mukhorty ambled on obediently though with difficulty, in the direction in which he was driven.

> Russian: Между тем Василий Андреич и ногами и концами повода гнал лошадь туда, где он почему-то предположил лес и сторожку. Снег слепил ему глаза, а ветер, казалось, хотел остановить его, но он, нагнувшись вперед и беспрестанно запахивая шубу и подвертывая ее между собой и мешавшей ему сидеть холодной седелкой, не переставая гнал лошадь. Лошадь хотя с трудом, но покорно шла иноходью туда, куда он посылал ее.

[¶1] Vasili Andreevich rode for about five minutes straight ahead, as he thought, seeing nothing but the horse’s head and the white waste, and hearing only the whistle of the wind about the horse’s ears and his coat collar.

> Russian: Минут пять он ехал, как ему казалось, всё прямо, ничего не видя, кроме головы лошади и белой пустыни, и ничего не слыша, кроме свиста ветра около ушей лошади и воротника своей шубы.

[¶2] Suddenly a dark patch showed up in front of him. His heart beat with joy, and he rode towards the object, already seeing in imagination the walls of village houses. But the dark patch was not stationary, it kept moving; and it was not a village but some tall stalks of wormwood sticking up through the snow on the boundary between two fields, and desperately tossing about under the pressure of the wind which beat it all to one side and whistled through it. The sight of that wormwood tormented by the pitiless wind made Vasili Andreevich shudder, he knew not why, and he hurriedly began urging the horse on, not noticing that when riding up to the wormwood he had quite changed his direction and was now heading the opposite way, though still imagining that he was riding towards where the hut should be. But the horse kept making towards the right, and Vasili Andreevich kept guiding it to the left.

> Russian: Вдруг перед ним зачернелось что-то. Сердце радостно забилось в нем, и он поехал на это черное, уже видя в нем стены домов деревни. Но черное это было не неподвижно, а всё шевелилось, и было не деревня, а выросший на меже высокий чернобыльник, торчавший из-под снега и отчаянно мотавшийся под напором гнувшего его всё в одну сторону и свистевшего в нем ветра. И почему-то вид этого чернобыльника, мучимого немилосердным ветром, заставил содрогнуться Василия Андреича, и он поспешно стал погонять лошадь, не замечая того, что, подъезжая к чернобыльнику, он совершенно изменил прежнее направление и теперь гнал лошадь совсем уже в другую сторону, все-таки воображая, что он едет в ту сторону, где должна была быть сторожка. Но лошадь всё воротила вправо, и потому он всё время сворачивал ее влево.

[¶3] Again something dark appeared in front of him. Again he rejoiced, convinced that now it was certainly a village. But once more it was the same boundary line overgrown with wormwood, once more the same wormwood desperately tossed by the wind and carrying unreasoning terror to his heart. But its being the same wormwood was not all, for beside it there was a horse’s track partly snowed over. Vasili Andreevich stopped, stooped down and looked carefully. It was a horse-track only partially covered with snow, and could be none but his own horse’s hoofprints. He had evidently gone round in a small circle. ‘I shall perish like that!’ he thought, and not to give way to his terror he urged on the horse still more, peering into the snowy darkness in which he saw only flitting and fitful points of light. Once he thought he heard the barking of dogs or the howling of wolves, but the sounds were so faint and indistinct that he did not know whether he heard them or merely imagined them, and he stopped and began to listen intently.

> Russian: Опять впереди его зачернело что-то. Он обрадовался, уверенный, что теперь это уже наверное деревня. Но это была опять межа, поросшая чернобыльником. Опять так же отчаянно трепался сухой бурьян, наводя почему-то страх на Василия Андреича. Но мало того, что это был такой же бурьян, — подле него шел конный, заносимый ветром след. Василий Андреич остановился, нагнулся, пригляделся; это был лошадиный, слегка занесенный след и не мог быть ничей иной, как его собственный. Он, очевидно, кружился, и на небольшом пространстве. «Пропаду я так!» — подумал он, но, чтобы не поддаваться страху, он еще усиленнее стал погонять лошадь, вглядываясь в белую снежную мглу, в которой ему показывались как будто светящиеся точки, тотчас же исчезавшие, как только он вглядывался в них. Раз ему показалось, что он слышит лай собак или вой волков, но звуки эти были так слабы и неопределенны, что он не знал, слышит ли он что, или это только чудится ему, и он, остановившись, стал напряженно прислушиваться.

[¶4] Suddenly some terrible, deafening cry resounded near his ears, and everything shivered and shook under him. He seized Mukhorty’s neck, but that too was shaking all over and the terrible cry grew still more frightful. For some seconds Vasili Andreevich could not collect himself or understand what was happening. It was only that Mukhorty, whether to encourage himself or to call for help, had neighed loudly and resonantly. ‘Ugh, you wretch! How you frightened me, damn you!’ thought Vasili Andreevich. But even when he understood the cause of his terror he could not shake it off.

> Russian: Вдруг какой-то страшный, оглушающий крик раздался около его ушей, и всё задрожало и затрепетало под ним. Василий Андреич схватился за шею лошади, но и шея лошади вся тряслась, и страшный крик стал еще ужаснее. Несколько секунд Василий Андреич не мог опомниться и понять, что случилось. А случилось только то, что Мухортый, ободряя ли себя, или призывая кого на помощь, заржал своим громким, заливистым голосом. «Тьфу ты пропасть! напугал как, проклятый!» — сказал себе Василий Андреич. Но и поняв истинную причину страха, он не мог уже разогнать его.

[¶5] ‘I must calm myself and think things over,’ he said to himself, but yet he could not stop, and continued to urge the horse on, without noticing that he was now going with the wind instead of against it. His body, especially between his legs where it touched the pad of the harness and was not covered by his overcoats, was getting painfully cold, especially when the horse walked slowly. His legs and arms trembled and his breathing came fast. He saw himself perishing amid this dreadful snowy waste, and could see no means of escape.

> Russian: «Надо одуматься, остепениться», — говорил он себе и вместе с тем не мог удержаться и всё гнал лошадь, не замечая того, что он ехал теперь уже по ветру, а не против него. Тело его, особенно в шагу, где оно было открыто и касалось седелки, зябло и болело, руки и ноги его дрожали, и дыхание было прерывисто. Он видит, что пропадает среди этой ужасной снежной пустыни, и не видит никакого средства спасения.

[¶6] Suddenly the horse under him tumbled into something and, sinking into a snow-drift, began to plunge and fell on his side. Vasili Andreevich jumped off, and in so doing dragged to one side the breechband on which his foot was resting, and twisted round the pad to which he held as he dismounted. As soon as he had jumped off, the horse struggled to his feet, plunged forward, gave one leap and another, neighed again, and dragging the drugget and the breechband after him, disappeared, leaving Vasili Andreevich alone on the snow-drift. The latter pressed on after the horse, but the snow lay so deep and his coats were so heavy that, sinking above his knees at each step, he stopped breathless after taking not more than twenty steps. ‘The copse, the oxen, the lease-hold, the shop, the tavern, the house with the iron-roofed barn, and my heir,’ thought he. ‘How can I leave all that? What does this mean? It cannot be!’ These thoughts flashed through his mind. Then he thought of the wormwood tossed by the wind, which he had twice ridden past, and he was seized with such terror that he did not believe in the reality of what was happening to him. ‘Can this be a dream?’ he thought, and tried to wake up but could not. It was real snow that lashed his face and covered him and chilled his right hand from which he had lost the glove, and this was a real desert in which he was now left alone like that wormwood, awaiting an inevitable, speedy, and meaningless death.

> Russian: Вдруг лошадь куда-то ухнула под ним и, завязши в сугробе, стала биться и падать на бок. Василий Андреич соскочил с нее, при соскакивании сдернув на бок шлею, на которую опиралась его нога, и свернув седелку, за которую держался, соскакивая. Как только Василий Андреич соскочил с нее, лошадь справилась, рванулась вперед, сделала прыжок, другой и, опять заржавши и таща за собой волочившееся веретье и шлею, скрылась из вида, оставив Василия Андреича одного в сугробе. Василий Андреич бросился за нею, но снег был так глубок, и шубы на нем так тяжелы, что, увязая каждой ногой выше колена, он, сделав не более 20 шагов, запыхался и остановился. «Роща, валухи, аренда, лавка, кабаки, железом крытый дом и амбар, наследник, — подумал он, — как же это всё останется? Что ж это такое? Не может быть!» — мелькнуло у него в голове. И почему-то ему вспомнился мотавшийся от ветра чернобыльник, мимо которого он проезжал два раза, и на него нашел такой ужас, что он не верил в действительность того, что с ним было. Он подумал: «Не во сне ли всё это?» — и хотел проснуться, но просыпаться некуда было. Это был действительный снег, который хлестал ему в лицо и засыпал его и холодил его правую руку, с которой он потерял перчатку, и это была действительная пустыня, та, в которой он теперь оставался один, как тот чернобыльник, ожидая неминуемой, скорой и бессмысленной смерти.

[¶7] ‘Queen of Heaven! Holy Father Nicholas, teacher of temperance!’ he thought, recalling the service of the day before and the holy icon with its black face and gilt frame, and the tapers which he sold to be set before that icon and which were almost immediately brought back to him scarcely burnt at all, and which he put away in the store-chest. He began to pray to that same Nicholas the Wonder-Worker to save him, promising him a thanksgiving service and some candles. But he clearly and indubitably realized that the icon, its frame, the candles, the priest, and the thanksgiving service, though very important and necessary in church, could do nothing for him here, and that there was and could be no connexion between those candles and services and his present disastrous plight. ‘I must not despair,’ he thought. ‘I must follow the horse’s track before it is snowed under. He will lead me out, or I may even catch him. Only I must not hurry, or I shall stick fast and be more lost than ever.’ But in spite of his resolution to go quietly, he rushed forward and even ran, continually falling, getting up and falling again. The horse’s track was already hardly visible in places where the snow did not lie deep. ‘I am lost!’ thought Vasili Andreevich. ‘I shall lose the track and not catch the horse.’ But at that moment he saw something black. It was Mukhorty, and not only Mukhorty, but the sledge with the shafts and the kerchief. Mukhorty, with the sacking and the breechband twisted round to one side, was standing not in his former place but nearer to the shafts, shaking his head which the reins he was stepping on drew downwards. It turned out that Vasili Andreevich had sunk in the same ravine Nikita had previously fallen into, and that Mukhorty had been bringing him back to the sledge and he had got off his back no more than fifty paces from where the sledge was.

> Russian: «Царица небесная, святителю отче Миколае, воздержания учителю», — вспомнил он вчерашние молебны и образ с черным ликом в золотой ризе и свечи, которые он продавал к этому образу и которые тотчас приносили ему назад, и которые он, чуть обгоревшие, прятал в ящик. И он стал просить этого самого Николая-чудотворца, чтобы он спас его, обещал ему молебен и свечи. Но тут же он ясно, несомненно понял, что этот лик, риза, свечи, священник, молебны, — всё это было очень важно и нужно там, в церкви, но что здесь они ничего не могли сделать ему, что между этими свечами и молебнами и его бедственным теперешним положением нет и не может быть никакой связи. «Надо не унывать», — подумал он. — «Надо итти по следам лошади, а то и те занесет, — пришло ему в голову. — Она выведет, а то и поймаю. Только не торопиться, а то зарьяешь и хуже пропадешь». Но, несмотря на намерение итти тихо, он бросился вперед и бежал, беспрестанно падая, поднимаясь и опять падая. След лошади уже становился чуть заметен в тех местах, где снег был неглубок. «Пропал я, — подумал Василий Андреич, — потеряю и след, и лошади не догоню». Но в ту же минуту, взглянув вперед, он увидал что-то черное. Это был Мухортый и не только один Мухортый, но и сани и оглобли с платком. Мухортый со сбитой на бок шлеей и веретьем стоял теперь не на прежнем месте, а ближе к оглоблям, и мотал головой, которую заступленный повод притягивал ему книзу. Оказалось, что завяз Василий Андреич в той самой лощине, в которой они завязли еще с Никитой, что лошадь везла его назад к саням, и что соскочил он с нее не больше 50 шагов от того места, где были сани.

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/9/#p-N

[¶0] Having stumbled back to the sledge Vasili Andreevich caught hold of it and for a long time stood motionless, trying to calm himself and recover his breath. Nikita was not in his former place, but something, already covered with snow, was lying in the sledge and Vasili Andreevich concluded that this was Nikita. His terror had now quite left him, and if he felt any fear it was lest the dreadful terror should return that he had experienced when on the horse and especially when he was left alone in the snow-drift. At any cost he had to avoid that terror, and to keep it away he must do something--occupy himself with something. And the first thing he did was to turn his back to the wind and open his fur coat. Then, as soon as he recovered his breath a little, he shook the snow out of his boots and out of his left-hand glove (the right-hand glove was hopelessly lost and by this time probably lying somewhere under a dozen inches of snow); then as was his custom when going out of his shop to buy grain from the peasants, he pulled his girdle low down and tightened it and prepared for action. The first thing that occurred to him was to free Mukhorty’s leg from the rein. Having done that, and tethered him to the iron cramp at the front of the sledge where he had been before, he was going round the horse’s quarters to put the breechband and pad straight and cover him with the cloth, but at that moment he noticed that something was moving in the sledge and Nikita’s head rose up out of the snow that covered it. Nikita, who was half frozen, rose with great difficulty and sat up, moving his hand before his nose in a strange manner just as if he were driving away flies. He waved his hand and said something, and seemed to Vasili Andreevich to be calling him. Vasili Andreevich left the cloth unadjusted and went up to the sledge.

> Russian: Довалившись до саней, Василий Андреич схватился за них и долго стоял так неподвижно, стараясь успокоиться и отдышаться. На прежнем месте Никиты не было, но в санях лежало что-то, занесенное уже снегом, и Василий Андреич догадался, что это был Никита. Страх Василия Андреича теперь совершенно прошел, и если он боялся чего, то только того ужасного состояния страха, который он испытал на лошади и в особенности тогда, когда один остался в сугробе. Надо было во что бы то ни стало не допустить до себя этот страх, а чтобы не допустить его, надо было делать что-нибудь, чем-нибудь заняться. И потому первое, что он сделал, было то, что он, став задом к ветру, распустил шубу. Потом, как только он немного отдышался, он вытряхнул снег из сапог, из левой перчатки, правая была безнадежно потеряна и, должно быть, уже где-нибудь на две четверти под снегом; потом он вновь туго и низко, как он подтягивался, когда выходил из лавки покупать с возов привозимый мужиками хлеб, затянулся кушаком и приготовился к деятельности. Первое дело, которое представилось ему, было то, чтобы выпростать ногу лошади. Василий Андреич и сделал это и, освободив повод, привязал Мухортого опять к железной скобе у передка к старому месту и стал заходить сзади лошади, чтобы оправить на ней шлею, седелку и веретье; — но в это время он увидал, что в санях зашевелилось что-то, и из-под снега, которым она была засыпана, поднялась голова Никиты. Очевидно, с большим усилием, замерзавший уже Никита приподнялся и сел и как-то странно, точно отгоняя мух, махая перед носом рукой. Он махал рукой и говорил что-то, как показалось Василию Андреичу, призывая его. Василий Андреич оставил веретье, не поправив его, и подошел к саням.

[¶1] ‘What is it?’ he asked. ‘What are you saying?’

> Russian: — Чего ты? — спросил он. — Чего говоришь?

[¶2] ‘I’m dy... ing, that’s what,’ said Nikita brokenly and with difficulty. ‘Give what is owing to me to my lad, or to my wife, no matter.’

> Russian: — Поми-ми-мираю я, вот что, — с трудом, прерывистым голосом выговорил Никита. — Зажитое малому отдай али бабе, всё равно.

[¶3] ‘Why, are you really frozen?’ asked Vasili Andreevich.

> Russian: — А что ж, аль зазяб? — спросил Василий Андреич.

[¶4] ‘I feel it’s my death. Forgive me for Christ’s sake...’ said Nikita in a tearful voice, continuing to wave his hand before his face as if driving away flies.

> Russian: — Чую, смерть моя... прости, Христа ради... — сказал Никита плачущим голосом, всё продолжая, точно обмахивая мух, махать перед лицом руками.

[¶5] Vasili Andreevich stood silent and motionless for half a minute. Then suddenly, with the same resolution with which he used to strike hands when making a good purchase, he took a step back and turning up his sleeves began raking the snow off Nikita and out of the sledge. Having done this he hurriedly undid his girdle, opened out his fur coat, and having pushed Nikita down, lay down on top of him, covering him not only with his fur coat but with the whole of his body, which glowed with warmth. After pushing the skirts of his coat between Nikita and the sides of the sledge, and holding down its hem with his knees, Vasili Andreevich lay like that face down, with his head pressed against the front of the sledge. Here he no longer heard the horse’s movements or the whistling of the wind, but only Nikita’s breathing. At first and for a long time Nikita lay motionless, then he sighed deeply and moved.

> Russian: Василий Андреич с полминуты постоял молча и неподвижно, потом вдруг с той же решительностью, с которой он ударял по рукам при выгодной покупке, он отступил шаг назад, засучив рукава шубы, и обеими руками принялся выгребать снег с Никиты и из саней. Выгребши снег, Василий Андреич поспешно распоясался, расправил шубу и, толкнув Никиту, лег на него, покрывая его не только своей шубой, но и всем своим теплым, разгоряченным телом. Заправив руками полы шубы между лубком саней и Никитой и коленками ног прихватив ее подол, Василий Андреич лежал так ничком, упершись головой в лубок передка, и теперь уже не слышал ни движения лошади, ни свиста бури, а только прислушивался к дыханию Никиты. Никита сначала долго лежал неподвижно, потом громко вздохнул и пошевелился.

[¶6] ‘There, and you say you are dying! Lie still and get warm, that’s our way...’ began Vasili Andreevich.

> Russian: — А вот то-то, а ты говоришь — помираешь. Лежи, грейся, мы вот как... — начал было Василий Андреич.

[¶7] But to his great surprise he could say no more, for tears came to his eyes and his lower jaw began to quiver rapidly. He stopped speaking and only gulped down the risings in his throat. ‘Seems I was badly frightened and have gone quite weak,’ he thought. But this weakness was not only unpleasant, but gave him a peculiar joy such as he had never felt before.

> Russian: Но дальше он, к своему великому удивлению, не мог говорить, потому что слезы ему выступили на глаза и нижняя челюсть быстро запрыгала. Он перестал говорить и только глотал то, что подступало ему к горлу. «Настращался я, видно, ослаб вовсе», — подумал он на себя. Но слабость эта его не только не была ему неприятна, но доставляла ему какую-то особенную, не испытанную еще никогда радость.

[¶8] ‘That’s our way!’ he said to himself, experiencing a strange and solemn tenderness. He lay like that for a long time, wiping his eyes on the fur of his coat and tucking under his knee the right skirt, which the wind kept turning up.

> Russian: «Мы вот как», — говорил он себе, испытывая какое-то особенное торжественное умиление. Довольно долго он лежал так молча, вытирая глаза о мех шубы и подбирая под колена всё заворачиваемую ветром правую полу шубы.

[¶9] But he longed so passionately to tell somebody of his joyful condition that he said: ‘Nikita!’

> Russian: Но ему так страстно захотелось сказать кому-нибудь про свое радостное состояние. — Микита! — сказал он.

[¶10] ‘It’s comfortable, warm!’ came a voice from beneath.

> Russian: — Хорошо, тепло, — откликнулось ему снизу.

[¶11] ‘There, you see, friend, I was going to perish. And you would have been frozen, and I should have...’

> Russian: — Так-то, брат, пропал было я. И ты бы замерз, и я бы...

[¶12] But again his jaws began to quiver and his eyes to fill with tears, and he could say no more.

> Russian: Но тут опять у него задрожали скулы, и глаза его опять наполнились слезами, и он не мог дальше говорить.

[¶13] ‘Well, never mind,’ he thought. ‘I know about myself what I know.’

> Russian: «Ну, ничего, — подумал он. — Я сам про себя знаю, что знаю».

[¶14] He remained silent and lay like that for a long time.

> Russian: И он замолк. Так он лежал долго.

[¶15] Nikita kept him warm from below and his fur coats from above. Only his hands, with which he kept his coat-skirts down round Nikita’s sides, and his legs which the wind kept uncovering, began to freeze, especially his right hand which had no glove. But he did not think of his legs or of his hands but only of how to warm the peasant who was lying under him. He looked out several times at Mukhorty and could see that his back was uncovered and the drugget and breeching lying on the snow, and that he ought to get up and cover him, but he could not bring himself to leave Nikita and disturb even for a moment the joyous condition he was in. He no longer felt any kind of terror.

> Russian: Ему было тепло снизу от Никиты, тепло и сверху от шубы; только руки, которыми он придерживал полы шубы по бокам Никиты, и ноги, с которых ветер беспрестанно сворачивал шубу, начинали зябнуть. Особенно зябла правая рука без перчатки. Но он не думал ни о своих ногах, ни о руках, а думал только о том, как бы отогреть лежащего под собой мужика. Несколько раз он взглядывал на лошадь и видел, что спина ее раскрыта и веретье с шлеею лежат на снегу, что надо бы встать и покрыть лошадь, но он не мог решиться ни на минуту оставить Никиту и нарушить то радостное состояние, в котором он находился. Страха он теперь не испытывал никакого.

[¶16] ‘No fear, we shan’t lose him this time!’ he said to himself, referring to his getting the peasant warm with the same boastfulness with which he spoke of his buying and selling.

> Russian: «Небось, не вывернется», — говорил он сам себе про то, что он отогреет мужика, с тем же хвастовством, с которым он говорил про свои покупки и продажи.

[¶17] Vasili Andreevich lay in that way for one hour, another, and a third, but he was unconscious of the passage of time. At first impressions of the snow-storm, the sledge-shafts, and the horse with the shaft-bow shaking before his eyes, kept passing through his mind, then he remembered Nikita lying under him, then recollections of the festival, his wife, the police-officer, and the box of candles, began to mingle with these; then again Nikita, this time lying under that box, then the peasants, customers and traders, and the white walls of his house with its iron roof with Nikita lying underneath, presented themselves to his imagination. Afterwards all these impressions blended into one nothingness. As the colours of the rainbow unite into one white light, so all these different impressions mingled into one, and he fell asleep. For a long time he slept without dreaming, but just before dawn the visions recommenced. It seemed to him that he was standing by the box of tapers and that Tikhon’s wife was asking for a five kopek taper for the Church fete. He wished to take one out and give it to her, but his hands would not lift, being held tight in his pockets. He wanted to walk round the box but his feet would not move and his new clean goloshes had grown to the stone floor, and he could neither lift them nor get his feet out of the goloshes. Then the taper-box was no longer a box but a bed, and suddenly Vasili Andreevich saw himself lying in his bed at home. He was lying in his bed and could not get up. Yet it was necessary for him to get up because Ivan Matveich, the police-officer, would soon call for him and he had to go with him--either to bargain for the forest or to put Mukhorty’s breeching straight. He asked his wife: ‘Nikolaevna, hasn’t he come yet?’ ‘No, he hasn’t,’ she replied. He heard someone drive up to the front steps. ‘It must be him.’ ‘No, he’s gone past.’ ‘Nikolaevna! I say, Nikolaevna, isn’t he here yet?’ ‘No.’ He was still lying on his bed and could not get up, but was always waiting. And this waiting was uncanny and yet joyful. Then suddenly his joy was completed. He whom he was expecting came; not Ivan Matveich the police-officer, but someone else--yet it was he whom he had been waiting for. He came and called him; and it was he who had called him and told him to lie down on Nikita. And Vasili Andreevich was glad that that one had come for him. ‘I’m coming!’ he cried joyfully, and that cry awoke him, but woke him up not at all the same person he had been when he fell asleep. He tried to get up but could not, tried to move his arm and could not, to move his leg and also could not, to turn his head and could not. He was surprised but not at all disturbed by this. He understood that this was death, and was not at all disturbed by that either. He remembered that Nikita was lying under him and that he had got warm and was alive, and it seemed to him that he was Nikita and Nikita was he, and that his life was not in himself but in Nikita. He strained his ears and heard Nikita breathing and even slightly snoring. ‘Nikita is alive, so I too am alive!’ he said to himself triumphantly.

> Russian: Так полежал Василий Андреич час и другой и третий, но он не видал, как проходило время. Сначала в воображении его носились впечатления метели, оглобель и лошади под дугой, трясущихся перед глазами, и вспоминалось о Никите, лежащем под ним; потом стали примешиваться воспоминания о празднике, жене, становом, свечном ящике и опять о Никите, лежащем под этим ящиком; потом стали представляться мужики, продающие и покупающие, и белые стены, и дома, крытые железом, под которыми лежал Никита; потом всё это смешалось, одно вошло в другое, и, как цвета радуги, соединяющиеся в один белый свет, все разные впечатления сошлись в одно ничто, и он заснул. Он спал долго, без снов, но перед рассветом опять появились сновидения. Представилось ему, что стоит он будто у свечного ящика и Тихонова баба требует у него пятикопеечную свечу к празднику, и он хочет взять свечу и дать ей, но руки не поднимаются, а зажаты в карманах. Хочет он обойти ящик, и ноги не движутся, а калоши, новые, чищенные, приросли к каменному полу, и их не поднимешь и из них не вынешь. И вдруг свечной ящик становится не свечным ящиком, а постелью, и Василий Андреич видит себя лежащим на брюхе на свечном ящике, то есть на своей постели, в своем доме. И лежит он на постели и не может встать, а встать ему надо, потому что сейчас зайдет за ним Иван Матвеич, становой, и с Иваном Матвеичем надо итти либо торговать рощу, либо поправить шлею на Мухортом. И спрашивает он у жены: «Что же, Миколавна, не заходил?» — «Нет, — говорит, — не заходил». И слышит он, что подъезжает кто-то к крыльцу. Должно, он. Нет, мимо. — «Миколавна, а Миколавна, что ж, всё нету?» — «Нету». — И он лежит на постели и всё не может встать, и всё ждет, и ожидание это и жутко и радостно. И вдруг радость совершается: приходит тот, кого он ждал, и это уж не Иван Матвеич, становой, а кто-то другой, но тот самый, кого он ждет. Он пришел и зовет его, и этот, тот, кто зовет его, тот самый, который кликнул его и велел ему лечь на Никиту. И Василий Андреич рад, что этот кто-то пришел за ним. «Иду!» — кричит он радостно, и крик этот будит его. И он просыпается, но просыпается совсем уже не тем, каким он заснул. Он хочет встать — и не может, хочет двинуть рукой — не может, ногой — тоже не может. Хочет повернуть головой — и того не может. И он удивляется; но нисколько не огорчается этим. Он понимает, что это смерть, и нисколько не огорчается и этим. И он вспоминает, что Никита лежит под ним и что он угрелся и жив, и ему кажется, что он — Никита, а Никита — он, и что жизнь его не в нем самом, а в Никите. Он напрягает слух и слышит дыханье, даже слабый храп Никиты. «Жив Никита, значит жив и я», — с торжеством говорит он себе.

[¶18] And he remembered his money, his shop, his house, the buying and selling, and Mironov’s millions, and it was hard for him to understand why that man, called Vasili Brekhunov, had troubled himself with all those things with which he had been troubled. ‘Well, it was because he did not know what the real thing was,’ he thought, concerning that Vasili Brekhunov. ‘He did not know, but now I know and know for sure. Now I know!’ And again he heard the voice of the one who had called him before. ‘I’m coming! Coming!’ he responded gladly, and his whole being was filled with joyful emotion. He felt himself free and that nothing could hold him back any longer.

> Russian: И он вспоминает про деньги, про лавку, дом, покупки, продажи и миллионы Мироновых; ему трудно понять, зачем этот человек, которого звали Василием Брехуновым, занимался всем тем, чем он занимался. «Что ж, ведь он не знал, в чем дело, — думает он про Василья Брехунова. — Не знал, так теперь знаю. Теперь уж без ошибки. Теперь знаю». И опять слышит он зов того, кто уже окликал его. «Иду, иду!» — радостно, умиленно говорит всё существо его. И он чувствует, что он свободен, и ничто уж больше не держит его.

[¶19] After that Vasili Andreevich neither saw, heard, nor felt anything more in this world.

> Russian: И больше уже ничего не видел и не слышал и не чувствовал в этом мире Василий Андреич.

[¶20] All around the snow still eddied. The same whirlwinds of snow circled about, covering the dead Vasili Andreevich’s fur coat, the shivering Mukhorty, the sledge, now scarcely to be seen, and Nikita lying at the bottom of it, kept warm beneath his dead master.

> Russian: Кругом всё так же курило. Те же вихри снега крутились, засыпали шубу мертвого Василия Андреича, и всего трясущегося Мухортого, и чуть видные уже сани, и в глубине их лежащего под мертвым уже хозяином угревшегося Никиту.

## 10. Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/10/#p-N

[¶0] Nikita awoke before daybreak. He was aroused by the cold that had begun to creep down his back. He had dreamt that he was coming from the mill with a load of his master’s flour and when crossing the stream had missed the bridge and let the cart get stuck. And he saw that he had crawled under the cart and was trying to lift it by arching his back. But strange to say the cart did not move, it stuck to his back and he could neither lift it nor get out from under it. It was crushing the whole of his loins. And how cold it felt! Evidently he must crawl out. ‘Have done!’ he exclaimed to whoever was pressing the cart down on him. ‘Take out the sacks!’ But the cart pressed down colder and colder, and then he heard a strange knocking, awoke completely, and remembered everything. The cold cart was his dead and frozen master lying upon him. And the knock was produced by Mukhorty, who had twice struck the sledge with his hoof.

> Russian: Пред утром проснулся Никита. Разбудил его опять начавший пробирать его спину холод. Приснилось ему, что он едет с мельницы с возом хозяйской муки и, переезжая ручей, взял мимо моста и завязил воз. И видит он, что он подлез под воз и поднимает его, расправляя спину. Но удивительное дело! Воз не двигается и прилип ему к спине, и он не может ни поднять воза, ни уйти из-под него. Всю поясницу раздавило. Да и холодный же! Видно, вылезать надо. «Да будет, — говорит он кому-то тому, кто давит ему возом спину. — Вынимай мешки!» Но воз всё холоднее и холоднее давит его, и вдруг стукает что-то особенное, и он просыпается совсем и вспоминает всё. Холодный воз — это мертвый замерзший хозяин, лежащий на нем. А стукнул — это Мухортый, ударивший два раза копытом о сани.

[¶1] ‘Andreevich! Eh, Andreevich!’ Nikita called cautiously, beginning to realize the truth, and straightening his back. But Vasili Andreevich did not answer and his stomach and legs were stiff and cold and heavy like iron weights.

> Russian: — Андреич, а Андреич! — осторожно, уже предчувствуя истину, окликает Никита хозяина, напруживая спину. Но Андреич не отзывается, и брюхо его и ноги — крепкие и холодные и тяжелые, как гири.

[¶2] ‘He must have died! May the Kingdom of Heaven be his!’ thought Nikita.

> Russian: «Кончился, должно. Царство небесное!» — думает Никита.

[¶3] He turned his head, dug with his hand through the snow about him and opened his eyes. It was daylight; the wind was whistling as before between the shafts, and the snow was falling in the same way, except that it was no longer driving against the frame of the sledge but silently covered both sledge and horse deeper and deeper, and neither the horse’s movements nor his breathing were any longer to be heard. ‘He must have frozen too,’ thought Nikita of Mukhorty, and indeed those hoof knocks against the sledge, which had awakened Nikita, were the last efforts the already numbed Mukhorty had made to keep on his feet before dying.

> Russian: Он повертывает голову, прокапывает перед собою снег рукою и открывает глаза. Светло; так же свистит ветер в оглоблях, и так же сыплется снег, с тою только разницею, что уже не стегает о лубок саней, а беззвучно засыпает сани и лошадь всё выше и выше, и ни движенья, ни дыханья лошади не слышно больше. «Замерз, должно, и он», — думает Никита про Мухортого. И действительно, те удары копыт о сани, которые разбудили Никиту, были предсмертные усилия удержаться на ногах уже совсем застывшего Мухортого.

[¶4] ‘O Lord God, it seems Thou art calling me too!’ said Nikita. ‘Thy Holy Will be done. But it’s uncanny.... Still, a man can’t die twice and must die once. If only it would come soon!’ And he again drew in his head, closed his eyes, and became unconscious, fully convinced that now he was certainly and finally dying.

> Russian: «Господи, батюшка, видно и меня зовешь, — говорит себе Никита. — Твоя святая воля. А жутко. Ну, да двух смертей не бывать, а одной не миновать. Только поскорее бы...» И он опять прячет руку, закрывая глаза, и забывается, вполне уверенный, что теперь он уже наверное и совсем умирает.

[¶5] It was not till noon that day that peasants dug Vasili Andreevich and Nikita out of the snow with their shovels, not more than seventy yards from the road and less than half a mile from the village.

> Russian: Уже в обед на другой день мужики откопали лопатами Василия Андреича и Никиту в 30 саженях от дороги и в полуверсте от деревни.

[¶6] The snow had hidden the sledge, but the shafts and the kerchief tied to them were still visible. Mukhorty, buried up to his belly in snow, with the breeching and drugget hanging down, stood all white, his dead head pressed against his frozen throat: icicles hung from his nostrils, his eyes were covered with hoar-frost as though filled with tears, and he had grown so thin in that one night that he was nothing but skin and bone. Vasili Andreevich was stiff as a frozen carcass, and when they rolled him off Nikita his legs remained apart and his arms stretched out as they had been. His bulging hawk eyes were frozen, and his open mouth under his clipped moustache was full of snow. But Nikita though chilled through was still alive. When he had been brought to, he felt sure that he was already dead and that what was taking place with him was no longer happening in this world but in the next. When he heard the peasants shouting as they dug him out and rolled the frozen body of Vasili Andreevich from off him, he was at first surprised that in the other world peasants should be shouting in the same old way and had the same kind of body, and then when he realized that he was still in this world he was sorry rather than glad, especially when he found that the toes on both his feet were frozen.

> Russian: Снег нанесло выше саней, но оглобли и платок на них были еще видны. Мухортый по брюхо в снегу с сбившимися со спины шлеей и веретьем стоял весь белый, прижав мертвую голову к закостенелому кадыку; ноздри обмерзли сосульками, глаза заиндевели и тоже обмерзли точно слезами. Он исхудал в одну ночь так, что остались на нем только кости да кожа. Василий Андреич застыл, как мороженая туша, и как были у него расставлены ноги, так, раскорячившись, его и отвалили с Никиты. Ястребиные выпуклые глаза его обмерзли, и раскрытый рот его под подстриженными усами был набит снегом. Никита же был жив, хотя и весь обмороженный. Когда Никиту разбудили, он был уверен, что теперь он уже умер, и что то, что с ним теперь делается, происходит уже не на этом, а на том свете. Но когда он услыхал кричащих мужиков, откапывавших его и сваливавших с него закоченевшего Василия Андреича, он сначала удивился, что на том свете так же кричат мужики и такое же тело, но когда понял, что он еще здесь, на этом свете, он скорее огорчился этим, чем обрадовался, особенно когда почувствовал, что у него пальцы на обеих ногах отморожены.

[¶7] Nikita lay in hospital for two months. They cut off three of his toes, but the others recovered so that he was still able to work and went on living for another twenty years, first as a farm-labourer, then in his old age as a watchman. He died at home as he had wished, only this year, under the icons with a lighted taper in his hands. Before he died he asked his wife’s forgiveness and forgave her for the cooper. He also took leave of his son and grandchildren, and died sincerely glad that he was relieving his son and daughter-in-law of the burden of having to feed him, and that he was now really passing from this life of which he was weary into that other life which every year and every hour grew clearer and more desirable to him. Whether he is better or worse off there where he awoke after his death, whether he was disappointed or found there what he expected, we shall all soon learn.

> Russian: Пролежал Никита в больнице два месяца. Три пальца ему отняли, а остальные зажили, так что он мог работать, и еще двадцать лет продолжал жить — сначала в работниках, а потом, под старость, в караульщиках. Помер он только в нынешнем году дома, как желал, под святыми и с зажженной восковой свечкой в руках. Перед смертью он просил прощенья у своей старухи и простил ее за бондаря; простился и с малым и с внучатами и умер, истинно радуясь тому, что избавляет своей смертью сына и сноху от обузы лишнего хлеба и сам уже по-настоящему переходит из этой наскучившей ему жизни в ту иную жизнь, которая с каждым годом и часом становилась ему всё понятнее и заманчивее. Лучше или хуже ему там, где он, после этой настоящей смерти, проснулся? разочаровался ли он, или нашел там то самое, что ожидал? — мы все скоро узнаем.